Письма к Е. А. Ген (Веселовской)

ПИСЬМА ВЕСЕЛОВСКОГО К Е. А. ГЕН (ВЕСЕЛОВСКОЙ)

Публикация Е. В. Свиясова

Значительная часть сохранившейся переписки Веселовского относится к годам, когда он приобрел авторитет в научных кругах, стал всемирно известным ученым, и лишь небольшая — носит личный характер. Это прежде всего его письма к членам семьи, родственникам и друзьям.

Существенный интерес представляют письма, обращенные им к невесте — Елене Александровне Ген (1846(?) — 1906), ставшей в 1864 г. его женой. К сожалению, сведения о ней крайне скудны, в отличие от сведений о ее сестре — Надежде Александровне Белозерской (1832—1912), известной в свое время писательнице, переводчице, жене В. М. Белозерского (1825—1899), одного из основателей Кирилло-Мефодиевского кружка, друга Т. Г. Шевченко, впоследствии издателя украинского журнала «Основа». По-видимому, именно круг Белозерского определил интерес Ген к проблемам славянства, чем и объясняются, в свою очередь, подробнейшие письма-отчеты Веселовского, отправленные ей из южно-славянских земель и частично представленные в настоящей публикации.

Кратко характеризуя письма Веселовского к невесте, а затем жене, необходимо указать, что в большинстве их содержатся пространные описания впечатлений от посещения музеев, библиотек, театров и т. п. Мы находим в них ценные наблюдения, бытовые зарисовки, этнографические экскурсы; все они характеризуются умением разобраться как во всех тонкостях политической обстановки того времени, так и в научных и литературных явлениях эпохи. Письма 1870—1890-х гг., сохранившиеся в архиве (большей частью без дат), не столь развернуты и носят скорее информативный характер, разительно отличаясь тем самым от писем 1860-х гг.

Годы студенчества Веселовского и его заграничного путешествия — эпоха, когда формировалась личность ученого и гражданина, когда складывались и корректировались его научные и общественные взгляды. Отсюда значение публикуемых писем для его биографов.

Из 103 писем Веселовского к Ген (Веселовской) ниже публикуются 10. Известно 16 писем (без дат) Ген (Веселовской) к Веселовскому (№ 206).

1

Октябрь—начало ноября 1862 г. Берлин

Суббота.

Моя корреспонденция будет по необходимости монотонна. Я преимущественно движусь в кружке одних и тех же знакомых лиц: нескольких русских, хозяйки и книгопродавца и нескольких студентов. Люди здесь скучные, женщины и того скучнее. Я думаю, любая женщина отпустила бы сюда любимого ею человека без боязни потерять его в сетях другой. В этом отношении безопасность совершенная: нельзя поверить, насколько нам, сложившимся исторически характерам, дики и непонятны немецкие исторически объяснимые характеры. Мещанство, с его расчетливостью и основательностью, доходящей до гроша, — и золотообрезная книжка Шиллера, аккуратный бутерброд и цеховая сентиментальность, всякая partie de plaisir сводятся к пиву, чулку и кухне — все это такие противоположности, которых сочетание вам невдомек, и нужно долго допытываться и додумываться, чтобы понять, как это улеглись рядом такие несоединимые элементы.

Что русскому здорово, то немцу смерть, я, разумеется, не признаю этой пословицы, но зато верю другой, что немец туго варит, что ему нужно по крайности три дня, чтобы пережевать остроту, слышанную им где-нибудь в театре, и только через три дня у себя дома он захохочет над этой остротой. Это не мое мнение, я только ему поверил и, разумеется, немало удивился, когда, войдя в немецкий театр, оглушен был гомерическим хохотом. Но знаете, над чем здесь смеются? Нужны кривлянья и фарсы, песенка на животрепещущие события или какая-нибудь ск<о>ромная выходка, чтобы возбудить хохот у этих толстокожих германцев. Слона погоняют железным чеканом. Берлинские театры наполнены так называемыми pièces d’occasion. Содержания меньше, чем современных намеков. Я видел, между прочим, пьесу под названием «500 000 дьяволов».1 Племянницы Сатаны, числом что-то двадцать или около того, влюбились в двух смертных и просятся у своего дяди на Божий свет. Тот, разумеется, не пускает их, но они, пользуясь его сном, спасаются бегством и уводят с собой Стикса. История любви очень простая: один из смертных пользуется могуществом своей возлюбленной, что наестся и растолстеет донельзя, другой питает к своей подруге какое-то непонятное подозрение, чует в ней что-то демоническое и в видах охранения то и дело целует медальон своей матери. Между тем сатана пронюхал бегство племянниц, и те снова бегут в Китай. Сатана в свою очередь делается китайским императором etc. Все в таком роде. Одним словом, гиль невероятная. Между тем театр хохочет без умолку. В парламенте только что отошел жаркий спор о том, быть ли войску или не быть; город наполнился разноцветными брошюрами, пошли политические дуэли, и в заключение король самовольно распустил парламент.2 Китайский император — Сатана тоже распускает парламент, и депутаты расходятся, повеся нос и бормоча под нос незатейливую песенку. Театр в восторге. Племянницы Сатаны поступают на службу к китайскому императору, не зная, что он и есть их дядя Сатана, и очень долго маршируют на сцене, заплетаясь и равняясь, в шлемах и коротких юбочках, с копьями и щитами. Намек на армию. Кроме того, вся пьеса пересыпана куплетами, где говорится о Германском союзе,3 и о Шлезвиге,4 и о немецком флоте, и еще о многом другом. Так все ненастные дни занимались они делами!5 Дни действительно ненастные и в физическом, и в политическом смысле.

