Биография Кота Василия Ивановича (Генслер) — ДО

РАЗСКАЗЫ И. С. ГЕНСЛЕРА

Гаваньскіе чиновники. — Куллербергъ. — Біографія кота Василія Ивановича.

ВТОРОЕ ДОПОЛНЕННОЕ ИЗДАНІЕ

Санктпетербургъ.

1872.

БІОГРАФІЯ КОТА ВАСИЛІЯ ИВАНОВИЧА.

(Разсказанная имъ самимъ).

I. О ДРЕВНОСТИ И БѢДНОСТИ МОЕГО РОДА.

Я происхожу отъ древнихъ рыцарскихъ фамилій, прославившихся еще въ средніе вѣка, во время Гвельфовъ и Гибеллиновъ.

Мой покойный отецъ, еслибъ хотѣлъ только, могъ бы, на счетъ нашего происхожденія выхлопотать граматы и дипломы; но во первыхъ, это чортъ знаетъ чего бы стоило; а во вторыхъ, если здраво разсудить: на что намъ эти дипломы?… Повѣсить въ рамкѣ, на стѣнѣ, подъ печкой (наше семейство жило въ бѣдности, объ этомъ я разскажу послѣ).

Оно, конечно, разумѣется, кто говоритъ, — пріятно имѣть нѣкоторое отличіе… всякій, по крайней-мѣрѣ, видитъ… Тогда хоть бы и въ нашемъ быту, хоть бы положимъ, пѣтухъ (гордое, заносчивое, грубое животное, — головой не кивнетъ никогда, — точно произведенный изъ вахмистровъ), тогда бы эта ракалія, говорю, заглянувъ подъ печку и нечаянно увидѣвъ патентъ, — сказалъ бы про-себя:

— А! вотъ оно что!…

Я сказалъ, что родители мои жили въ бѣдности. Да! въ бѣдности, подъ печкой, въ подвалѣ, въ зданіи Сената, въ общей квартирѣ тамошнихъ курьеровъ. Подумаешь, потомки древнихъ великихъ котовъ подъ печкой!… Правду говоритъ Гете: "Was steht, dass es nicht falle!… (что стоитъ, что не падетъ). Хочешь не хочешь, а невольно вспомнишь о лондонскомъ кучерѣ, послѣднемъ изъ палеологовъ!…

Ахъ, если бы вы знали, что значитъ сидѣть подъ печкой!… Ужасъ что такое!… Соръ, мусоръ, гадость, таракановъ цѣлые легіоны по всей стѣнѣ; а лѣтомъ-то лѣтомъ, — матушки свѣты, — особливо когда нелегкая ихъ дернетъ хлѣбы печь! Я вамъ говорю, нѣтъ никакой возможности терпѣть!… Уйдешь, и только на улицѣ вдохнешь въ себя чистаго воздуха.

— Пуф ффа!…

Да и кромѣ того, бываютъ при этомъ разныя другія неудобства. Палки, вѣники, кочерги и всякія другія кухонныя орудія, все это обыкновенно засовываютъ подъ печку. Того и гляди ухватомъ глазъ выколютъ… А если не это, такъ мокрую мочальную швабру въ квасѣ, въ глаза тыкнутъ… весь день потомъ плюешься, моешься и чихаешь… Или хоть бы тоже и это: сидишь себѣ и философствуешь, закрывъ глаза… вдругъ какого-нибудь чертопхана умудрить луканька плеснуть туда по тараканамъ ковшикъ кипятку… Вѣдь не посмотритъ, дурацкая образина, что нѣтъ ли тамъ кого: выскочишь, какъ угорѣлый оттуда, и хоть бы, извинился, скотъ эдакой, такъ нѣтъ: еще хохочетъ. Говоритъ:

— Васенька, что съ тобой?…

Сравнивая наше житье съ чиновничьимъ, которымъ приходится при десяти-рублевомъ жалованьи жить только что не въ собачьихъ конурахъ, приходишь истинно къ такому заключенію, что эти люди съ жиру бѣсятся; нѣтъ, вотъ попробовали бы денекъ-другой пожить подъ печкой!

