К столетней памяти Ломоносова (Булич) — ДО

КЪ СТОЛѢТНЕЙ ПАМЯТИ ЛОМОНОСОВА. Н. БУЛИЧА.

КАЗАНЬ.

ВЪ УНИВЕРСИТЕТСКОЙ ТИПОГРАФІИ.

1863.

I.

(*) Статья эта предназначалась для прочтенія на предполагавшемся торжественномъ актѣ Казанскаго Университета въ память Ломоносова, а потомъ (въ маѣ мѣсяцѣ) вошла въ содержаніе публичныхъ чтеній въ пользу Ломоносовскихъ стипендій въ Петербургѣ.

Въ апрѣлѣ настоящаго года, по разнымъ городамъ нашего отечества, отъ Вятки до Риги, отъ Петербурга до Кіева, въ образованномъ слоѣ общества, поминалась столѣтняя память Ломоносова, поминалась торжественно и единодушно, на сколько можно судить по газетнымъ извѣстіямъ, собирая вокругъ себя и людей разныхъ сословій и людей разныхъ поколѣній. Общая струя этого увлеченія, по разнымъ причинамъ, о которыхъ мнѣ нѣтъ надобности распространяться здѣсь, миновала однакожъ нашъ городъ. Казань запоздала своимъ сочувствіемъ къ памяти Ломоносова, осталась глухою на общій призывъ и не думала о праздникѣ въ честь перваго по времени нашего ученаго и поэта. Это тѣмъ болѣе грустно, что въ исторической жизни Россіи юбилей въ память писателя есть явленіе новое, не встрѣчавшееся прежде и конечно въ высшей степени радостное, потому что оно свидѣтельствуетъ о ростѣ общественнаго сознанія.

Очень возможно, что въ юбилеѣ этомъ принимали не малое участіе и увлеченіе, и подражаніе, и совершенно понятное желаніе не отстать отъ другихъ, самолюбивое желаніе заявить и о своемъ сотрудничествѣ въ всероссійскомъ торжествѣ, но фактъ юбилея существуетъ. Мы читали рѣчи, желавшія опредѣлить значеніе Ломоносова и въ русской жизни и въ русскомъ образованіи, читали стихи, которые произносились на пиршествахъ и актахъ въ честь Ломоносова, стихи, гдѣ обычная реторика довольно часто мѣшалась однакожъ съ неподдѣльнымъ увлеченіемъ именемъ, которое вдругъ по чему-то сдѣлалось почти народнымъ. Впродолженіе нѣсколькихъ недѣль имя Ломоносова было на устахъ у каждаго; столбцы газетъ наполнялись статьями, написанными по поводу юбилея или корреспонденціями о ходѣ Ломоносовскихъ торжествъ то въ томъ, то въ другомъ углу нашего обширнаго отечества. Имя Ломоносова, названія его трудовъ доходили до ушей лицъ, которые о Ломоносовѣ не слыхали съ того времени, какъ сошли съ школьной скамейки. Вновь ожили воспоминанія о бѣдномъ рыбачьемъ сынѣ, поднявшемся изъ народа силою науки, томившемся жаждою знанія. Люди, которые вдумывались въ смыслъ этого внезапнаго увлеченія Ломоносовымъ, желали знать что же такое Ломоносовъ, вызывающій теперь пиршественные клики, громкіе тосты и громкія риѳмы, гдѣ его дѣло, за что онъ дорогъ обществу, такъ дружно почтившему его память? Но справившись съ воспоминаніями школы и свѣдѣніями, вынесенными изъ нея о Ломоносовѣ, оказалось, что свѣдѣнія о немъ состоятъ всѣ изъ пустыхъ фразъ, что отношеніе нашихъ современниковъ къ Ломоносову и смутно и неопредѣленно, что роль, которую играетъ Ломоносовъ въ нашей умственной жизни затемнѣна до невѣроятности восторгомъ, что предъ нами не дѣло Ломоносова, связь съ которымъ не дается непосредственно, а надобно искать ее путемъ обдумыванія и труда, а только слова о немъ. Къ счастію, этотъ недавній юбилей былъ причиною появленія въ свѣтъ нѣсколькихъ сочиненій, богатыхъ матеріалами для опредѣленія дѣятельности Ломоносова и для уясненія его жизненныхъ отношеній. Нѣсколько подробнѣе съ помощію этихъ матеріаловъ узнается теперь Ломоносовъ, нѣсколько опредѣленнѣе выступаетъ передъ нами эта личность, до сихъ поръ походившая на миѳъ, опредѣляемый двумя — тремя крупными чертами, которыя отъ продолжительнаго и неумѣреннаго употребленія, сдѣлались похожими на общее мѣсто.

Мы не имѣемъ права отнимать у Ломоносовскаго юбилея его великаго историческаго значенія; мы радостію привѣтствуемъ этотъ юбилей, какъ первое торжество литературнаго имени на Руси, хотя нельзя не замѣтить, что между Ломоносовымъ и современнымъ обществомъ, такъ сочувственно откликнувшимся на его столѣтнюю память, нѣтъ никакихъ непосредственныхъ связей, что Ломоносовъ имѣетъ только историческое значеніе, не всѣмъ и не каждому ясное, что послѣ современнаго увлеченія, вызваннаго юбилеемъ, имя это опять должно скрыться въ прежній полумракъ. Такова судьба большинства русскихъ дѣятелей въ мысли и словѣ, безпрестанно смѣняемыхъ новыми именами, столь же недолговѣчными.... Въ нашей русской жизни мы конечно должны радоваться такому рѣдкому явленію, какъ юбилей писателя, чѣмъ бы и какъ бы ни вызывался этотъ юбилей. Дѣло въ томъ, что онъ соединяетъ въ одно людей мыслію, что онъ заставляетъ ихъ передумывать прожитое и отдавать отчетъ въ духовной дѣятельности, вообще рѣдкой и мало цѣнимой въ нашемъ обществѣ.