От немцев перехожу к «Основе».6 Один из многих здешних знакомых, Потебня,7 бывший адъюнкт Харьковского университета, послал в «Основу» деньги на высылку ему журнала за этот год. Киев он плохо знает, а там «Основу» превозносят, зато он знает Полтаву, где «Основу» вовсе не превозносят. В Полтаве за этот год 50 экземплярами выписывают менее, чем в прошлый, — правда ли? И знаете почему? Primo — полтавские начетчики недовольны несвоевременным выходом книжек и не иначе объясняют несвоевременность, как небрежностью редакции. Ответов на письма корреспондентов часто вовсе не бывает: корреспонденции помещаются иногда так, что прежде печатают второе письмо, а затем первое, переиначивают цифры и т. п. Все это говорит Потебня; жаль, что я поспешил сказать ему о моем знакомстве с редакцией и он воздержался от имени, а то я бы мог сделать указание на лица. Все это сообщается, разумеется, на поучение «Основы», чтобы она вела себя умно и прилежно. Потебня не может понять, на что рассчитывает редакция, переменив формат издания. Я говорил ему и то и се, указывал на возможность более общего содержания, что в газете может быть политический отдел и потом особый, провинциальный (малороссийский), что, пожалуй, и помещики, выписывающие теперь «Московские ведомости», станут выписывать новую газету. Все это, разумеется, мои личные домеки и pia desideria. К pia desideria относится также желание, чтобы Надежда Александровна здоровела и не слишком много занималась пагубными вопросами о нравственности и долге, вообще старалась бы жить au jour le jour. «Sie schadet sonst der Gesundheit», — добавлю я, перефразируя стихи Гейне.8 У моего книгопродавца, с которым я друг и приятель, я видел целый выбор детских книг, заготовленных к Рождеству, самого нового издания. Я намерен выбрать и прислать к вам какую получше. Пусть Н<адежда> А<лександровна> скажет, для какого возраста ей приятнее и способнее работать? Если ваши «английские цыгане» пойдут в ход, я пришлю вам одну очень интересную книжку George Borrow о цыганах в Испании, которая может послужить продолжением предыдущей статьи.9

Знаете ли вы, что у меня вашим письмам отведено особое место и установлена особая служба? С кем поведешься, тем и прослывешь; и я заразился романтизмом у немцев. Да романтизм ли это?

Жму и целую вашу ручку.

А. Веселовский.

Попросите Костяковского,10 чтобы он написал к моему брату11 в Москву с запросом: получают ли они мои письма? Я до сих пор не имею никакого известия. Не случилось ли чего? Пусть сообщит мой адрес.

Хранится: № 8, л. 12—13 об.

Датируется октябрем—началом ноября 1862 г. по содержанию (упоминание о роспуске ландтага 11 марта 1862 г.; сведения об издании журнала «Основа»).

1 Автора пьесы установить не удалось.

2 Речь идет о роспуске прусского ландтага 11 марта 1862 г. в связи с так называемым «конституционным конфликтом».

3 Германский союз — объединение германских государств (1815—1866), руководящую роль в котором играла австрийская монархия.

4 Закулисная дипломатия Бисмарка, ставшего 24 сентября 1862 г. канцлером, привела к тому, что в герцогстве Шлезвиг-Гольштейн, находившемся с 1460 г. в унии с Данией, произошли народные демонстрации и выступления в пользу присоединения герцогства к Пруссии, что вовлекло Берлин в конфликт с Австрией.

