Увеселительно-философские очерки Петербургского Туриста (Дружинин) — ДО

Front matter

Собраніе сочиненій

А. В. ДРУЖИНИНА

Томъ восьмой

I.

Цѣлебныя умствованія по поводу петербургскихъ людей, сующихся не въ свое дѣло.

Россія всегда изобиловала особами обоего пола, вмѣняющими себѣ въ первѣйшую, даже священнѣйшую обязанность соваться именно въ тѣ дѣла, къ которымъ они не имѣли ни призванія, ни способностей. Мой учоный другъ Пайковъ, столь добросовѣстно изучившій древнѣйшую Русь, говоритъ, что ровно за тысячу лѣтъ назадъ, именно по самому этому случаю, и варяги были призваны изъ-за моря. Стоитъ провести одинъ вечеръ съ Пайковымъ, дабы сказанная истина для васъ засіяла яснѣе златовласаго Феба. По его словамъ, самое изрѣченіе: «Земля наша велика и обильна, но порядка въ ней нѣтъ», кончалась тако: ибо всякій ея житель любитъ соваться туда, гдѣ никто его не спрашиваетъ. Славянинъ Буйновидъ (родоначальникъ нашего общаго друга Буйновидова) все воевалъ съ кривичами, или, можетъ быть, съ древлянами, хотя, по мѣсту жительства, ему было бы полезнѣе вырубать лѣса, осушать болота и сколько нибудь распахать земли, хотя бы около своего жилища. Въ то же время родственникъ его Просвѣтъ, вмѣсто того, чтобъ спокойно пить малиновый медъ или охотиться за турами, захотѣлъ съ кѣмъ-то торговать, выѣхалъ въ море и тамъ замерзъ со всѣми спутниками. Что было дѣлать съ подобными руководителями? И весьма немудрено, что старцы, въ родѣ Гостомысла, вознамѣрились позвать варяговъ, для возстановленія порядка. Оно конечно, и варяги любили заѣзжать въ тѣ края, куда ихъ не звали, и гдѣ никто не радовался ихъ пріѣзду, но, по крайней мѣрѣ, варягамъ дома нечего было дѣлать, и, не разъѣжая по морю, они перемерли бы безъ пропитанія, какъ мухи въ октябрѣ мѣсяцѣ.

Совершенно соглашаясь съ изслѣдованіями Пайкова, и подмѣчая въ россіянахъ, до сей поры, охоту къ дѣламъ, мало до нихъ касающимся, я все-таки не могу достаточно надивиться тому, почему нашъ Петербургъ, и. Петербургъ по преимуществу, наиболѣе набитъ людьми, сующимися не въ свое дѣло? Кажется, онъ лежитъ на берегу Варяжскаго моря, на землѣ завоеванной, и завоеванной у народа аккуратнаго, трезваго, дѣльнаго; поминутно оный городъ обновляется персонами, жаждущими поскорѣе нажить деньгу и удрать изъ него, отряхая прахъ со своихъ сандалій. Природа его не представляетъ ничего фантастическаго; его мостовая, особенно, когда по ней ѣдешь на гитарѣ, способна толчками отрезвить самую отуманенную голову — отчего же Петербургъ сверху до низу набитъ людьми, такъ и порывающимися соваться не въ свое дѣло? Сознаюсь откровенно, эта печальная загадка часто тревожила мой послѣобѣденный сонъ, и приводила меня въ отчаяніе. Другой мой учоный другъ, профессоръ Антропофаговъ, пытался меня успокоить, прибѣгалъ даже къ весьма неожиданнымъ парадоксамъ. «Тебя дивитъ», говорилъ онъ, «то, что въ Петербургѣ такая гибель людей, не дѣлающихъ своего дѣла, а сующихся въ чужія дѣла: но что такое самъ Петербургъ, если не городъ, подобно нѣкоему хитрому грибу, быстро выросшій тамъ, гдѣ никто не чаялъ и не требовалъ города, подобнаго Петербургу? Онъ разсѣлся въ болотѣ, на которое и рыбачьи шалаши ставились неохотно; уперся въ море, въ коемъ мало приволья и снѣтку, не то чтобъ омару или устрицѣ; раскидалъ загородные дома по такимъ мѣстностямъ, гдѣ дождь идетъ изъ подъ земли, и гдѣ въ половинѣ іюня мѣсяца приходится топить всѣ печи. Другіе города располагаются тамъ, гдѣ продовольствіе дешево, а нашъ забрался въ такой земной рай, что въ немъ дешева одна клюква; другіе города садятся туда, гдѣ человѣку удобно, а Петербургъ сунулся отнимать удобства у волковъ и лягушекъ. Самъ не прикрѣпленный ни къ чему прочному, онъ естественно долженъ былъ сдѣлаться пріютомъ людей, годныхъ не для дѣла, а для витанія на облакахъ воздушныхъ. Житель Петербурга есть совершенно здоровый фруктъ своего роднаго древа; какъ же ему не совмѣщать въ себѣ коренныхъ элементовъ города, его породившаго или пріютившаго?»