Я родился большеголовый. Матушка ужасно мучилась при родахъ моихъ и ей никто не пришелъ подать помощь при этомъ. Разумѣется, какой же столичный акушеръ захотѣлъ бы подлѣзть подъ печку!… На это не рѣшился бы даже самъ Карлъ Ивановичъ Зульцъ, извѣстный своею добротою души. Да притомъ матушка ни за что не согласилась бы, чтобы мужчина пособлялъ ей въ такомъ случаѣ… А женщинъ-докторовъ тогда еще не было; да и теперь, не смотря на разгулъ эмансипаціи, это, пока, еще спорный вопросъ: можно-ли ихъ, особливо дѣвицъ, допустить къ слушанію медицинскихъ лекцій, вмѣстѣ со студентами. Думаютъ, что студенты тогда будутъ заниматься ими больше, чѣмъ своими тетрадками.

Вы, можетъ, спросите: отъ чего же мой отецъ не помогалъ при этомъ матушкѣ? ему бы ближе всего было это сдѣлать?… На это я вамъ отвѣчу очень просто, что батюшка мой былъ, легкое ему лежанье, какой-то французъ: ему минуты не сидѣлось дома. Крыша наша сенатская была рѣшительно его ареной, гдѣ онъ и проводилъ все свое время съ кошками другихъ домовъ.

Но за то, какъ онъ жилъ безпутно, такова была его и кончина! О причинѣ его смерти носились первое время разные слухи: одни говорили, будто его немилосердно исколотилъ дежурный чиновникъ, за то что онъ съѣлъ у него единственный бутербродъ съ говядиной; другіе же увѣряли, — что его загрызли коты. Похоронили его безъ всякихъ обрядовъ; просто взяли за хвостъ да и швырнули въ сорную яму…

Пылкій юноша съ горячей фантазіей, я, иногда, въ осенніе вечера, при яркомъ свѣтѣ луны, думалъ о его безвременной смерти, какъ его бренные останки, вмѣстѣ съ мусоромъ, вывезли за-городъ и вывалили куда-нибудь въ кустарники… И потомъ долго лежалъ онъ съ открытыми большими глазами и искаженными отъ насильственной смерти чертами. Дождь и снѣгъ сыпались на его кошачье тѣло.

Да-съ! грустно иногда сдѣлается, какъ вспомнишь о немъ… Онъ былъ такой весельчакъ, охотникъ пошутить. Бывало, старая курьерша Никитишна сидитъ одна со своей скукой въ нашей большой комнатѣ и раздумается о своихъ сыновьяхъ, Богъ знаетъ куда заброшенныхъ судьбою… отъ одного изъ нихъ, вотъ уже годъ, ни слуху ни духу… Сидитъ бѣдная старушка, и слѣпо и сквозь очки глядя, вяжетъ на обумъ чулокъ, машинально повертывая прутками; потомъ тяжело вздохнетъ, отложитъ чулокъ въ сторону и позоветъ къ себѣ отца моего:

— Поди сюда, Васенька, скажетъ. Ну, да подойди же сюда ко мнѣ, мой Васенька.

Онъ подойдетъ и начнетъ ластиться, повертываться и тереться около нея, жеманно глядѣть ей въ глаза и мурлыкать.

— Славный, славный котъ, скажетъ она проведя рукой по его мягкой и гибкой спинѣ. Ну, прыгни же, Васенька, промолвитъ она и подставитъ ему руки.

Онъ и прыгнетъ, и старушка довольна, и на минуту забыла свое горе. И вотъ, вздумаетъ она, его уже нѣтъ!?.. Послѣдній, кто ее иной разъ развлекалъ, и того она лишилась!… И грустно, грустно станетъ бѣдной, одинокой, подавленной тоскою старушкѣ-курьершѣ!…

Матушка сама кормила насъ грудью. Впрочемъ, если хотите, то некого было и выкармливать, потому что изъ шестерыхъ ея дѣтей оставили только меня съ братомъ, а остальныхъ утонили, по китайски: тамъ, какъ нечѣмъ дѣтей кормить, такъ бултыхъ ихъ въ воду, въ рѣку, и вся недолга!.. Законъ позволяетъ! Многіе, я увѣренъ, при теперешнемъ воззрѣніи на жизнь, жалѣютъ, что ихъ не утопили маленькихъ!… У китайцевъ, тамъ ни мать, ни отецъ ни задумываясь это дѣлаютъ!.. И справедливо: другіе будутъ!..