5 Скрытая цитата из «Пиковой дамы» А. С. Пушкина (эпиграф).

6 «Основа» — украинский общественно-политический и литературный журнал либерального направления (1861—1862). Редактором этого журнала был В. М. Белозерский.

7 Александр Афанасьевич Потебня (1835—1891) — русский и украинский языковед, этнограф, фольклорист. Родом из Полтавской губернии. После опубликования работы «Мысль и язык» (1862) был направлен Министерством народного просвещения за границу. Слушал лекции по санскриту в Берлинском университете, где и встречался с Веселовским.

8 Веселовский цитирует стихотворение Г. Гейне «Sie saßen und tranken am Teetisch» (1822—1823) из цикла «Lyrisches Intermezzo».

9 Джордж Борроу (Borrow) (1803—1881) — английский писатель и филолог. Веселовский имеет в виду его книгу «The zincali, or An account of gipsies of Spain» (London, 1841). О каких-либо научных трудах и переводах Е. А. Ген (Веселовской) сведений нет.

10 Кистяковский (у Веселовского — Костяковский) Александр Федорович — доктор уголовного права (1833), журналист, сотрудник журнала «Основа». С середины 1861 г. вошел в состав редакции в качестве помощника главного редактора этого журнала. О нем см.: Киевская старина. 1895. № 1. С. 1—38.

11 Алексей Николаевич Веселовский (1843—1918) — историк литературы, один из зачинателей русской компаративистики. Окончил Московский университет в 1863 г. До 1866 г. работал за границей. В 1906 г. избран почетным академиком по разряду изящной словесности Академии наук. Председатель общества любителей российской словесности при Московском университете (1901—1906). Основные монографии посвящены истории западно-европейских литератур. Представитель «культурно-исторической школы» и сравнительно-исторического метода в литературоведении. См. также ниже, с. 281.

2

3 (15) ноября 1862 г. Берлин

15 ноября н. ст. Суббота.

«Вы — другое дело, пишите». И я опять начинаю писать, уже в силу формального приглашения. Ведь я не шутя испугался, что вам наскучу, потому и не писал в прошлую субботу — не подумайте чего-либо другого. Мне так дорого право переговариваться с вами, что я ни за что бы не уступил его — без бою; ваше молчание не остановило бы меня. Теперь, когда вы сами говорите, что писать часто не будете, потому что не умеете (!), я даже не буду перетолковывать вашего молчания, чем толковал до сих пор, т. е. тем, что я наскучил. Не дай Бог, чтобы это когда-нибудь случилось.

Господи, чего-чего не передумает человек, когда очутится один и нет людей, к кому бы летело сердце! Потому что я действительно один, к русским хожу мало, на субботних митингах стараюсь не бывать. Я даже не знаю, к чему они? Общего ничего нет, толкуют и занимаются врассыпную, а кружку пива можно всегда и одному выпить. Разве для заявления своей народности собираться — вот это дело, тогда и кокарду недурно приклеить с отечественными цветами или какую-нибудь шапку надеть вроде шапки стрелков его величества. Ведь носят же немецкие студенты шапки, кокарды и перевязи: саксонцы — зеленого цвета, поляки — белого, промышленная корпорация, так называемая Юная Германия, мечтающая о соединении миниатюрных немецких княжеств в одну немецкую империю, — германская корпорация — носит красные шапки. Каковы! Помимо этих корпораций существует еще множество кружков, без всяких народных и политических целей, так называемые Verein, Verein для пения, для гимнастики, Verein для математиков, философов и т. д., собирающиеся каждый в известной кофейне, имеющие свои статуты, президента, вице-президента, выборы и все подобные формальности, без которых немец ни на шаг. Я был на одном из таких собраний и потому сужу как очевидец. К остаткам древности следует причислить: дуэли на безопасных рапирах, царапины, считающиеся за раны и выводящие пятна из студенческой чести, — и выведенная из употребления обедня богу пива, представляющая в карикатуре католическую обедню.