Хотя Антропофагова за парадоксъ осудили всѣ слушатели, и хотя маленькій князь Борисъ сообщилъ, что панталоны и фраки, шитые въ Петербургѣ, превышаютъ все лучшее по этой части въ самомъ Парижѣ, — не проходитъ однако же дня, чтобъ я самъ себѣ не повторялъ тысячекратно: «Правъ ты, правъ ты, проницательный и хитроумный Антропофаговъ!» Оглядимся вокругъ себя, выѣдемъ на улицу, посѣтимъ индѣйскую ночь на островахъ, снарядимся на пышный вечеръ, заглянемъ въ бѣдную квартиру, въ которой кружокъ недоучившихся юношей бесѣдуетъ о томъ, какъ бы осчастливить весь родъ человѣческій — всюду цѣлыми группами кинутся намъ въ глаза люди, такъ и норовящіе соваться не въ свое дѣло! Умолчимъ о горькихъ примѣрахъ того, какъ эта привычка тыкать носъ не въ свои дѣла иногда несетъ за собой гибель и вѣчное раскаяніе — моя свирѣль не любитъ воспѣвать слишкомъ плачевныхъ предметовъ. Но, не касаясь очень печальнаго, сколько явленій смѣшныхъ, безобразныхъ, нелѣпыхъ, вопіющихъ, почти сказочныхъ, порождено этой страстью петербургскаго человѣка дѣлать все, кромѣ того, къ чему онъ способенъ, и въ чемъ заключается его прямая выгода! Взгляните напримѣръ на этого убѣленнаго сѣдинами старца, откалывающаго такую чушь о современной Италіи, о томъ, гдѣ Англія начинаетъ добывать себѣ хлопокъ, и о томъ, чѣмъ грѣшитъ, въ художественномъ отношеніи, послѣдняя книга нашей даровитой музы, Анны Егоровны Брандахлыстовой. Что ему Италія? Онъ не видалъ ея и навѣрное соскучился бы въ ней страшно. Какое ему дѣло до хлопка? Скромное количество хлопчатой бумаги, нужное ему для затыканія праваго уха въ холодную погоду, отыщется для него всегда, безъ Остъ-Индіи, и даже въ такомъ случаѣ, если бъ штаты Джефферсона Девиса раздѣлили участь Содома и Гомора. Брандахлыстову онъ презираетъ, какъ и всякаго изъ скрипящей перомъ братіи. Его спеціальность не въ политикѣ и не въ литературѣ. Въ старое время, онъ отлично разсыропливалъ бы водку, ревизовалъ бы приставовъ по винной части, на откупныхъ торгахъ сіялъ бы лучезарной звѣздою: въ наши дни, неласковые для откупа, онъ могъ бы прекрасно вести дѣла какой нибудь небольшой акціонерной компаніи, требующей въ распорядителяхъ не генія, а терпѣливости и порядка, соединенныхъ съ трудолюбіемъ. Изъ-за чего же сребровласый старецъ предается толкамъ о политикѣ, вникаетъ въ вопросъ о хлопкѣ и о талантѣ женщинъ-писательницъ? Подите-ка и допросите его, а мы между тѣмъ станемъ продолжать нашъ обзоръ людямъ, сующимся туда, гдѣ никто ихъ не спрашиваетъ.

Вотъ кстати пробирается нашъ сановный зефиръ, довольно часто упоминаемый въ моихъ «Замѣткахъ» Максимъ Петровичъ. Человѣкъ онъ весьма не худой, имѣетъ способности къ государственной службѣ, взятокъ не беретъ; если его иногда и крѣпко ругаютъ, то лишь за то, что онъ, по слабости характера, никакъ не изъ интереса, принимаетъ на себя должности и порученія не по силамъ. Но это было бы еще ничего: кто, въ своей Сферѣ, не лѣзетъ сѣсть повыше? Плохо то, если онъ при этомъ совершенно вылѣзаетъ изъ своей Сферы. А Максимъ Петровичъ стоитъ всякаго чудодѣя по этой части. Вообразилось ему, что онъ маркизъ временъ регентства, милый повѣса, очаровывающій всю столицу, блистательный эпикуреецъ, заткнувшій за поясъ всѣхъ позлащенныхъ весельчаковъ родного края. И кутитъ нашъ сановный другъ, и отпускаетъ непристойно-дубоватые каламбуры, и гоняется за престарѣлыми француженками изъ породы гарпій, и предаетъ свою старость, лишонную всякаго достоинства, на позоръ первому встрѣчному. Что же увлекаетъ его на такія дѣла? Темпераментъ и могучее здоровье? Поглядѣли бы вы на него третьяго дня, послѣ пикника съ десятью нимфами, гдѣ-то за Средней Рогаткой! Копернаумовъ пріѣхалъ оттуда безъ шляпы (и если вѣрить слухамъ, въ одномъ сапогѣ); но пріѣхалъ бодрымъ и свѣжимъ, а Максима Петровича привезли едва живымъ, и отпаивали какими-то кислыми каплями! Или онъ платитъ дань веселому характеру своему? Но натура его не имѣетъ въ себѣ ничего разгульнаго или широкаго. Нѣтъ, онъ просто суется не въ свое дѣло, какъ слѣдуетъ истому петербургскому джентльмену.