Чѣмъ далѣе общество уходитъ впередъ въ историческомъ развитіи своемъ, тѣмъ опредѣленнѣе въ душѣ его, отъ всего содержанія жизни, отдѣляются духовные представители народа, выразители его мысли, его судьбы, надеждъ и стремленій, выразители его воли. Это выдѣленіе людей мысли и духовнаго дѣла, сознаніе ими произведеннаго, составляетъ тотъ процессъ, называемый духовной исторіей народа, по которому народъ заслуживаетъ названіе историческаго народа. Это самая высокая и лучшая сторона его исторіи. Не вдругъ эта жизнь мысли появляется въ народной исторіи. Часто проходятъ вѣка, пока изъ общаго, безмолвнаго лона народной жизни, выдѣлится личность говорящая, дѣйствующая словомъ и мыслію. Не вдругъ также сама она получаетъ значеніе въ обществѣ. Отношеніе къ ней окружающей среды, участіе къ ней, — растетъ по мѣрѣ роста духовнаго самаго общества. Все дѣйствительно великое, все народное въ этой личности получаетъ оправданіе, вырастаетъ въ значеніи: отпадаетъ и умираетъ только то, что не имѣло жизни, что не заключало въ себѣ зерна. Это непреложный законъ исторіи, хотя довольно плохо сознаваемый. Этотъ законъ развитія примиряетъ тѣ часто жаркіе споры, которые повторяются въ общественномъ развитіи каждое десятилѣтіе между старымъ и новымъ поколѣніемъ, когда они спорятъ о достоинствѣ духовныхъ представителей народа, когда старое поколѣніе обвиняетъ молодое въ презрѣніи къ прошедшему, въ неуваженіи къ отцовской святынѣ, когда молодое поколѣніе, стремясь къ новымъ идеаламъ, смѣется надъ вѣрованіями стариковъ.

Это знакомое намъ явленіе антагонизма служитъ великому дѣлу исторіи. Горевать о немъ, — значитъ высказывать свою близорукость и недостатокъ думы. Конечно, тяжелъ этотъ споръ поколѣній, потому что въ немъ много сердечныхъ началъ, потому что говоритъ въ немъ вообще личное и живое чувство, котораго не знаетъ исторія. Оскорбленіе насмѣшкою сильнѣе, если она идетъ отъ людей близкихъ и дорогихъ. Это семейная ссора, а въ ней-то и высказываются самые язвительные упреки. Но эта ссора, это недовѣріе къ прошлому и борьба за него — есть повѣрка жизни, движеніе исторіи. Вражда эта уничтожаетъ все то, что было несправедливаго, ложнаго въ увлеченіи, все то, въ чемъ не отдавалось отчета. И Ломоносовъ, это имя, которое въ недавній юбилей его сдѣлалось дорогимъ русскимъ именемъ, когда-то тоже было именемъ, вызывавшимъ противоположныя мнѣнія? вокругъ него тоже кипѣла когда-то вражда поколѣній. Правда, содержаніе было ея не глубоко: вопросъ шелъ о достоинствѣ поэзіи Ломоносова; споръ касался эстетики, но и самое содержаніе жизни тогда не было глубоко. Теперь вражда эта забыта; кажется и пустою и смѣшною. Прошли года духовнаго развитія русскаго народа; враждующія поколѣнія исчезли и имя Ломоносова чисто отъ обвиненій всякаго рода. Его историческое значеніе признано, время отшлифовало его, какъ алмазъ, дорого цѣнимый всѣми.

Чѣмъ больше въ народной исторіи представителей духовной дѣятельности, чѣмъ сознательнѣе къ нимъ чувство уваженія, чѣмъ опредѣленнѣе ихъ образъ представляется живымъ поколѣніямъ, не раздѣляя ихъ споромъ о достоинствѣ, а соединяя ихъ въ общей любви [къ людямъ мысли и слова, тѣмъ болѣе для мыслящаго человѣка увѣренности, что окружающее его настоящее имѣетъ смыслъ и значеніе, что не вялые и дряблые люди, утонувшіе въ мелкихъ интересахъ пустой жизни, а люди-граждане окружаютъ его.

Но это сознательное отношеніе общества къ духовнымъ представителямъ своимъ, доказательство, что оно ставитъ силу духа выше силы грубой — является не вдругъ. Намъ нужно было пережить многое, чтобъ дожить даже до Ломоносовскаго праздника въ настоящемъ году. Чтобы ни примѣшивалось къ этому празднику, во всякомъ случаѣ онъ составляетъ замѣчательное явленіе въ нашей жизни. Ломоносовъ одинъ, изъ нашего скуднаго духовнаго запаса личностей понятенъ почти каждому. Его типическая жизнь и ея обстоятельства усвоиваются нами съ дѣтства. Онъ одинъ опредѣленно выступаетъ изъ того тумана, которымъ покрыты имена русскихъ духовныхъ дѣятелей. Всѣ они неясны, всѣ они вызываютъ противорѣчіе; достоинство ихъ оспаривается. Печальный фактъ этотъ оправдывается ходомъ русской исторіи, въ которой было много грубой и черной работы, вызываемой и природой и обстоятельствами. Мы не можемъ похвалиться давностію нашей духовной аристократіи. Съ грубымъ порывомъ измученнаго работника, не въ мысли ищемъ мы отдыха и наслажденія. Часто доходятъ до насъ извѣстія съ Запада о празднуемыхъ тамъ юбилеяхъ въ честь поэтовъ, мыслителей, художниковъ, бросившихъ въ наслѣдство своимъ соотечественникамъ богатство ума, фантазіи и образовъ. Въ самое это время, далеко отъ насъ, на Югѣ Европы, память о глубоко-народномъ имени поэта, мыслителя и патріота собираетъ вокругъ себя цѣлую страну. Въ долгой и многострадальной исторіи Италіи, она только въ великомъ имени Данте, въ его стихахъ — видѣла и утѣшеніе и надежду и призывъ къ патріотической дѣятельности. Такого всенароднаго имени, подымающагося впереди націи какъ хоругвь, за которою всѣ идутъ, — нѣтъ у насъ въ области нашей духовной исторіи.