Вы целые дни работаете — и хорошо и дурно. Вы сидите дома — не знаю, что сказать, хорошо или дурно, только, кажется, по-прежнему, потому что вы всегда любили домоседничать. Я так поневоле изменил своему образу жизни, долго в ночь не зачитываюсь, да и негде, если б и хотел, встаю в 6—7 часов, дома работаю до Х-го часу, потом иду на лекцию, историю искусства читает Ваген 1 и, что всего лучше, водит по музею, который здесь великолепный. В 2 часа иду обедать, в четыре часа опять лекции — до 7-ми, по средам и субботам у меня после обеда свободное время и частные занятия с профессором Маном 2 — провансальский язык. Вы видите, я стараюсь погонять по всем по трем, — попадаю ли, нет ли, этого я и сам еще хорошенько не знаю. Знаю только то, что мне подчас бывает очень скучно, и я буду очень рад, когда приедет сюда Новицкий.3 Сказать лучше — если приедет. Не так давно получил я от него письмо, он узнал из одного письма в Гейдельберге, что я здесь, и написал мне через другого русского несколько строк, полных упреков, что я позабыл его и не даю о себе ничего знать. На другой день другое письмо, на третий третье. Дело в том, что ему плохо, он не знает, как наработать на хлеб, и среди всего этого остался прожектером: переводить на французский язык — что бы вы думали? «Мертвый дом» Достоевского,4 хочет издать его в 5000 экземпляров и говорит о 5000 франках. Я должен оказать ему содействие, дать адресов в Париже, приложить мою руку к переводу и много еще тому подобного. Вы читали «Мертвый дом» и знаете, переводим ли он, я его не читал, но, судя по изображаемому быту, надо полагать, что перевод достанется трудом да хорошим знанием языка. Новицкий и я — мы оба успеем — надо будет обратиться en dernier lieu к какому-нибудь французскому литературщику. Попытать это нетрудно, но пойдет ли перевод? Новицкий совершенно уверен. Кто-то предложил доставить у одного гейдельбергского банкира кредит на 100 гульденов, из к<от>орых 75 пойдут на уплату его долгов, а с 25 он хотел бы пуститься в Париж. Между тем я еще прежде сделал ему предложение переехать в Берлин и жить со мной — стеснимся, но немного, да зато нескучно и ему хорошо, за квартиру нечего платить, да если перевод у него пойдет на лад, легче будет помочь. Но, однако, дело решится, и в будущую субботу я напишу вам о «бедном Макаре» Новицком. Право, «бедный Макар» в Париж приехал, в тюрьму посадили, в Гейдельберг — опять в тюрьму, а теперь Блюммер отпечатал его шпионом, которого будто бы послали за границу, чтобы наблюдать за берлинскими русскими и получать 800 талеров в жалованье. Приметы: смуглый, лет 25 и глаза с каким-то недостатком! Что всего хуже, так это то, что Искандер вздумал перепечатать эту подлость в своем журнале. Это просто непростительно, наши заграничные либералы ведут себя как шпионы или как мальчишки. На письмо, написанное Блюммеру из Гейдельберга и подписанное 16 русскими, он отвечал, между прочим, что есть шпионы однофамильные, некоторым из подписавших, Воейкову и Якоби. Что это такое?5

Кланяйтесь всем. Костяковскому скажите, чтобы он не высылал Новицкому «Мертвого дома», об этом я сам позабочусь.

Целую вашу ручку (и губки).

А. Веселовский.

Хранится: № 8, л. 24—25 об.

Датируется 1862 г. по связи с предыдущим письмом.

1 Густав Фридрих Ваген (Waagen) (1794—1868) — немецкий искусствовед и критик.

2 Карл Август Фридрих Ман (Mahn) (1802—1887) — профессор Берлинского университета, автор книги «Die epische Poésie der Provenèalen» (Berlin, 1853).

3 Петр Васильевич Новицкий (1835—1886) — эмигрант, член русской конспиративной организации в Гейдельберге, так называемой «Гейдельбергской читальни», впоследствии публицист, сотрудник «Голоса» и «Времени». Сохранилось три письма Новицкого к Веселовскому 1867—1880 гг. (№ 570).

4 Новицкий своего плана не осуществил. При жизни Достоевского «Записки из Мертвого дома» были переведены лишь на немецкий язык.