Полюбуйтесь теперь вотъ хоть на этого еще довольно молодого человѣка, когда-то слывшаго преобразованнымъ юношей, въ учономъ мірѣ подававшаго «большія надежды», и когда-то изучавшаго нумизматику съ особеннымъ успѣхомъ, да кромѣ того знающаго многое по части русской археологіи. Конечно, безъ нумизматики прожить легко, и даже спеціальность русскаго археолога есть спеціальность весьма скромная: но все же лучше быть знатокомъ по части древностей или медалей, чѣмъ судить о самыхъ важныхъ предметахъ, ничего въ нихъ не понимая. А это никакъ не могъ сообразить нашъ другъ, котораго назовемъ хотя Ѳедоромъ Ѳедорычемъ. Онъ не выполнилъ надеждъ на него возлагаемыхъ, и такъ ввязался не въ свое дѣло, что теперь сидитъ, какъ въ болотѣ, и ужасаетъ прохожихъ. Вообразилось ему, что онъ человѣкъ современный, гражданинъ по преимуществу, каратель злоупотребленій общественныхъ, вожатый юношества на пути къ преуспѣянію! И пошолъ лупить печатно — сегодня о гласномъ судопроизводствѣ, завтра объ устройствѣ благосостоянія неаполитанскихъ пролетаріевъ, черезъ недѣлю о томъ, какъ выучить грамотѣ всѣхъ мужиковъ въ два мѣсяца, еще черезъ подѣлю — о наискорѣйшемъ пересозданіи русской торговли на общую выгоду. Напрасно говорили ему многіе пріятели: «драгоцѣннѣйшій нашъ Ѳедоръ Ѳедорычъ, да откуда же ты, въ твои еще юные годы, безвыходно засѣдая въ четыремъ стѣнахъ, около Козьяго болота, набрался такой великой премудрости? Откуда нашло на тебя наитіе? Какими чудотворными операціями увѣдалъ ты средства къ облагодѣтельствованію неаполитанскихъ пролетаріевъ? Гдѣ видѣлъ ты россійскаго мужика, и умѣешь ли съ нимъ объясняться? Кто руководилъ тебя въ лабиринтѣ торговыхъ дѣлъ и существующаго судопроизводства? Твои статьи очень бойки, но никакъ мы не находимъ основанія имъ вѣрить: ибо ни практической подготовки, ни долгаго изученія современныхъ дѣлъ мы въ тебѣ никогда не примѣчали. Другое дѣло, если бъ ты пустился изъяснять намъ ярославле сребро или монеты Сезостриса — мы повѣрили бы тебѣ на слово. Не суешься ли ты туда, куда тебя не призывали? не промѣнялъ ли ты своей мирной спеціальности на фиглярскую репутацію, которая приведетъ тебя лишь къ тому, что когда-нибудь ты упрешься въ стѣну и доболтаешься до того, что тебя слушать перестанутъ?»

Ужасенъ и неизмѣримо огроменъ легіонъ особъ, сующихся не въ свое дѣло! Алексѣй Николаевичъ, напримѣръ, могъ бы отлично исполнять должность мирового посредника, а онъ вызываетъ духовъ, запирается съ какими-то юродивыми шельмецами въ темной комнатѣ, и послѣ долгихъ усилій достигаетъ того, что стулъ съ трескомъ вертится на одной ногѣ, а лампа на столѣ становится подъ угломъ сорока пяти градусовъ. Утѣшительный результатъ! великое открытіе! событія, несомнѣнно удостовѣряющія насъ въ великой будущности господъ спиритовъ! Графиня Ирина Дмитріевна рождена славной хозяйкой, и могла бы быть славной хозяйкой на спасеніе своему мужу, который, если вѣрить хроникѣ, дошолъ до того, что занимаетъ деньги у своего швейцара. Но когда ей заниматься хозяйственными дѣлами? Она открыла въ себѣ блестящую эпистолярную способность; твердо увѣрилась въ томъ, что слава россійской мадамъ Севиньи за ней утверждена общимъ приговоромъ, а вслѣдствіе того, пишетъ въ день, среднимъ числомъ, до тридцати писемъ и до пятидесяти краткихъ записокъ на французскомъ, англійскомъ и даже россійскомъ діалектѣ. Богъ да предохранитъ васъ отъ знакомства съ сею дамою: оно въ двѣ недѣли заставитъ васъ возненавидѣть самый видъ чернилицы, пера и бумаги, что весьма нехорошо, если вы, напримѣръ, служите въ канцеляріи, между морями чернилъ и горами бумаги всякаго рода! А чего бы лучше для Ирины Дмитріевны, какъ не занятія хозяйствомъ? И мужъ не считался бы знатнымъ прощалыгой, и дѣти состояли бы въ порядкѣ, и на послѣднемъ обѣдѣ въ ея домѣ не оказалось бы дупелшнеповъ, подстрѣленныхъ, кажется, года за два до нашей эпохи! А братецъ ея, Иванъ Дмитріевичъ, изъ-за чего именно вообразилъ себя мореходомъ, и, забывши всѣ семейныя дѣла, проводитъ дни и ночи на какомъ-то суднѣ, именуемомъ яхтою, но, по моему, болѣе похожемъ на корыто, нежели на корабль, пригодный для мореплаваній? А почему бы… Но мы никогда не кончимъ, перебирая людей, имѣющихъ правиломъ соваться не въ свое дѣло.

Говоря откровенно, я и не намѣренъ перебирать ихъ, а коснулся этихъ людей лишь потому, что одинъ недавній случай навелъ меня на всѣ вышесказанныя соображенія. Другъ мой и эскулапъ всей чернокнижной компаніи, докторъ Шенфельтъ, забравшійся въ Вюрцбургъ, какъ я уже объявлялъ, для совѣщанія съ медицинскими знаменитостями о сущности прыщей, садящихся на носъ, по русскому обычаю, продралъ въ Баденъ, и тамъ проигрался въ прахъ, проигрался до того, что вынужденъ былъ цѣлый мѣсяцъ, не взирая на суровое лѣто и насмѣшливые взоры десяти принцевъ, сорока двухъ князей, одного маркиза и сотни бароновъ, гулять во фракѣ, теплой зимней шапкѣ, въ родѣ треуха и бѣлыхъ лѣтнихъ панталонахъ. Въ такой крайности отписалъ онъ ко мнѣ, а я рѣшился добыть ему денегъ, не взирая на общее петербургское безденежье. Вспомнилъ я о двухъ моихъ должникахъ и хорошихъ знакомцахъ, къ которымъ, какъ кажется, можно было обратиться съ кроткимъ напоминаніемъ, не опасаясь того, что тебя столкнутъ съ лѣстницы, или велятъ облить кипяткомъ въ передней. Не долго думая, я вознамѣрился попытать счастья.