Тѣмъ не менѣе, однакожъ, русская жизнь выросла до того, что имя Ломоносова, черезъ сто лѣтъ послѣ его смерти, не даромъ звучитъ между нами. Оно уже извѣстно каждому грамотному русскому; оно дорого намъ, какъ народное достояніе; оно собираетъ русскихъ людей. Значитъ въ жизни общества явилась пора сознанія, когда оно цѣнитъ трудъ своей мысли когда выдѣляетъ съ гордостію отъ темной массы, — представителей духовной жизни и окружаетъ ихъ поклоненіемъ. Мы приблизительно только знаемъ годъ рожденія Ломоносова; мѣсяцъ и число этого рожденія — неизвѣстны. Матеріальныя заботы жизни помѣшали намъ сохранить эти свѣдѣнія о жизни типическаго человѣка русской земли. Его дѣйствительный юбилей, столѣтній день рожденія — не былъ помянутъ; да и трудно было вспомнить о немъ посреди тяжелыхъ испытаній двѣнадцатаго года. Прошло полстолѣтія еще; мы жили не даромъ. Недавнія событія, и внутреннія и внѣшнія, подняли уровень народнаго сознанія, возбудили народное чувство. Теперь только стало возможно и понятно, теперь имѣетъ смыслъ празднованіе памяти Ломоносова. Не смотря на то, что до сихъ поръ, къ стыду нашему, мы не имѣемъ сколько нибудь сносной біографіи Ломоносова, не смотря на то, что сочиненія его изданы самымъ жалкимъ образомъ, кой-какъ, что неизвѣстна вполнѣ его научная и служебная дѣятельность, что только теперь она выходитъ наружу изъ подспуда, — имя Ломоносова не есть звукъ пустой. Каждый грамотный русскій привыкъ къ этому имени и дорожитъ имъ. Оно не вызываетъ спора о достоинствѣ, отдаленное отъ насъ столѣтіемъ. Не одни люди, которымъ дороги мысль и слово по призванію, а люди всѣхъ сословій общества повторяли имя Ломоносова; не въ однихъ стѣнахъ университетовъ оно поминалось. Чѣмъ шире и торжественнѣе было это воспоминаніе, чѣмъ большее число русскихъ принимало въ немъ участіе, тѣмъ больше чести для страны, тѣмъ, значитъ, сознательнѣе ея жизнь, тѣмъ сильнѣе въ ней вѣра въ народное значеніе. Юбилейные восторги видятъ въ Ломоносовѣ типическаго представителя русской земли; въ силѣ и энергіи его борьбы видятъ силу народа, изъ котораго онъ вышелъ. Теперь нѣсколько охладѣлъ этотъ восторгъ, вызванный праздничнымъ настроеніемъ духа; теперь, кажется можно болѣе хладнокровно взглянуть и на личность и на дѣятельность Ломоносова. Въ этомъ отношеніи много помогутъ изданные недавно къ юбилею матеріалы для его біографіи. къ сожалѣнію эти матеріалы относятся къ болѣе позднѣйшей порѣ жизни Ломоносова, именно, когда возвратившись изъ за-границы и сдѣлавшись членомъ Академіи Наукъ въ Петербургѣ, онъ разомъ кинулся въ самую разнообразную и пеструю дѣятельность, вызываемую тогдашнимъ состояніемъ русскаго образованія. Объ эпохѣ болѣе молодой, о юношескихъ стремленіяхъ Ломоносова, о томъ времени, когда пробудилась въ немъ томительная жажда науки, выдвинувшая его впередъ въ исторіи русскаго образованія, вновь изданные матеріалы не говорятъ ничего и къ крайнему прискорбію изслѣдователь, говоря о развитіи Ломоносова, долженъ невольно повторять то, что давно и слишкомъ хорошо извѣстно всѣмъ. Не весело повторять то, что повторялось столько разъ съ тѣхъ поръ, какъ Ломоносова причислили къ русскимъ знаменитостямъ, что твердилось на разные лады и на недавнихъ юбилеяхъ Ломоносова. Немногія и бѣдныя свѣдѣнія о первыхъ годахъ жизни обыкновенно распространяются и разукрашиваются тѣми, кому приходится писать о немъ.