Но матушка покойница иначе разсуждала: она, говорятъ, ходила цѣлую недѣлю, какъ помѣшанная, и все мяукала, все никакъ не могла забыть… Разсказывали тоже, что она, однажды, весь свой приплодъ, заброшенный на задній дворъ, и уже дней съ десять пролежавшій мертвымъ, перетаскала въ зубахъ обратно подъ печку. Что дѣлать? Мать!.. Посмотрите въ этомъ случаѣ хоть на какую-нибудь даже курицу, и та, посмотрѣли бы, когда она высидитъ свои куриныя яйца, вмѣстѣ съ утиными, а потомъ поведетъ цыплятъ прогуливаться, и вдругъ тутъ случится канавка или прудъ: утки, по своей натурѣ, прямо съ берега и маршъ въ воду, и рады, и весело подняли головки, и поплыли…

Посмотрѣли бы вы тогда, что дѣлается съ ней съ самой, съ курицей: она бѣгаетъ по берегу, во кругъ пруда, разиня ротъ и вытаращивъ глаза, вся взъерошенная, ну, точно она помѣшалась. И клохчетъ, и кидается, дескать:

— Ахъ, матушки, потонутъ! охъ отцы мои, потонутъ!.. ой тошнехонько мнѣ!.. Помогите!.. Охъ, кажется, я сама за ними брошусь и утоплюсь!.. Но потомъ, увидѣвъ, что ея пріемыши утята здравы и невредимы, успокоивается, но все еще, растопыря крылья, смотритъ на нихъ мутными глазами, и, разинувъ ротъ, шепчетъ насилу, переводя духъ:

— Да чтой-то онѣ выдумали, Господи помилуй… только мать до смерти перепугали… Въ себя не могу придти до сихъ поръ… сердце колотится, какъ голубь… экіе шалуны какіе… Присяду… Стоять не могу… ноги такъ сами и подкашиваются.

II. МОИ ПЕРВЫЕ МОЛОДЫЕ ГОДЫ.

Я росъ не по днямъ, а по часамъ, и, сообразно тому, лѣзъ и круглился въ толщину.

— Экая рожа то какая, какъ у нашего экзекутора, сказалъ однажды сторожъ изъ департамента, взявъ меня за подбородокъ. И такая же рыжая, прибавилъ онъ. Надо стащить когда-нибудь къ намъ въ отдѣленіе.

Матушка занялась моимъ образованіемъ.. Конечно, какое она могла дать образованіе въ своей бѣдности и при ограниченности собственнаго своего образованія!

Она, главное, старалась внушить мнѣ, прежде всего страхъ… Я, какъ-то, забылъ ея наставленія, и въ отсутствіе ея, началъ выбирать мѣсто…

А народу было пропасть, по случаю именинъ жены одного курьера.

Вдругъ сѣдой и курносый курьеръ, Щепоткинъ, поднялся со стула со словами:

— Тетете… Этого, душевный другъ, по нашему уставу, не полагается…

— Оставь, братецъ, не трогай! упрашивалъ, смѣясь, другой старикъ — Купьевъ, зубоскаль. Это. говорятъ, къ деньгамъ… Но этотъ господинъ не послушалъ его. Онъ подошелъ ко мнѣ и, взялъ меня за ухо, потащилъ и вышвырнулъ за дверь, съ напутствіями:

— Мы, любезный, и постарше тебя, да бѣгаемъ же черезъ весь калидоръ…

Я долженъ откровенно сказать, что я былъ шалунъ, но съ большими способностями! Особенно сохранился у меня въ моей памяти одинъ случай.

Разъ наши бабы, по утру, принялись стряпать, и толкуютъ себѣ у печки, откуда пламя пышетъ, какъ въ аду кромѣшномъ, когда въ именины самаго главнаго оберъ-дьявола пекутъ пироги изъ глины и помазываютъ ихъ скипидарнымъ масломъ, чтобы лучше румянились… Я подошелъ было къ поварихамъ, — такъ подошелъ, потому что надоѣло сидѣть на одномъ мѣстѣ; да и притомъ же въ дѣтскомъ возрастѣ сама натура требуетъ движенія… Подошелъ я, повторяю, къ нашимъ стряпухамъ и началъ у одной-изъ нихъ играть шлейфомъ ея платья, собраннаго и заткнутаго съ одной стороны за поясъ… Помню еще, Марѳой Васильевой ее звали.

— Брысь, брысь! крикнула она, и стряхнула меня съ себя на полъ.

Я не унялся, и опять обратился къ ней съ тѣми же намѣреніями; но только что я къ ней приблизился, какъ она, шагая къ столу, чуть не наступила на меня.