5 Имя Новицкого в списке шпионов было обнародовано в журнале «Свободное слово» (1862, № 7—8), издававшемся русским эмигрантом Л. П. Блюммером. Это сообщение было частично перепечатано в «Колоколе» (1862. 22 окт. Л. 1228). Новицкий опубликовал там же письмо-протест (1862. 1 дек. Л. 1225). О каком письме, «подписанном 16 русскими», идет речь, выяснить не удалось. Оправдания Новицкого не устранили подозрений в эмигрантских кругах, в результате чего он был вынужден отказаться от мысли издавать в Гейдельберге студенческий журнал (см.: Лит. наследство. М., 1941. Т. 41—42. С. 6). 27 января 1863 г. А. И. Герцен писал А. А. Черкасову: «Итак, вы в Гейдельберге, — здесь слухи о дуэли Блюммера с Новицким; досадно, время ли теперь заниматься этими феодальными распрями» (Герцен А. И. Собр. соч. М., 1963. Т. 27, кн. 2. С. 290); о предполагаемой дуэли см. также в письме Блюммера Герцену от февраля 1863 г. (см.: Лит. наследство. М., 1955. Т. 62. С. 737—738). Состоялась ли эта дуэль, не установлено. Однако впоследствии самому Блюммеру было предъявлено обвинение в связях с русской полицией (см. заметку Герцена «Мы с нетерпением ждем „Европейца“» — Там же. М., 1959. Т. 18. С. 484).

3

Ноябрь—декабрь 1862 г. Берлин

Суббота.

Я не понимаю, чего вы от себя требуете, беспокойная девочка? Откуда это фаустовское настроение? Эти внутренние упреки, в которых, я уверен, вы часто сами не можете дать себе отчета? И кто это сказал вам, что вы самое бесполезное существо в мире? Вы хотите во что бы то ни стало приносить пользу — интересно бы наперед условиться в том, что вообще называть пользой. У нас привыкли говорить о каких-то общественных обязанностях, о чувстве гражданского долга и прочих красивых вещах, о которых мне можно говорить, даже не подвергнувшись базаровскому упреку, — так въелся в нас мистицизм и непонятная вера во всякие высшие начала. Я предлагаю вам спросить у Льва Фомича, впрочем очень практичного человека, что такое долг, обязанность, польза; я уверен, что он, не задумавшись, надает вам кучу понятий, определений, одно другого непонятнее и неопределеннее.1 Собственно говоря, дело на простой взгляд объясняется очень просто: польза, принесение пользы есть действительно обязанность, разумеется не для всех людей. Есть господа, которых случай или обстоятельства поставили в особенные условия, у которых всего вдоволь, как сыр в масле катаются, живут себе в свое удовольствие, не оглядываясь на других людей. Мы другое дело, я и вы напр<имер>, мы, собственно составляющие общество, мы не можем жить, не оглядываясь друг на друга, не помогая друг другу. Все наше благосостояние основано на мене, вы делаете одно, я делаю другое — и мы меняемся, выполняем. Предполагается, что всякий здоровый член общества приносит посильную пользу, чтобы иметь право пользоваться тем, что приносят ему на пользу другие люди. Таким образом создается обязанность: мы должны работать, чтобы не быть самыми бесполезными существами в мире, как вы говорите. Но что работать и как работать? Что, если бы я стал чистить сапоги, вместо того чтобы заниматься историей разных непроизносимых литератур! Беда, коль сапоги начнет тачать пирожник2 — это было бы только бесполезной затратой сил. Всякий должен делать то, что он лучше может делать, иначе он не устоит против конкуренции; мы должны приносить maximum возможной пользы, разумеется не вредя себе и не обижая других своей ленью. Неужели занятия на кухне, по деревенскому хозяйству — maximum того, что вы можете делать? Не думаю, а так только сказали в минуту раздумья и тяжелого недовольства. Да вы посуды больше перебьете, чем добра наделаете, а зло-то себе причините, наверное. Вот занятие книгой другое дело, я знаю, что у вас есть охота заниматься, вам нечего было извиняться в одном из прошлых писем. А то откуда бы взяться вашему раздумью и недовольству собой? Вы только введите побольше систем в ваше занятие, не упускайте, пожалуй, из виду экзамен на диплом, а я, как приеду, помогу вам выдержать. Займитесь историей: Шлоссер («История XVIII столетия» и всеобщая), курс Шульгина и очень практические руководства Грубе, по русской литературе читайте критики, прочтите если не оба тома Буслаева, то что-нибудь, напр<имер> «О Горе-Злочастии», «О женских типах в старинной русской литературе»; по французской литературе — курс Démogeot (1 том), лучший из существующих, или Géruzez — 2 т<ома>. Древней литературой вам, разумеется, нечего заниматься, но Démogeot укажет вам на замечательные произведения последнего столетия, и вы, руководясь ими, можете прочесть то или другое. Для всеобщей литературы вышел теперь первый том, под редакцией Милюкова, составленный по Шеру, Гетнеру и др., — ее также можете прочесть, е con arnore, потому что книга, говорят, хорошо написана.3 Вот вам материалы под руками, все книги можете достать, не покупая, зачем бы существовать Милюкову? A Démogeot стоит всего 5 франков. Примитесь-ка за дело да не унывайте, если иногда будут опускаться руки. Это признак не лени, а неулегшейся силы, которая еще не нашла себе русла, направления, и на меня порой находит такое отчаяние в себе и в своих мыслительных способностях, что, Боже упаси, а между тем живу же и хлеб жую.