При всей однакожъ бѣдности свѣдѣніи о жизни Ломоносова, мы можемъ представить себѣ довольно ясно его молодость, исполненную лишеніи, борьбы всякаго рода и неудержимыхъ, тревожныхъ стремленій, цѣли которыхъ Ломоносовъ самъ не сознавалъ опредѣленно. Элементы этой жизни вполнѣ народны и собственно эта жизнь и ея отношенія дѣлаютъ Ломоносова народнымъ типомъ. Далекая родина Ломоносова — Архангельской губерніи, недалеко отъ Холмогоръ, на островѣ Сѣверной Двины, деревня Болото или Денисовка, съ своею бѣдною природою, заключала однакожъ въ себѣ условія для того, чтобъ подѣйствовать на перваго представителя духовныхъ стремленій новой Россіи. Ломоносовъ былъ потомкомъ старинныхъ новгородскихъ колонистовъ, заселившихъ этотъ пустынный край. Семья, гдѣ онъ выросъ, занималась рыбными промыслами по Бѣлому морю и Сѣверному океану. Отецъ Ломоносова былъ человѣкъ достаточный, вслѣдствіе своей предпріимчивости; въ трудныхъ плаваніяхъ, онъ встрѣчался часто съ разными опасностями и разсказы его и бывалыхъ людей объ ужасахъ Ледовитаго океана, о страшныхъ зимахъ, проведенныхъ на островахъ Колгуевѣ, Новой Землѣ, Шпицбергенѣ, были первыми впечатлѣніями, поразившими дѣтское воображеніе Ломоносова. Мальчикомъ онъ участвовалъ въ промыслахъ отца, который бралъ его съ собою. Они ходили далеко въ Бѣлое море и даже въ Сѣверный океанъ. Первыя впечатлѣнія свои о видѣнномъ, о печальной и вмѣстѣ величавой природѣ этихъ отдаленныхъ мѣстностей, онъ сохранилъ потомъ въ зрѣломъ возрастѣ, чтобъ повѣрить ихъ наукою. Безжизненныя пространства, песчаные бугры и каменныя луды, покрытыя раковинами, часто вспоминались ему въ Германіи, гдѣ онъ учился естественнымъ наукамъ. Величественное явленіе полярныхъ странъ, сѣверное сіяніе, дающее какую-то особую жизнь безконечной ночи подъ широтою полюса, возбудившее потомъ его научныя объясненія, осталось навсегда законченнымъ образомъ его поэзіи. Такія явленія родной сѣверной природы и невольно подымавшіеся въ душѣ вопросы, вызываемые ими, требовавшіе объясненія, наполняя его душу мыслію о величіи творца природы, рано возбуждали его любопытство, развивали его сознаніе, ставили его, какъ даровитаго мальчика, высоко надъ сверстниками.

Первыя впечатлѣнія Ломоносова на его далекой родинѣ имѣли глубокое нравственное вліяніе на него. Природа сѣвера, съ своими величавыми явленіями, далекія и трудныя плаванія близкихъ ему людей и его самого — должны были рано образовать душу Ломоносова и дать ему ту силу воли, которая спасла его въ жизни и выдвинула его впередъ. Въ родной семьѣ встрѣтилъ онъ однако отрицательныя условія для развитія. Она не давала ему ничего отъ себя. Подобно множеству русскихъ людей, Ломоносовъ росъ посреди домашней борьбы, придающей иногда силу молодой душѣ, приготовляющей ее для жизни, «имѣючи отца, хотя по натурѣ добраго человѣка, говоритъ Ломоносовъ, однако въ крайнемъ невѣжествѣ воспитаннаго, и злую завистливую мачиху, которая всячески старалась произвести гнѣвъ въ отцѣ моемъ, представляя, что я всегда сижу но пустому за книгами. Для того многократно принужденъ былъ читать и учиться, чему возможно было, въ уединенныхъ и пустыхъ мѣстахъ, и терпѣть стужу и голодъ, пока не ушолъ въ Спасскія школы». Такъ передаетъ Ломоносовъ тяжелое начало своего знакомства съ наукою въ началѣ жизни, обставленной враждою. Его мать, дьяконская дочь изъ сосѣдней волости, умерла. Онъ не помнитъ ее. Когда началось ученье Ломоносова грамотѣ, — положительно сказать нельзя, но началось оно не рано, тогда уже, когда Ломоносовъ познакомился съ моремъ, и началось обыкновеннымъ для русскихъ, вѣковымъ путемъ — чтеніемъ и изученіемъ богослужебныхъ книгъ. Первымъ учителемъ Ломоносова былъ грамотный крестьянинъ ихъ же волости — Иванъ Шубной, принимавшій значительное участіе въ судьбѣ Ломоносова и чуть ли не внушившій ему мысли — бѣжать въ Москву. Черезъ два года ученья, Ломоносовъ былъ уже отличнымъ чтецомъ въ церкви. Первыя мысли и свѣдѣнія, первые поэтическіе образы достались ему на языкѣ церкви и были усвоены имъ въ первоначальной aормѣ своей. Формы церковно-славянскаго языка, чуждыя всего обыденно-житейскаго, отрѣшенныя отъ жизни и потому какъ бы на вѣки окрѣпшія съ своимъ всеобщимъ содержаніемъ, держали складъ ума его постоянно въ возвышенной сферѣ. Христіанская поэзія каноновъ и церковныхъ гимновъ, пѣсни Давида и слова пророковъ, — заучивались Ломоносовымъ и образовали въ душѣ его выраженіе того положительнаго и твердаго религіознаго чувства, которое составляетъ какъ бы существенное свойство русской натуры, чувства, чуждаго и мечтательности и вялаго піэтизма. Вѣра Ломоносова, часто спасавшая его въ жизни, выросла подъ впечатлѣніями дѣтства. Это была крѣпкая вѣра моряка, у котораго, посреди грозящихъ отвсюду опасностей, ничего не остается, кромѣ этой вѣры. Горячая молитва и въ слѣдъ за нею увѣренность въ близкую помощь Божію, эти народныя свойства и ѣры, составляли и религіозное чувство Ломоносова. «Я полагаюсь на помощь Всевышняго, говоритъ онъ, который былъ мнѣ въ жизни защитникомъ и никогда не оставилъ, когда я пролилъ предъ нимъ слезы въ своей справедливости». Сѣвера" Руси, обширныя пространства, составляющія теперешнія губерніи Олонецкую и Архангельскую, тундры по теченію Сѣверной Двины, Печоры и Мезени, съ конца XVII вѣка были полны религіознымъ движеніемъ раскола, занесеннаго сюда московскими выходцами. Оно было въ полной силѣ во время дѣтства Ломоносова. Расколъ развивался тѣмъ могущественнѣе, чѣмъ жесточе были преслѣдованія, чѣмъ суровѣе развертывалась кругомъ печальная обстановка трудной жизни и бѣдной природы. Душа уходила отъ внѣшняго міра и въ глубинѣ своей искала вознагражденія за лишенія, которыя давались жизнію. Молодой Ломоносовъ, по собственному признанію, былъ окруженъ этою религіозною жизнію, близкіе люди увлекали его въ расколъ. Но фактъ этотъ остался безъ вліянія на него. Его вѣра была чужда всякаго фанатизма. Его благочестіе имѣло реальный характеръ.