Первый изъ моихъ денежныхъ друзей звался Павломъ Егоровичемъ Егоровымъ, проживалъ въ собственномъ домѣ и, какъ говорятъ знатоки дѣла, отличался замѣчательными коммерческими способностями. Самъ я видѣлъ въ его кабинетѣ капиталистовъ и докъ, на которыхъ петербургскій міръ озираетъ съ подобострастіемъ, и которые являлись для того, чтобъ совѣтоваться съ Павломъ Егоровичемъ. Въ особенности, какъ слышно, онъ драгоцѣненъ въ такихъ случаяхъ, когда какому нибудь денежному предпріятію грозитъ опасность крушенія: тутъ мой другъ предпріимчивѣе и изобрѣтательнѣе всякаго американца. Мало того, онъ юрокъ и остороженъ, — это я знаю оттого, что, имѣя акціи въ десяти компаніяхъ, онъ въ самую лютую годину не потерялъ почти ничего, и даже не одну жертву предупредилъ во-время. Кажется вотъ такіе-то люди нужны нашему денежному міру: но что же дѣлать, если и они бываютъ заражены тою петербургской болѣзнью, которую мы теперь изучаемъ съ читателемъ!

Когда я вошолъ къ Павлу Егоровичу, мнѣ показалось, что у него въ кабинетѣ что-то неладно. Какіе-то два господина ходили рядомъ изъ угла въ уголъ, повторяя слова: выкупъ, положеніе, полный надѣлъ, — мировые посредники. На столѣ лежало множество исписанныхъ тетрадей канцелярскаго вида (Павелъ Егоровичъ прежде ругалъ бумаги и чиновниковъ), валялись листы русскихъ газетъ (онъ же прежде говорилъ, что лишь одни любители вранья сидятъ за газетами). Появленію моему хозяинъ очень обрадовался, «тѣмъ болѣе», добавилъ онъ однако, «что отъ тебя я жду подробнѣйшихъ свѣдѣній по части волостныхъ судовъ въ вашемъ краѣ».

— Да откуда же я тебѣ эти свѣдѣнія достану? сказалъ я съ недоумѣніемъ: — я жилъ въ деревнѣ — это правда; но ни въ одинъ волостной судъ я не заглядывалъ. И на какого рожна тебѣ, не владѣющему ни одной десятиной заселеннаго имѣнія, понадобились волостные суды нашего уѣзда?

— Вотъ человѣкъ! вотъ помѣщикъ! возопилъ Павелъ Егоровичъ, подзывая гостя, ходившаго по комнатѣ: — я прошу у него живыхъ свѣдѣній о ходѣ крестьянскаго дѣла, а онъ говоритъ о рожнѣ и еще смѣется.

— Свѣдѣній вѣрныхъ я дать тебѣ не могу, да сегодня и некогда: я пріѣхалъ по дѣлу, и увѣренъ, что ты меня выслушаешь. Затѣмъ я разсказалъ что было надо, насчетъ денегъ.

Павелъ Егоровичъ провелъ по лицу рукою и отвелъ меня въ уголокъ кабинета.

— Другъ мой, сказалъ онъ поспѣшно: — ты будешь смѣяться надо мною. У меня… у меня… нѣтъ въ настоящую минуту на лицо той небольшой суммы, которую я тебѣ долженъ. Мало того, я въ этомъ мѣсяцѣ потерялъ двадцать тысячъ на проклятой компаніи Ледовитаго моря! Но это ничего: я тебѣ ручаюсь, что завтра же добудемъ денегъ, и выручимъ добряка Шенфельта. Какой-то дьяволъ преслѣдуетъ меня уже около полугода. Ничего мнѣ не удается, вездѣ я теряю, всюду идутъ зѣвки и промахи, а еще говорятъ, что я когда-то носомъ чуялъ опасность или прибыльную аферу! Ну, да что тутъ плакаться, я человѣкъ не слезливый. Какъ идетъ вольный трудъ въ твоемъ имѣніи — ужь по этой-то части ты, конечно, что нибудь знаешь?

Я сказалъ со вздохомъ, что одна компанія для выписки рабочихъ прислала мнѣ баварцевъ, которыхъ я уже отправилъ назадъ за отчаянное пьянство, а другая поступила проще, т.-е. взяла съ меня часть денегъ, не выслала мнѣ ни одного рабочаго, а затѣмъ прекратила свою, по видимому, не совсѣмъ честную дѣятельность.

— Отчего жь ты не бралъ рабочихъ русскихъ? съ азартомъ вопросилъ меня Павелъ Егоровичъ: — неужели же вы, помѣщики, никогда не поймете, что лишь на родной почвѣ можетъ произойти труженикъ, годный для русской земли, и умѣющій обращаться съ русской землею? Хорошо еще, что не всѣ подобны тебѣ, лѣнивцу и космополиту. Въ другихъ губерніяхъ владѣльцы дѣльнѣе тебя, и въ доказательство я тебѣ сейчасъ прочту свѣдѣнія о вольномъ трудѣ по девяти губерніямъ, со всѣми выводами, цифрами и подробностями…

Говоря это, мой пріятель взялъ со стола толстѣйшую тетрадъ, испещренную графами, заголовками и цифрами.