Не упускайте из виду английский язык и поминайте мисс Лавинию,4 только не во всем подражайте ей.

Вы хотите приносить пользу — так прежде приготовьтесь. Готовясь, вы тоже приносите пользу, хотя непосредственных, мгновенных результатов и не видно. Мы, напр<имер>, посланные министерством, тоже не приносим непосредственной пользы и никому от того <ни> тепло ни холодно (по выражению Милюкова), ni chaud, ni froid, что я обыкновенно переводил по-русски, что мы здесь занимаемся или в баклуши бьем, но придет час, в онь же сущие и будущие услышат, что такое мы, — и тогда мы станем приносить пользу. И вы подождите и позаймитесь.

Вы хотите приносить пользу, я бы ответил вам, что вы уже приносите пользу, если б не боялись упрека в эгоизме. Вы мне принесли пользу, и я вам ее никогда не забуду. С вашего ли то было ведома или нет, физическими или нравственными качествами вы подействовали на меня — в том дела нет: вы знаете, что я не отделяю одного от другого и беру всего человека — и плотью и кровью и духом. Вы, разумеется, не удовлетворитесь этим, вы захотите чего-нибудь другого, труда, усилия, работы руками и головой. К чему же такое презрение к тому, что вы сделаете без труда и усилия, а как само собой, может быть, с маленькой дозой сердца? Я никогда не забуду вам прошлого лета — Бог даст, то еще повторится и будет еще лучше. Прошлым летом мы еще только знакомились, сходились, я ссорился с вами и радовался за вас, но вообще мы мало жили. Может быть, оно и лучше было, если б вернуть невозвратимое, мы стали бы заниматься и работать на общую пользу, если бы у вас на ту пору не пропал жар занятий и презрение к себе, самому бесполезному существу в мире.

Успокойтесь, и все будет хорошо. Пишите мне иногда, когда вам что-нибудь понадобится в книгах и указаниях, какие я могу дать. Только об учительстве и думать не могите: вы не знаете еще, как солоно хлебать. Видите ли, я к прекрасному полу не имею чести принадлежать и гувернером не был, а только учителем, а минуты такие выдавались, что Испания была не в Испанию.5 А гувернантка не только учит, но и управляет большею частью, смотрит за детьми. К счастью, у вас нет диплома, а экзамен вы будете держать мне. Если у Белозерских вам хорошо и они к вам хороши, чего же вы хотите? Денег вы у них не заеда<е>те, много не стоите, а немногое вы можете переводом заработать.

Я очень рад, что дело с вашим братом6 устроилось, и вы немного спокойнее, хотя в этом отношении я до тех пор не успокоюсь, пока вы не перестанете вычеркивать половину ваших писем — не стыдно ль? Так и узнаешь вас в каждой черте, как в письме к вашей матушке вы отрывали клочки бумаги и извинялись с недостачей. Не делайте этого и пишите все, что на ум придет, а то вы будто чинитесь.

Прощайте, жму крепко вашу руку и расцеловал бы вас, если б вы позволили, милая девочка. Позволите? Кланяйтесь всем.

Александр Веселовский.

Хранится: № 8, л. 30—31 об.

Датируется ноябрем—декабрем 1862 г. по содержанию.

1 Имеются в виду слова Базарова, обращенные к Кирсанову: «О друг мой, Аркадий Николаич! <…> об одном прошу тебя: не говори красиво» («Отцы и дети» И. С. Тургенева, гл. XXI). Лев Фомич — лицо неустановленное.

2 Неточная цитата из басни И. А. Крылова «Щука и кот».

3 Имеются в виду книги немецкого ученого Ф.-К. Шлоссера «Geschichte des XVIII. Jahrhundert» (Heidelberg, 1823. Bd 1—2) и «Weltgeschichte für das deutsche Volk» (Heidelberg, 1844—1857. Bd 1—19; впоследствии переведена Н. Г. Чернышевским (1868—1872)); «Курс истории древнего мира» (СПб., 1856) В. Я. Шульгина; «Очерки из истории и народных сказаний. (Древняя история)» А.-В. Грубе (М., 1861); «Исторические очерки русской народной словесности и искусства» (М., 1861. Т. 1—2) Ф. И. Буслаева, а также следующие издания: Dëmogeot J.-С. Histoire de la littérature franèaise depuis son origine jusqu'à nos jours. Paris, 1857; Gêruzez E. Histoire de la littérature franèaise jusqu’en 1789. Paris, 1861. T. 1—2; История литературы древнего и нового мира, составленная по И. Шерру, Ф.-К. Шлоссеру, Г. Геттнеру, Ф. Шлегелю, Ю. Шмидту, Р. Готтшалю и др. / Под ред. А. Милюкова. СПб., 1862. Т. 1. Эллада и Рим.