За то историческая дѣйствительность русской жизни, новая жизнь, въ которую вступала страна съ реформою Петра, очень рано и могущественно поразила Ломоносова. Царь, добиваясь моря и пути въ Европу, нѣсколько разъ посѣщалъ далекую родину Ломоносова въ послѣднихъ годахъ XVII вѣка, окруженный всею военною помпою, кораблями, войскомъ, пушками. Онъ строилъ верьфи, закладывалъ корабли, ласкалъ моряковъ-промышленниковъ. Ломоносовъ не могъ видѣть самъ Петра, но онъ видѣлъ свѣжіе слѣды его пребыванія въ Архангельскѣ, на Двинѣ, на Соловецкомъ островѣ; онъ видѣлъ собственноручно сдѣланные царемъ громадные кресты изъ лиственницы, поставленные имъ, по обычаю прибрежныхъ жителей Бѣлаго моря на утесахъ и въ глухихъ тундрахъ, гдѣ проходилъ царь; онъ слышалъ кругомъ себя одушевленныя воспоминанія о царѣ и величавый, строгій образъ Петра, остался въ его умѣ навсегда, подобно образу миѳическаго Геркулеса въ борьбѣ съ первобытными силами природы. Въ этомъ отношеніи, Ломоносовъ раздѣлялъ убѣжденія всѣхъ сколько нибудь образованныхъ современниковъ своихъ въ царствованіе Елисаветы. Не видавъ никогда царя, онъ сердечно жалѣлъ о томъ. «Блаженны тѣ очи, говоритъ онъ, которыя божественнаго сего мужа на землѣ видѣли! Блаженны и треблаженны тѣ, которые потъ и кровь свою съ нимъ и за него проливали и которыхъ онъ за вѣрную службу въ главу и въ очи цѣловалъ помазанными своими устами»! Петръ, по убѣжденію Ломоносова, уничтожилъ въ Россіи «ночь варварства»; онъ поставилъ се «на пути яснаго познанія». Петръ неотразимо властвовалъ надъ душею Ломоносова. Онъ слился для него въ одно съ народомъ и вездѣ онъ видѣлъ царя. «Я въ полѣ межъ огнемъ, говоритъ онъ; я въ судныхъ засѣданіяхъ межъ трудными разсужденіями; я въ разныхъ художествахъ между многоразличными махинами; я при строеніи городовъ, пристаней, каналовъ, между безчисленнымъ народа множествомъ; я межъ стенаніемъ валовъ Бѣлаго, Чернаго, Балтійскаго, Каспійскаго моря и самого Океана духомъ обращаюсь; вездѣ Петра Великаго вижу въ потѣ, въ пыли, въ дыму, въ пламени; и не могу самъ себя увѣрить, что одинъ вездѣ Петръ, но многіе; и не краткая жизнь, но лѣтъ тысяча». Нѣтъ ни одной рѣчи Ломоносова, въ которой бы съ восторгомъ не упоминалось о Петрѣ и о томъ, что онъ сдѣлалъ для Россіи. Вся исторія Россіи возводится къ нему и всею душею Ломоносовъ сдѣлался сыномъ реформы, проводя въ жизнь ея идеи. Онъ никогда не видѣлъ черныхъ сторонъ преобразованія.

Нельзя назвать бѣдною впечатлѣніями молодою жизнь на родинѣ Ломоносова. Море, сѣверная природа, вѣра, достаточная жизнь въ средѣ народа и исполинскій образъ царя, въ которомъ олицетворялась для Ломоносова вся Россія, были могущественными стихіями его духовнаго развитія. Немногимъ на долю изъ его современниковъ выпало столько благопріятныхъ условій. Оли спасли его посреди искусственной, мишурной жизни Петербурга, дали ему средства сохранить здѣсь цѣльность и оригинальность своей натуры. Сюда надобно присоединить и первое чтеніе, первыя книги, по которымъ образовался Ломоносовъ, послѣ знакомства съ церковною службою и канонами. Образованіе заходило и на пустынную родину Ломоносова. Въ домѣ односельца своего, Христофора Дудина, онъ узналъ о существованіи книгъ не церковныхъ и послѣ долгихъ усилій, добыла, ихъ себѣ. Изъ трехъ знаменитыхъ тогда книгъ, изучаемыхъ Ломоносовымъ «въ уединенныхъ и пустыхъ мѣстахъ» — грамматики Смотрицкаго, псалтыри, переложенной въ силлабическіе стихи С. Полоцкимъ и ариѳметики Магницкаго, двумъ послѣднимъ особенно, многимъ была, обязанъ Ломоносова". Первая учила его духовной поэзіи; вторая, энциклопедія своего рода, давала ему множество разнообразныхъ свѣдѣній, интересовавшихъ его: по естественнымъ наукамъ, физикѣ, математикѣ. Не этимъ книгамъ, конечно, а внутренней силѣ души и воли, внутреннему голосу, жаждѣ знанія и образованія, томившей его, обязанъ былъ Ломоносовъ рѣшеніемъ, которое увлекло его изъ родины въ Москву и сдѣлало знаменитымъ человѣкомъ русской земли. Какъ человѣкъ, сильный волею, уже окрѣпшею въ нерадостной жизни, онъ въ этомъ рѣшеніи, конечно обязанъ былъ болѣе всего самому себѣ. Самъ онъ говоритъ только о своемъ твердомъ упованіи на Бога. О постороннемъ вліяніи, о чужихъ совѣтахъ въ столь важномъ рѣшеніи, измѣнившемъ участь Ломоносова, мы не имѣемъ никакихъ свѣдѣній и тѣмъ лучше. Личность Ломоносова оттого болѣе выигрываетъ и становится выше.