— Нѣтъ, ужь уволь, дорогой хозяинъ, дѣла много и безъ того, возражаю я, ужасаясь при видѣ тетради. Шенфельту теперь нехорошо въ Баденѣ, и надобно поскорѣе…

— Поскорѣе… поскорѣе… все это дѣло я завтра покончу въ минуту: неужели ты думаешь, что я менѣе тебя люблю нашего доктора? А записку все-таки выслушай: важность крестьянскаго дѣла, говорилъ я тебѣ…

— Да что тебѣ далось это крестьянское дѣло? сказалъ я съ негодованіемъ: — и какого чорта ты въ немъ понимаешь?…

— Какъ, какого чорта? Я не понимаю ничего въ крестьянскомъ дѣлѣ? возразилъ Павелъ Егоровичъ. — Да ты совершенно отсталъ отъ вѣка: или ты не слыхалъ, съ какими лицами я имѣлъ еще на этой недѣлѣ совѣщаніе? Моя вторая записка ходитъ по рукамъ, даже знатныя дамы ее копируютъ! Моя соображенія о выкупѣ повсюду признаны за самое дѣльное слово въ цѣломъ вопросѣ. Ко мнѣ стекаются массою драгоцѣннѣйшія свѣдѣнія, о которыхъ тебѣ и твоимъ сосѣдямъ и во снѣ не грезится. Да вотъ кстати я раскажу тебѣ содержаніе моего новаго труда: о важности кормовыхъ травъ при настоящемъ помѣщичьемъ кризисѣ…

— Экая пустомеля! сказалъ я, засмѣявшись: — что же, ты вздумалъ кормить помѣщиковъ клеверомъ, покуда ихъ хозяйство подвергнуто кризису?

Тутъ Павелъ Егоровичъ взялъ меня за пуговицу, и вознамѣрился передать мнѣ свои воззрѣнія насильно, но я вырвался и не перевелъ духа, покуда не спустился на улицу и не отошолъ шаговъ сотни отъ его подъѣзда.

«Кажется», говорилъ я самъ себѣ, отдохнувъ немного, «кажется, что съ этими уродами пива не сваришь. Шенфельта онъ точно любитъ, но покуда изъ его головы не выскочитъ крестьянскій вопросъ, не мѣшаетъ имѣть въ резервѣ человѣка подѣльнѣе». Тутъ я оглядѣлся вокругъ, и глаза мои остановились на хорошенькомъ домикѣ для отдѣльнаго семейства, — домикѣ, отдѣланномъ въ англійскомъ комфертабельномъ вкусѣ. «Чего же я затрудняюсь, въ самомъ дѣлѣ», сказалъ я опять: «вѣдь тутъ живетъ Тарарыкинъ, тоже мой другъ и въ добавокъ сосѣдъ по имѣнію. За нимъ есть мой должокъ, и конечно я его получилъ бы двадцать разъ: самъ онъ мнѣ не однажды предлагалъ и деньги! Да, Тарарыкинъ человѣкъ и помѣщикъ славный, хоть это лѣто почему-то не заѣзжалъ въ свое — ское имѣніе. Отъ такого помѣщика-знатока готовъ я прослушать какую хочешь лекцію о вольномъ трудѣ и выкупѣ! Ему можно заниматься крестьянскимъ вопросомъ: онъ разбогатѣлъ отъ хозяйства, и мужики его самые зажиточные въ уѣздѣ. А я-то было совсѣмъ забылъ Тарарыкина; вотъ что значитъ эта петербургская толпа друзей: никогда не хватишься за самаго дѣльнаго». Я позвонилъ и дѣйствительно не ошибся въ дружескихъ ко мнѣ чувствахъ своего деревенскаго сосѣда. Завидѣвши меня изъ окна, онъ самъ выскочилъ въ переднюю, охватилъ меня своими могучими руками, покрылъ поцалуями и закидалъ распросами всякаго рода. Я упрекнулъ его за то, что онъ не посѣтилъ нашихъ сельскихъ мѣстъ за лѣто.

— Зовите меня старымъ дуракомъ, выщиплите всѣ мои волосы, и Тарарыкинъ нагнулъ свою голову, на которой, впрочемъ, имѣлось такъ мало волосъ, что не стоило ихъ и выщипывать: — не только по имѣнію, которое возлѣ васъ, но и по всѣмъ моимъ владѣніямъ я запустилъ дѣла постыднѣйшимъ образомъ! Не только доходы за этотъ годъ будутъ пустые, но, если я не приму должныхъ мѣръ, то и уставныя граматы не поспѣютъ къ сроку. Скажу вамъ просто срамное дѣло — даже деньги занимаю подъ вексель, батюшка: вотъ ужь двадцать лѣтъ, какъ не случалось со мной такого безобразія!

— А я-то, замѣтилъ я съ досадою: — именно и пришолъ къ вамъ за деньгами! Ужъ если вы, такой хозяинъ и мастеръ жить, начинаете сидѣть безъ гроша, то къ кому мнѣ теперь обратиться? И я разсказалъ положеніе Шенфельта, совокупно съ моими усиліями добыть ему хотя тысячу цѣлковыхъ, но безъ промедленія.

— Тысячу цѣлковыхъ я постараюсь добытъ вамъ, отвѣчалъ Тарарыкинъ: — не оставлять же добраго пріятеля въ бѣдѣ, да еще на чужой сторонѣ, да еще въ такомъ хлыщеватомъ вертепѣ, какъ Баденъ-Баденъ. Спущу какія нибудь акціи. Не хочетъ ли кто изъ вашихъ друзей купить Водопроводы или Милиранда?… Впрочемъ нѣтъ, оно ненадежно, я надувать не желаю. Вотъ развѣ акціи желѣзныхъ дорогъ, этимъ я служить могу…

— Что слышу я, сосѣдъ достопочтенный! вскричалъ я съ изумленіемъ: — вы обладаете акціями: вы входите въ дѣла съ различными окаянными компаніями? Не обманываютъ ли меня мои уши: точно ли я вижу передъ собой образцоваго помѣщика Тарарыкина?