— Ну, не суйся подъ ноги!.. серьезно произнесла она, и носкомъ башмака отбросила меня. Я отлетѣлъ въ сторону и таки порядкомъ шлепнулся бокомъ. Мнѣ сдуру-то представилось, что она со мною заигрываетъ; и потому я, не разсуждая много, опять направился къ моей молодухѣ. Но только что я подошелъ къ ней, какъ она, замѣтивъ мое новое покушеніе, нетерпѣливо топнула ногою, и отчасти съ сердитымъ лицомъ, а отчасти съ усмѣшкою произнесла!

— Да что это за противный котенокъ!..

Но я весело и храбро приблизился, идя фертомъ и хвостъ согнувъ дугою.

— Вотъ я тебя, пострѣлъ! опять, но уже легче, топнула она. Тутъ обернулась къ ней, тоже стоявшая у шестка, другая молодая женщина, Ульяна, длинная и широкоротая, охотница поскалить зубы. Она спросила ее, разсмѣявшись:

— Да что это, Марѳочка, онъ къ тебѣ такъ лѣзетъ?..

— Шутъ его знаетъ, прости Господи, — отвѣчала та, тоже улыбаясь.

— Не даромъ же… вѣрно, что-нибудь да значитъ?..

Я сдѣлалъ еще шагъ къ ней.

— Ишь ты, ишь ты!.. прибавила поджигательница Ульяна.

— А вотъ я возьму и поджарю его, сказала другая женщина Степанида, ужь вышедшая изъ лѣтъ, косая и мало вообще даже съ мужемъ своимъ говорившая. И чтожъ? Злая эта баба въ самомъ дѣлѣ сунула меня къ огню. Я опалилъ себѣ усы и обжогъ лапы.

— А что? горячо?.. спросила инквизиторша. По дѣломъ! прибавила она, бросая меня на полъ: впередъ не будешь заглядывать…

Смущенный и испуганный, я, осторожно переступая отъ боли, побрелъ по комнатѣ, и вышедши въ растворенную дверь въ коридоръ, пошелъ куда глаза глядятъ. Идя не останавливаясь, я добрался до лѣстницы, ведущей въ присутствіе и уже поднялся на первыя ея ступени. Мнѣ было такъ пріятно, что холодъ отъ плитъ унялъ у меня жаръ въ опаленыхъ лапахъ. Въ эту самую минуту мимо меня шагалъ чиновникъ, съ дѣлами подъ мышкой, обернутыми въ синій, сложенный пакетомъ, листъ бумаги. Это былъ живой молодой человѣкъ, бѣлокурый, небольшаго роста и смотрѣвшій козелкомъ.

— А! Василій Иванычъ!.. весело произнесъ онъ, потрепавъ меня. Наше вамъ почтеніе… Очень радъ съ вами познакомиться. Пожалуйте за мною…

Онъ сталъ подниматься, но, пройдя ступени три, остановился и, повернувшись опять ко мнѣ, проговорилъ:

— Кисенька, Васенька, Васиканьчикъ, мой милый! чтожь ты остановился?.. Нейдешь за мной?..

Я послушался, и карабкаясь по лѣстницѣ, доплелся до него. Онъ опять погладилъ меня. Тутъ мимо насъ прошелъ хорошо одѣтый молодой человѣкъ.

— Пойдемъ, пойдемъ, повторилъ тотъ, искоса взглянувъ на этого молодаго чиновника, хорошо одѣтаго. Мы тебя опредѣлимъ на службу. Ты хочешь служить у насъ? Ну, да! Я ужь по глазамъ сейчасъ вижу, что хочешь… И чудесно. А у насъ, братъ, служить важно!…

Наконецъ, мы добрались до пріемной. Тамъ прямо открывалась цѣлая анфилада департаментскихъ комнатъ. Вдоль стѣны стояли шкапы, въ которыхъ виднѣлись дѣла, и все дѣла. У окна расположенъ былъ длинный ларь, гдѣ хранятся щетки и всякій хламъ, а въ томъ числѣ стоитъ и покрытое ведро съ квасомъ. На ларѣ сидѣлъ сторожъ, герой кавказскій, котораго лицо едва выглядывало изъ густыхъ сѣдыхъ бакенбардъ. Мой патронъ вошелъ и попріятельски обратился къ нему, указавъ на меня:

— Просится къ намъ на службу, сказалъ онъ.