4 Очевидно, преподавательница английского языка, обучавшая детей семьи Ген.

5 В конце 1859—начале 1860 г. Веселовский был домашним наставником детей русского посланника в Испании кн. М. А. Голицына.

6 Константин Александрович Ген, участник студенческого революционного движения в Петербургском университете; в 1862 г. находился в ссылке в Петрозаводске.

4

Начало января 1863 г. Берлин

Праздник я встретил самым непраздничным образом, как и подобало. Чутье веселья обыкновенно возбуждает зависть, в лучшем случае — любопытство; что на чужое счастье душа радуется, это, разумеется, только фраза, в большей части случаев ничего не значащая. А радуемся мы на чужое счастье, когда сами в нем интересованы, следовательно, радуемся, собственно, на собственное счастье.

На западе Рождество совершенно национальный праздник, у немцев и англичан в особенности. Немцы надевают чистые перчатки, что с ними редко бывает. Англичане жгут свой yule-log, и Диккенс читает святочные рассказы.1 Немецкая рождественская елка перешла даже к нам, и в Англии уже успели выдумать improved german christmas trees из жести и с газовым освещением. Все это, кроме газового освещения, разумеется, основано на древних народных поверьях, которые существуют и у нас; только при разрозненности наших сословий у нас не успело образоваться ничего похожего на немецкую елку, которую на Рождество зажигает и ремесленник и барин, между тем как гаданье и ряженье у нас в салоны не допускаются.

Накануне Рождества я брал уроки провансальского языка у пр<офессора> Ман.2 Ман живет на краю города, и я прошелся назад пешком мимо целого ряда зажженных елок, которые торчали в каждом окне. Шум с улиц удалялся в дома, деловые басы заменялись детскими дискантами. Рождество собственно — детский праздник; в славянских землях в «щедрый вечер» 3 взрослые играют с детьми, приноравливаясь к их возрасту и пониманью. Я не дома, да и некому со мной играть. Я успокоился ужином.

Тут я понял, какой сильный исторический двигатель — зависть. Неужели в самом деле сидеть дома сложа руки, когда против тебя в окнах противоположного дома горят три елки и все люди так животным образом счастливы? Я сделал попытку повеселиться так, пошел отыскивать своих знакомых: того нет, другого нет. Театры закрыты. Оставался один ужин.

Ужин ужину рознь. Ужин у Донона,4 несмотря на свою курьезную обстановку, имеет-таки смысл; ужин накануне Рождества, от скуки и с полнейшим отсутствием аппетита — не имеет никакого смысла. Но скука научила калачи есть и даже курить. Я часто застаю себя курящим и жующим безо всякого толка и позыва, так себе, потому что голова устала работать и нет на ту пору человека, с кем бы слово сказать. Наше ученое изгнание за границу имеет по крайней мере тот смысл, что воспитывает любовь к одиночеству. Кельнская газета рукой махнула на наше воспитание. Это целый скандал, к которому, быть может, и я буду причастен со временем. Дело вот в чем: один из посланных от министерства с ученой целью, ein gewisser Novoseloff,5 написал отчет о своих занятиях в Берлинском университете, где очень неучтиво отозвался о некоторых здешних профессорах. Он нашел, что они слишком долго и почти исключительно останавливаются на буквах, целые лекции читают о том, как произносить то или другое слово; между тем главные стороны предмета совершенно упускаются из виду. Профессора на беду оказались европейскими знаменитостями. Петербургский немец, корреспондент кельнской газеты, поднял вопль. Как! отзываться таким образом о немецких заслуженных профессорах? 6 Назвать Бёка 7 выжившим из ума? И это люди, из которых выйдут будущие ученые деятели; министерство печатает их отчеты — значит, оно согласно с их мнением? Отличный повод изобразить в самых темных красках плачевное состояние нашего просвещения, с министерством включительно; мы, русские, поверхностны, наше образование энциклопедическое, наша передовая молодежь ничего не делает, неучи, и не им повести Россию на путь к прогрессу и т. д., и т. д. Die Thoren! Неразумные, продолжает немец, они не знают (т. е. Новоселов et Cо), что только такие люди, как Гаупт 8 и Бёк, и такая мелкая — не мелочная деятельность и в состоянии что-нибудь сделать для науки, а не широкие взгляды на воздушной подкладке и не стремление к жизни, к практике, когда ничего не сделано для понимания той и другой. Одним словом, «смутно в воздухе, ужасно в ухе», как выразился Тредиаковский, описывая бурю.9