— Да развѣ, возразилъ хозяинъ: — хорошему помѣщику нельзя быть знатокомъ акціонерныхъ дѣлъ, и будто уже всѣ акціонерныя компаніи окаянны? Нѣтъ, дорогой другъ, продолжалъ онъ, какъ-то особенно оживившись, пришло время когда способнымъ людямъ нельзя сидѣть, сложа руки, и когда голосъ энергическаго человѣка всюду выслушивается съ почетомъ. Да вы развѣ не читали моей рѣчи въ обществѣ пароходства по рѣкѣ Плюгавой? А? Каково отбрили мы бывшую дирекцію? Помните это мѣсто рѣчи: «людей, до такой гнусной степени злоупотребившихъ довѣріемъ акціонеровъ, слѣдуетъ окунуть въ жидкую смолу, вывалять въ птичьихъ перьяхъ, заставитъ плясать на канатѣ, а потомъ пронзить осиновымъ коломъ въ сердцѣ!» Достовѣрно скажу вамъ, что, вслѣдствіе этой рѣчи, директору Болдыреву акціонеры даже синякъ подставили на подъѣздѣ. И то ли еще будетъ послѣ того, какъ мы по-своему повернули дѣла этой компаніи!…

— Неоцѣненный мой Тарарыкинъ, возгласилъ я съ ужасомъ: — слова ваши меня поражаютъ хуже, чѣмъ удары осиноваго кола въ сердце! Да вы танцуете соло, и даже не на канатѣ, а на краю дымящагося волкана! Какой чортъ оторвалъ васъ отъ всегдашней вашей помѣщичьей работы, и сунулъ васъ въ эти дѣла по пароходству рѣки Плюгавой? Тутъ ничего не можетъ быть, кромѣ раззоренія. Вы столкнули плутовъ-директоровъ, но сами не сдѣлаете ровно ничего, потому-что вся афера придумана нечестивцами безъ гроша, для надуванія ближнихъ, а если можно, то и правительства. Не вѣрите мнѣ, спросите Андрея Кондратьича Брандахлыстова; спросите Егорова, у котораго я былъ еще сегодня…

— Брандахлыстовъ привыкъ ругаться со всѣми, а Егоровъ былъ когда-то дѣльнымъ малымъ, да теперь повредился на крестьянскомъ вопросѣ. Ужь одно это рекомендуетъ человѣка: кинуться въ такой вопросъ, не имѣя десятины земли, и никогда не живши въ деревнѣ! Я бы его отправилъ на два мѣсяца въ лечебницу холодной водой, да выбрилъ ему голову для освѣженія мозга!

Я только пожалъ плечами, не считая нужнымъ защищать бѣднаго Егорова. Однако я все-таки подумалъ, кинувши взглядъ на лысину Тарарыкина: «тебѣ-то, по крайней мѣрѣ, любезный другъ, и головы брить не придется!»

— Да, да, да! продолжалъ импровизированный знатокъ акціонернаго дѣла, принявши мой взглядъ за дань почтительнаго сочувствія: — да, честь имѣю доложить вамъ, что черезъ годъ компанію пароходства по рѣкѣ Плюгавой никто уже не станетъ называть плюгавой компаній. Желѣзные пароходы заказаны въ Англіи; французы повыгнаны всѣ, а двоимъ изъ нихъ разбито рыло; Болдырева упечемъ подъ уголовный судъ; ни одного вора не оставлено на мѣстѣ — за это я вамъ ручаюсь. Дѣло кипитъ, а въ честности главныхъ производителей я вамъ порукою.

— Тамъ, гдѣ слушаютъ васъ, возразилъ я: — о честности говорить нечего; но одной честностью не превратишь еще дрянной рѣченки въ рѣку, удобную для пароходства.

Такъ толковали мы болѣе двухъ часовъ, и наконецъ Тарарыкинъ до того надоѣлъ мнѣ своими акціонерными конфиденціями, что я выскочилъ изъ его квартиры, какъ изъ бани, отирая лобъ и отдуваясь. На слѣдующее утро онъ, однако, хотѣлъ непремѣнно заѣхать ко мнѣ и завезти всѣ свои наличныя деньги, хотя бы вслѣдствіе того пришлось всю свою семью кормить однимъ варенымъ картофелемъ. Соображаясь съ сказаннымъ обѣщаніемъ, я усѣлся дома, и сталъ поджидать обоихъ пріятелей, не возлагая, впрочемъ, никакихъ особливыхъ надеждъ на ихъ исправность.

Къ полному моему удовольствію, однако же, не подтвердилось сіе «обидное сомнѣніе», какъ гласитъ либретто «Роберта Дьявола» въ русскомъ переводѣ. Въ назначенный день, послѣ полудня, двери моего кабинета распахнулись, и помѣщикъ Тарарыкинъ показался, съ довольнымъ видомъ и съ бумажникомъ (увы, весьма тонкимъ!) въ десницѣ.

— Вотъ, любезный мой другъ, сказалъ онъ, выкладывая на столъ нѣсколько сотъ рублей: — вотъ все, что я, при всемъ стараніи, успѣлъ наскребсти для нашего эскулапа. Крутыя времена наступили, Иванъ Александрычъ, а я самъ, за годъ назадъ, засмѣялся бы въ глаза тому, кто посмѣлъ бы мнѣ предсказать такое безденежье.