Жизнь Ломоносова не романъ съ придуманными препятствіями, а правда и, слава Богу, не рѣдкая въ странѣ нашей дѣйствительность. Многимъ приводится также пробиваться сквозь толстую кору невѣжества, семейнаго гнета, бѣдности и поруганій, но конечно слишкомъ немногимъ выпадаетъ значеніе Ломоносова. Онъ былъ уже зрѣлымъ юношей, лѣтъ 18 или 19, когда ушелъ въ Москву. Отецъ позаботился уже пріискать ему въ Колѣ невѣсту, разсчитывая на помощь взрослаго и здороваго сына въ рыболовномъ промыслѣ. Ломоносовъ бѣжалъ тайно изъ отцовскаго дома. Прежній учитель, Шубной или Шубинъ, далъ ему на дорогу китайчатое полукафтанье да три рубля денегъ. По дорогѣ онъ прожилъ нѣсколько времени въ Сійскомъ монастырѣ, гдѣ читалъ и пѣлъ на крылосѣ. Можетъ быть бывалые монахи этого монастыря помогли Ломоносову совѣтомъ и матеріальными средствами. Отсюда, пѣшкомъ, съ обозомъ рыбы, Ломоносовъ добрался до Москвы. Первую ночь въ незнакомомъ городѣ онъ провелъ въ рыбномъ ряду, въ саняхъ, и первое московское впечатлѣніе былъ звонъ колоколенъ, главы и кресты церквей, на которые онъ усердно молился, чувствуя свое одиночество въ шумѣ новой жизни. Онъ молился, какъ самъ говоритъ, «чтобы Богъ его призрѣлъ и помиловалъ». Случайно встрѣченный имъ, землякъ по Фамиліи Пятухинъ, бывшій чьимъ-то прикащикомъ, пріютилъ его къ себѣ и далъ ему уголъ между слугами того дома, гдѣ самъ служилъ. Онъ помогалъ ему и деньгами и онъ же доставилъ ему потомъ знакомство между монахами Заиконоспасскаго монастыря. Сначала Ломоносовъ добился позволенія учиться на Сухаревой башнѣ, въ первой навигаціонной школѣ, заведенной Петромъ. Школа эта, съ своимъ первоначальнымъ ученіемъ, не могла удовлетворить уже взрослаго Ломоносова. Въ Москвѣ было тогда одно высшее училище: Славяно-греко-латинская или Заиконоспасская академія, но бѣглому крестьянскому сыну трудно было попасть въ него. Чтобъ поступить въ это училище, Ломоносовъ, по однимъ извѣстіямъ, выдалъ себя за дворянскаго, по другимъ за поповскаго сына. Сохранилось преданіе, что знаменитый сподвижникъ Петра В., Ѳеофанъ Прокоповичъ помогъ ему, когда онъ боялся послѣдствій своего самозванства. «Не бойся ничего, говорилъ онъ Ломоносову, хотя бы со звономъ въ большой колоколъ стали тебя публиковать самозванцемъ, — я твой защитникъ».

Московская академія, гдѣ Ломоносову пришлось знакомиться съ началами науки, сдѣлала много для его духовнаго развитія. Знакомство съ наукою происходило однако въ той неизбѣжной схоластической формѣ, которая составляла сущность тогдашняго ученія. Схоластическая рутина эта, о которой привыкли говорить съ презрѣніемъ, имѣла свои хорошія стороны. Она давала образованіе, основанное на языкахъ классическихъ, то, которое извѣстію Европѣ и такимъ образомъ невольно вводила ученика въ кругъ обще-человѣческихъ представленій. Въ академическомъ ученіи были историческія преданія и извѣстныя формы, въ которыя укладывался умъ. Человѣкъ получалъ здѣсь опредѣленный характеръ, который не дастъ образованіе, не имѣющее твердымъ началъ. Для пылкаго, установившагося, неразвитаго ума Ломоносова необходима была такая строгая школа. Въ академіи онъ познакомился съ языкомъ латинскимъ, тогда общимъ языкомъ европейской науки, познакомился съ латинской литературой, имѣвшей потомъ вліяніе на складъ поэтическихъ и прозаическихъ его произведеній и самъ выучился писать латинскіе стихи. Въ академіи онъ читалъ русскія лѣтописи, подробно узналъ Св. писаніе, отцевъ церкви и въ особенности современныя теоріи риторическія, въ рамки которыхъ должна была уложиться его поэзія.