Кто тут прав, кто виноват? Новоселов, разумеется, погорячился и по русскому обычаю за словом в карман не лазит, пригнул к Гаупту и Бёку не совсем приличные эпитеты. Зато тут же и немец! Как в самом деле не различить, что одно дело работать в библиотеке, другое лекции читать? В кабинете можно себе заниматься буквами сколько душе угодно, если такова специальность и если вообще наука от этого идет вперед. Профессор на кафедре готовит не специалистов, а образованных людей, и что за образованные люди, которые в подробности знают (?) произношение всякого греческого слова и не знают хорошенько греческой литературы и греческой поэзии, с которой не всякому придется познакомиться впоследствии. На месте Новоселова я бы ответил непременно!

От Хорошевского10 недавно получил письмо. Ему, бедному, плохо приходится, денег не высылают, между тем как Василевский,11 напр<имер>, выехавший в одно время с ним, уже получил. Хорошевский выводит отсюда заключение, что с министерством трудно иметь дело и, пожалуй, придется отказаться от поручения и ехать назад. Вы, может быть, знаете, что у него была история с Пироговым.12 Пирогов, несмотря на свою честность и гуманность, забывает вчистую, что образованное общество не фельдшерский и не перевязочный пункт, где дозволяется браниться неприличными словами. Когда Хорошевский был у него, Пирогов принял его немного резко, может быть, и Хорошевскому так показалось — и сразу заявил свое мнение, что ехать ему следует в Бонн. Но мне говорил Хорошевский, что в Бонне ему делать нечего и его прямой путь в Париж. Пирогов упорно стоял на Бонне. На следующий день Хорошевский принес ему бумагу, в которой отказывался от своей командировки и просил переслать ее куда следует. Пирогов перетрусил, что ли, или только опомнился, только между ними произошло объяснение, и с тех пор всякому русскому, являющемуся к нему на аудиенцию в Гейдельберг, его превосходительство объявляет, что его мнение и советы вовсе не должны стеснять кого бы то ни было. И выходит, что Пирогов все-таки хороший человек, только его положение какое-то странное.

Что вы делаете? Скучаете или нет? В этом одном, пожалуйста, не симпатизируйте мне.

Ваш Александр Веселовский.

Хранится: № 8, л. 8—9 об.

Датируется началом января 1863 г. по содержанию.

1 Речь идет о «Рождественских сказках», или «Рождественских рассказах», Диккенса, которые он публиковал в 1843—1846 гг. в каждом рождественском номере издававшегося им журнала «All the Year Round».

2 См. примеч. 2 к письму 2.

3 «Щедрый вечер» — канун Нового года.

4 Донон — петербургский ресторатор, неоднократно упоминавшийся в письмах М. Е. Салтыкова-Щедрина, И. С. Тургенева и др.

5 Александр Григорьевич Новоселов (1834—1887) — студент Петербургского университета, участник Педагогического кружка, впоследствии директор 4-й московской гимназии. Его отчет появился в «Журнале Министерства народного просвещения» (1862. Окт. С. 56—63).

6 Как свидетельствуют воспоминания Л. Ф. Пантелеева, суждения, высказанные Новоселовым (а также В. И. Модестовым), имели отклик и в русской печати: «Первые отчеты В. И. Модестова и А. Г. Новоселова, в которых они весьма нелестно отзывались о лекциях некоторых немецких светил в области классической филологии, вызвали бурю негодования со стороны Каткова, уже тогда открывавшего энергическую кампанию против Головнина (министра народного просвещения, пользовавшегося репутацией либерального деятеля). Одно время можно было думать, что В. И. Модестов и А. Г. Новоселов будут отозваны, однако Головнин этого не сделал» (Пантелеев Л. Ф. Воспоминания. М., 1958. С. 206). В отчетах самого Веселовского критических замечаний о берлинских преподавателях не содержится (см.: Журн. М-ва нар. просв. 1862. Февр. С. 152—160; Май. С. 216—223; Сент. С. 440—448).