Тутъ снова раздался звонокъ, и Павелъ Егорычъ влетѣлъ, подобно метеору; сунулъ мнѣ въ руку часть своего долга и разсыпался въ извиненіяхъ. Оба дружескіе вноса не составили той скромной суммы, которую нужно было послать Шеііфельту. Я печально поглядѣлъ на двухъ бывшихъ капиталистовъ, и уже готовился сказать имъ нѣчто въ родѣ цѣлебнаго поученія, только оказывалось, что они сами избавили меня отъ растраты краснорѣчія.

— Ба, ба, ба, сказалъ Тарарыкинъ, облобызавъ Егорова: — ты сюда зачѣмъ притащился? Долго ли тебѣ дурить, окаянный? Вѣдь твоя записка о выкупѣ словно сочинена въ домѣ умалишенныхъ! Развяжись лучше съ этимъ крестьянскимъ вопросомъ; вѣдь ты, извини меня, въ немъ ровно ничего не разумѣешь!

— Слышалъ, слышалъ я о твоихъ чудодѣйствіяхъ, плѣшивѣйшій пустословъ, спокойно возразилъ на это Егоровъ: — ну съ твоимъ ли толстымъ пузомъ залѣзать въ коммерческія предпріятія? Ну какой ты директоръ, да и вся ваша компанія — синедріонъ дуралеевъ!

— Ужь доживу я до того, что тебя поведутъ въ жолтый домъ на веревочкѣ, шутливо замѣтилъ помѣщикъ.

— Ужь станешь ты просить подаяніе передъ палкинскимъ трактиромъ, не сердясь отвѣтилъ бывшій громовержецъ акціонернаго міра.

— И другихъ собьетъ съ толку, и самъ будетъ вверженъ въ долговое отдѣленіе! добавилъ помѣщикъ, махнувъ рукою.

— И имѣніе свое промотаетъ, и акціонеровъ пуститъ по міру! съ благороднымъ негодованіемъ обратился ко мнѣ Павелъ Егорычъ.

II.

Мысли, разсказы и свѣтскія воззрѣнія на петербургскую жизнь моего новаго друга, занимающаго скромную должность швейцара при палаццо княгини Чертопхаевой.

Беззаботный мой читатель, прочитавъ это замысловатое заглавіе моей сегоднишней бесѣды, никакъ не догадывается о томъ, что я, написавъ его всѣми буквами, недѣли на три обязанъ запереться въ моемъ кабинетѣ, выѣзжать только по вечерамъ, въ закрытомъ экипажѣ, и всѣхъ людей, ко мнѣ приходящихъ, предварительно обозрѣвать въ нарочно для того устроенную дверную щель, во избѣжаніе великой для себя опасности. Вотъ какія жертвы приношу я въ угоду моему читателю благородному и госпожѣ моей, всякихъ пріятствъ и пригожествъ исполненной читательницѣ!

Половина моихъ поклонниковъ ожесточена противъ меня, и между бывшими друзьями имѣются такіе, которые и на жизнь мою умышляютъ. Евгенъ Холмогоровъ положительно говоритъ, что человѣка, унизившагося до разговоровъ съ презрѣннымъ швейцаромъ, онъ поразитъ кинжаломъ въ сердце, а затѣмъ готовъ, во имя великосвѣтскости, мною попранной, предоставить себя всей строгости законовъ. Графъ Пршевральскій утверждаетъ въ лучшихъ салонахъ, что я завожу дружбу съ швейцарами, единственно для униженія и оскверненія всего, что считается сущностью аристократической жизни.

Маленькій князь Борисъ отказывается совершать уплаты по своимъ распискамъ человѣку, который якшается съ подлой челядью, и даже въ ея сообществѣ способенъ находить удовольствіе. Таково мнѣніе людей ретроградныхъ, вслѣдствіе своего общественнаго положенія. Но что еще удивительнѣе, — мои друзья, прогрессивнаго и демократическаго свойства, не только не удовлетворены, но глубоко оскорблены моей терпимостью по части новыхъ знакомствъ. По ихъ мнѣнію, воспѣвая швейцара княгини Чертопхаевой, я поступаю отвратительно, нелиберально, хуже господина Аскоченскаго. По ихъ воззрѣнію, я долженъ ненавидѣть швейцара княгини Чертопхаевой, и на его расшитую золотомъ портупею взирать такъ, какъ Катонъ взиралъ на пурпурную мантію Цезаря. Кажется если бы я сочинилъ гимнъ въ честь кардинала Антонелли и прославилъ редактора «Новой Прусской Газеты» — на меня не взирали бы съ большимъ озлобленіемъ. Когда, проходя мимо палаццо Чертопхаевыхъ, я любуюсь моимъ новымъ пріятелемъ и почерпаю двумя пальцами табакъ изъ его серебряной табакерки, вокругъ меня раздаются голоса: «Ренегатъ! поклонникъ величія! извергъ рода человѣческаго!» Обличитель Копернаумовъ даже являлся объясняться со мной относительно вышепрописаннаго беззаконія. Такъ подтверждается правдивый афоризмъ о томъ, что крайняя ретроградность во всемъ всегда сходится съ крайней прогрессивностью! Но практика жизни ломаетъ, сглаживаетъ всѣ житейскія крайности. Имѣя это въ виду, я, безъ всякихъ объясненій, познакомилъ Селиверста Ильича, нашего суроваго поэта, съ дворцомъ княгини Чертопхаевой и дивнымъ философомъ, стоящимъ у его сіяющаго порога. Результатъ попытки оказался хорошимъ. Оставляя меня, Копернаумовъ произнесъ: «Ты правъ, безпутный Иванъ, ты правъ: мѣсто этого мудреца не въ передней, а на ступеняхъ какого нибудь мраморнаго атенея, подъ портиками блестящей древней академіи!»