Тяжелы были для Ломоносова эти первые годы знакомства его съ наукой. «Обучаясь въ Спасскихъ школахъ, пишетъ онъ къ И. И. Шувалову, имѣлъ я со всѣхъ сторонъ отвращающія отъ наукъ пресильныя стремленія, которыя въ тогдашнія лѣта почти непреодоленную силу имѣли. Съ одной стороны отецъ никогда кромѣ меня дѣтей не имѣя, говорилъ, что я, будучи одинъ, его оставилъ, оставилъ все довольство (по тамошнему состоянію), которое онъ для меня кровавымъ потомъ нажилъ, и которое послѣ его смерти чужія расхитятъ. Съ другой стороны несказанная, бѣдность: имѣя одинъ алтынъ въ день жалованья, нельзя было имѣть пропитанія въ день больше, какъ за денежку хлѣба и на денежку квасу, протчее на бумагу, на обувь и другія нужды. Такимъ образомъ жилъ я пять лѣтъ и наукъ не оставилъ. Съ одной стороны пишутъ, что зная отца моего достатки, хорошіе тамошніе люди дочерей своихъ за меня выдадутъ, которые и въ мою тамъ бытность предлагали; съ другой стороны школьники малые ребяты кричатъ и перстами указываютъ: смотрите какой болванъ лѣтъ въ двадцать пришелъ латыни учиться»! Эта горькая нужда и тяжелая дѣйствительность образовали характеръ Ломоносова, дали ему гордость, стоическое терпѣніе и силу «бороться съ гонителями наукъ», дали ему «благородную упрямку и смѣлость къ преодолѣнію всѣхъ препятствій къ распространенію наукъ въ отечествѣ, что мнѣ всего въ жизни моей дороже». Онъ могъ выдержать «борьбу до гроба», не измѣнивъ себѣ и своимъ началамъ. Жизнь Ломоносова вырастаетъ передъ нами, какъ подвигъ, какъ борьба.

Посреди этихъ тяжелыхъ лишеній и упорнаго труда, требовавшаго сильной воли и физически-крѣпкой натуры, послѣ годовой, по собственному желанію, отлучки въ Кіевъ, гдѣ Ломоносовъ разсчитывалъ поучиться въ тамошней, болѣе славной, чѣмъ московская, академіи, онъ попадаетъ въ Петербургъ и съ этого времени судьба его, на долго, до самой смерти, соединяется съ судьбою Академіи Наукъ. Послѣдняя, чтобъ сколько нибудь доказать свою связь съ страною, пріютившею иностранныхъ академиковъ и дававшею имъ жалованье и чины, желала учить русскихъ людей въ соединенной съ нею гимназіи. Съ этою цѣлію она не разъ требовали отъ московской духовной академіи знающихъ по латыни студентовъ (что было необходимо, такъ какъ сами члены академіи не знали по русски), для обученія ихъ физикѣ и математикѣ. Первая подобная посылка студентовъ изъ Москвы была въ 1732 или 1733 году. Половина присланныхъ (ихъ было 12) взята была въ отправлявшуюся тогда академіей камчатскую экспедицію и изъ нихъ, по свидѣтельству Ломоносова, удался одинъ только Крашенинниковъ, извѣстный авторъ «Описанія Камчатки»; прочіе же «отъ худова присмотра всѣ испортились», а тѣ, которые оставались въ Петербургѣ, безъ призрѣнія и ученія, пошли въ подъячіе или ремесленники. Новая посылка, также двѣнадцати студентовъ изъ Москвы, послѣдовала въ концѣ 1735 года. Въ ихъ числѣ былъ и Ломоносовъ, какъ достаточно знающій латинскій языкъ. Въ Петербургъ онъ прибылъ 1 января 1736 года. Время, проведенное Ломоносовымъ въ академической гимназіи, было слишкомъ коротко; ему, уже двадцатой етырех лѣтнему молодому человѣку, нечему было въ ней учиться; притомъ и содержаніе и ученіе въ гимназіи были жалки. Шумахеръ, заправлявшій тогда академіей, видѣлъ въ ученикахъ гимназіи доходную статью. Очень понятно, что «ученики терпѣли крайнюю нужду и въ наукахъ не имѣли наставленія», что заставило ихъ потерять всякое терпѣніе и даже жаловаться Сенату на Шумахера. Ломоносовъ, бывшій въ это время уже въ Германіи, говоритъ о своихъ товарищахъ, что «многіе изъ нихъ, безъ призрѣнія и добраго смотрѣнія, будучи въ уничиженіи, отъ унынія и отчаянія, пустились въ подлость и тѣмъ потеряны». Не смотря на все это, Ломоносовъ обязанъ Академіи Наукъ возможностію получить средства для того, чтобъ принести дѣйствительную пользу русскому образованію. Академія отправила его за границу.