Отзывъ обличительнаго поэта Копернаумова достаточно ограждаетъ меня со стороны моихъ прогрессивныхъ гонителей; потому я ихъ оставляю и обращаюсь къ гонителямъ великосвѣтскимъ, къ судіямъ ретрограднаго свойства. Государи мои, отношусь я къ нимъ тако, государи мои, чѣмъ навлекъ я на себя ваше охужденіе, и почему часть онаго охужденія упала на лицо ни въ чемъ не повинное, то-есть на самого швейцара княгини Чертопхаевой? Чѣмъ онъ недостоинъ вашего вниманія и моей привязанности? Чего этому человѣку не достаетъ, чтобъ быть блистательнымъ, безмѣрно уважаемымъ человѣкомъ? физическая красота его разительна, — это голова Агамемнона, правда съ признаками сильнаго ожирѣнія, но на Востокѣ, да и у насъ въ древней Руси, тучность не считается и не считалась порокомъ. Одѣвается онъ безукоризненно, и я положительно завѣряю, что его шитый кафтанъ, штаны съ позументомъ и все прочее, несравненно красивѣе вашихъ дрянныхъ фрачишковъ и аляповатыхъ сюртуковъ послѣдняго покроя. Если изящество мужского наряда — въ бѣльѣ, то чьи воротнички, по бѣлизнѣ и тонкости, сравняются съ безукоризненными батистовыми брызжами сего прекраснаго привратника? Если чтить человѣка за древность рода, — то родъ моего швейцара теряется въ сумракѣ древней исторіи: его прапращуръ при Петрѣ Великомъ былъ дворецкимъ въ семьѣ князей Чертопхаевыхъ, а прабабушку даже взяли кормилицей во дворъ государыни Елисаветы Петровны. Развѣ эта генеалогія не достаточна, и развѣ она хуже генеалогіи графа Пршевральскаго, коего дѣдъ обокралъ казну на пятьсотъ тысячъ, или, положимъ, князя Чугаблехова, отецъ коего, по увѣренію кавказскихъ старцевъ, былъ во время боя съ непокорными горцами найденъ подъ заряднымъ ящикомъ, за что покойный генералъ Алексѣй Петровичъ Ермоловъ, не любившій шутить съ такими храбрецами, всенародно отдулъ его нагайкой? Читатель мой видитъ, что не всегда выгодно разсказывать родословную своихъ ближнихъ, особенно, если наши собственные предки не ходили въ Палестину съ королемъ Ричардомъ, а мирно стояли на правежѣ или за мѣстничество были биваемы батогомъ нещадно! Остережемся лучше отъ излишней запальчивости, и если судьба, въ награду нашего благонравія, пошлетъ намъ друга въ родѣ швейцара князей Чертопхаевыхъ, — то потщимся быть ей благодарными, не входя ни въ какія кляузныя, зловредныя, придирчивыя розысканія.

Дружба моя съ симъ велемудрымъ привратникомъ, коего зовутъ Макаромъ и по батюшкѣ Парфеновичемъ, началась вотъ по какому случаю. На вечернемъ увеселеніи у вашего покорнѣйшаго слуги, художникъ Плясуновъ, прозванный отшельникомъ за свою косматую голову и взоръ, исполненный крайняго свирѣпства, съ легкомысленностью, къ сожалѣнію, свойственною нѣкоторымъ русскимъ живописцамъ, даже талантливымъ, объявилъ, что всѣ древніе живописцы Италіи — сущіе скоты, а что истинное искусство началось въ Европѣ, кажется съ пейзажей господина Айвазовскаго. Странное сіе увѣреніе поддержалъ, къ негодованію всей публики, блистательный Симонъ (Simon) Щелкоперовъ, и не только поддержалъ съ заносчивостью, но даже прибавилъ, что столь прославленный Рафаэль есть свинья, достойная публичнаго поруганія. Я хорошо зналъ, что отаитянина не вразумишь; къ тому же онъ говорилъ лишь въ общихъ выраженіяхъ, но Симона я счолъ долгомъ спросить, гдѣ видѣлъ онъ картины Рафаэля, никуда не выѣзжая изъ Сѣверной Пальмиры? Тогда Симонъ мнѣ сказалъ, что такой вопросъ ясно показываетъ, какое дурное знакомство я имѣю, и какъ мало мнѣ извѣстны аристократическіе дома Петербурга, наполненные картинами Рафаэля. Я уже готовился разразить въ прахъ это нелѣпое увѣреніе, и даже принесъ печатную книгу, вычислявшую всѣ музеи и дома, обладающіе Рафаэлями, когда Евгенъ Холмогоровъ, истинный петербургскій грибъ, со всѣми пороками и затѣями Петербурга, рѣшилъ, что во всемъ мірѣ нѣтъ и не можетъ и не должно быть такихъ Рафаэлей., какіе имѣются во дворцѣ княгини Чертопхаевой. Я покачалъ головой и отозвался, что это вздоръ, и что одинъ взглядъ на сказанныя картины, хотя я ихъ и не знаю, убѣдитъ всякаго въ противномъ.

— И такъ что жь мѣшаетъ тебѣ удостовѣриться? сказалъ великосвѣтскій Евгенъ: — когда молодой князь пріѣдетъ изъ своего имѣнія, я сообщу ему твой отзывъ, мы возмемъ тебя, и онъ за долгъ свой сочтетъ показать тебѣ чертопхаевскую галерею.

— Да какъ же я при самомъ владѣльцѣ подлыхъ картинъ назову ихъ негодными? возразилъ я Евгену: — могъ бы ты, свѣтило изящества, хотя подумать объ этомъ. Лучше оставь меня самого осмотрѣть картины; у меня въ головѣ кроется хорошая мысль, и я приведу ее въ исполненіе.