Государство нуждалось въ сильной степени въ практически знающихъ людяхъ почти на каждомъ шагу. Необходимость имѣть «опытнаго въ горномъ дѣлѣ химика» была причиною отправки за границу Ломоносова. Съ этою цѣлію баронъ Корфъ, сдѣланный въ 1734 году Анною Ивановною или лучше Бирономъ, изъ лифляндскихъ камеръ-юнкеровъ президентомъ Академіи Наукъ, писалъ въ концѣ 1735 года къ Генкелю, бергъ-рату въ Фрейбергѣ, тогдашней знаменитости въ горномъ дѣлѣ, прося его рекомендовать такого человѣка. Въ распоряженіи Генкеля не нашлось опытнаго химика и онъ совѣтовалъ Корфу послать одного или двухъ русскихъ молодыхъ людей для изученія горнаго дѣла, указывая на Фрейбергъ, какъ на такое мѣсто, гдѣ удобнѣе всего изучать горныя науки, металлургію и пріобрѣсти также предварительныя свѣдѣнія. Генкель предлагалъ свои собственныя услуги и писалъ, что для ученія достаточно употребить полтора года. Едва только получено было это письмо Генкеля съ совѣтомъ и предложеніемъ, какъ Норфъ, 5 марта 1730 года, уже докладывалъ въ кабинетѣ Ея Величества объ отправленіи въ Фрейбергъ для изученія металлургіи трехъ молодыхъ людей: Ульриха Христофора Райзера, сына горнаго совѣтника въ Москвѣ, Димитрія Виноградова, сына суздальскаго священника и Михаила Ломоносова, крестьянскаго сына Архангельской губерніи, 22 лѣтъ. Отправить ихъ предполагалось лѣтомъ, а время до отъѣзда, Виноградовъ и Ломоносовъ должны были посвятить изученію нѣмецкаго языка, съ которымъ вовсе не были знакомы. Каждому назначалось въ годъ содержанія по 400 рублей и такъ какъ въ Фрейбергѣ жизнь стоила дешево, то на экономію предполагалось еще окончательное путешествіе въ Голландію, Англію и Францію. Отправляемымъ обѣщано было, въ случаѣ доказанныхъ аттестатами и представленными трудами, успѣховъ въ изучаемыхъ ими паукахъ, что по возвращеніи Въ отечество, ихъ сдѣлаютъ экстраординарными профессорами, съ жалованьемъ по 460 р. въ года, Обѣщались также и чины. Докладъ Корфа былъ одобренъ. Райзеру, горному совѣтнику, отцу отправляемаго молодого человѣка, поручено было составить проэктъ заграничныхъ занятій и изъ перечисленія наукъ, необходимыхъ для горнаго химика, оказалось, что полтора года пребыванія въ Фрейбергѣ слишкомъ недостаточно, что необходимо еще предварительное изученіе многаго другаго. По счету же Генкеля, присланному въ письмѣ къ Корфу, выходило, что ученіе и пребываніе студентовъ въ Фрейбергѣ будетъ стоить дороже, чѣмъ предполагалось; прежняя сумма 400 р. на каждаго возростала до 520 р. Все это измѣнило первоначальный планъ и рѣшено было отправить молодыхъ людей на два года для предварительнаго приготовленія въ Марбургскій университетъ, подъ руководство Вольфа, а потомъ уже въ Фрейбергъ, Голландію, Англію и Францію, — собственно для изученія горнаго дѣла.

Выборъ Марбургскаго университета былъ очень понятенъ, потому что славу этого университета составлялъ тогда Вольфъ, а онъ давно уже находился въ очень близкихъ сношеніяхъ съ русской академіей. Еще въ 1715 году, самъ Петръ звалъ его въ Петербургъ. Съ 1719 года и почти по самую смерть Вольфа, шла довольно дѣятельная переписка между нимъ и академіей. Предметомъ писемъ къ нему Блументроста и Шумахера было приглашеніе его въ качествѣ вице-президента академіи. Желаніе видѣть у себя Вольфа было особенно сильно во время катастрофы, постигшей философа въ Галле въ 1723 году. Впрочемъ, денежныя условія, предлагаемыя Вольфомъ, показались въ Петербургѣ, не смотря на все уваженіе къ славѣ ученаго, неумѣренными, а когда преслѣдованія прусскаго короля и галльскихъ піэтистовъ сдѣлали Вольфа представителемъ свободнаго движенія мысли въ Германіи, когда множество слушателей стало окружать его прославленную каѳедру въ Марбургѣ, когда самъ Вольфъ съ гордымъ сознаніемъ понялъ свое нѣмецкое призваніе, — онъ уже не думалъ о Россіи. Тѣмъ не менѣе, однакожъ, Вольфъ не прерывалъ дѣятельныхъ сношеній съ петербургской академіей, къ чему обязывалъ его и ежегодный пенсіонъ въ 300 талеровъ, получаемый имъ изъ Россіи, впрочемъ очень неаккуратно. Корфъ, сдѣлавшись президентомъ академіи, и желая возобновить прерванныя сношенія съ Вольфомъ, долженъ былъ выслать этотъ пенсіонъ разомъ за нѣсколько лѣтъ. Вольфъ, находясь такимъ образомъ почти на русскомъ жалованьи, очень часто рекомендовалъ изъ Германіи новыхъ членовъ въ академію, а потомъ считалъ своей обязанностію сообщать ей разные любопытные и новые факты въ наукахъ. Отправка въ Марбургъ на его попеченіе Ломоносова и его товарищей была слѣдовательно совершенію естественна.

Каждому изъ отправляемыхъ дана была краткая инструкція, въ которой прежде всею требовалось приличное поведеніе, «съ тою цѣлію, говоритъ отецъ Райзера, чтобы тамошніе жители могли видѣть, что дикіе нравы давно уже вышли изъ употребленія въ Россіи». Изъ этой инструкціи видно, что молодые люди отправлялись преимущественно для изученія химіи и металлургіи, а приготовленіемъ къ этимъ главнымъ занятіямъ должно было служить изученіе естественной исторіи и физики, а изъ математики — геометріи, тригонометріи, механики, гидравлики и гидротехники. За этимъ уже должно слѣдовать практическое изученіе горнаго дѣла, различныхъ свойствъ горныхъ породъ и рудъ, горныхъ работъ и приспособленныхъ къ нимъ машинъ и построекъ, и наконецъ занятія въ лабораторіяхъ. Сверхъ того, отправляемымъ рекомендовались упражненія въ языкахъ русскомъ, латинскомъ, нѣмецкомъ и французскомъ, до такой степени, чтобы они могли свободно говорить и писать на нихъ, требовались также упражненія въ рисованіи. Студенты должны были давать о себѣ знать въ академію каждые полгода, представляя отчетъ о своихъ занятіяхъ и какой либо обращикъ (specimen) трудовъ. Эта инструкція, знакомящая насъ съ содержаніемъ будущихъ занятій Ломоносова, была подписана президентомъ академіи 17 Августа 1736 года.