— Чтожь? Можно, одобрилъ сторожъ.

— А что? никого еще нѣтъ въ отдѣленіи? спросилъ мой вожатый.

— Никого, — только одинъ Андрусовъ.

— Ишь, шутъ, какъ рано приходитъ! Съ Малиновки отчеканиваетъ!.. Почти-что отъ Пороховыхъ!.. верстъ двѣнадцать, поди-ка, будетъ?.. Дворника или водовоза заставь мясить грязь оттуда, за девять рублей — ни за что не пойдетъ?..

— Не пойдетъ! медленно, какъ будто нагруженный чѣмъ и не поднимая головы, подтвердилъ сторожъ.

— А чиновникъ тотъ пойдетъ!..

— Чиновникъ пойдетъ, опять повторилъ служивый.

— Да вотъ штука-то, а вѣдь она замысловатая!.. сказалъ снова мой покровитель, и прошелъ дальше, а департаментскій тѣлохранитель, какъ сидѣлъ, не разгибаясь, подошелъ ко мнѣ, взялъ мою особу къ себѣ на руки, и потомъ, сѣвъ опять.на свое мѣсто, началъ водить рукою по спинѣ моей и приговаривать:

— А грамотѣ знаешь, читать и писать умѣешь? спросилъ онъ.

Я сталъ мурлыкать.

— Ну, коли умѣешь, такъ и хорошо. У насъ, братъ, больше ничего у тебя не спросятъ. Главное: никому не поперечь, и все будетъ ладно.

— Это ты съ кѣмъ тутъ разговариваешь? спросилъ, входя въ департаментъ, другой канцелярскій чиновникъ, такой же молодой, бѣлокурый и маленькій, какъ и первый; да, впрочемъ, они всѣ тамъ, въ Сенатѣ, какіе-то все маленькіе и бѣлобрысики; Богъ ихъ знаетъ, не растутъ и не чернѣютъ, пока состоятъ въ этомъ письменномъ званіи; секретари, тѣ уже гораздо длиннѣе и чернѣе, а про оберъ-секретарей и говорить нечего: эти уже вытягиваются въ вышину, какъ хмѣль или какъ горохъ. При этомъ они всѣ еще какъ-то полнолицы; а на счетъ того, что одѣты, такъ всегда съ шикомъ, и въ рукахъ, для пущей важности, тросточка…

Вошедшій самъ снялъ съ себя пальто и повѣсилъ его, тутъ же, въ конторкѣ, которая отдѣлена была перегородкой отъ пріемной. Потомъ подошелъ къ сторожу и повторилъ вопросъ:

— Съ кѣмъ ты это тутъ разговариваешь? произнесъ онъ.

— Какъ, съ кѣмъ? Ни съ кѣмъ! не поднимая головы, безцеремонно протянулъ инвалидъ, и опять провелъ рукою меня по спинѣ. Разтабарынаю вотъ съ Василій Иванычемъ, продолжалъ мой рыцарь. На службу къ намъ въ департаментъ располагаетъ опредѣлиться.

— Чтожь? Милости просимъ… приглашалъ вновь прибывшій, и, потрепавъ по бедру, сказалъ:

— Васенька, Василій Иванычъ, милѣйшій! Очень радъ… Ишь какой рыжій! англичанинъ… даа! У насъ, на Васильевскомъ, нанимаетъ комнату одинъ англичанинъ, конторщикъ; тоже такой же красный… не молодой ужь… а забавный такой.

Тутъ пришли въ департаментъ еще трое изъ канцелярской братіи. Они были въ поношенныхъ и выгорѣвшихъ отъ солнца шляпахъ, пальто и вицмундирахъ. Локти прорваны; черныя отжившія брюки блестятъ, какъ стальныя, полированныя. Рубашка, или манишка сверхъ ея, грязная, желтая. Лица изнуренныя, желтыя. Но всѣ вообще веселы, — не унываютъ!..

Они тоже сами повѣсили свои пальто и шляпы, въ конторкѣ, и одинъ за другимъ подошли къ глазѣвшему на меня собрату своему.

— Въ чиновники, господа, къ вамъ хочетъ, проговорилъ сторожъ, указывая на меня и обращаясь къ новоприбывшимъ.

Молодые чиновники разсмѣялись.

— Онъ на мѣсто Штейна секретаремъ поступитъ, господа, отозвался мой второй патронъ.

— Понесемте же его, братцы, къ намъ въ отдѣленіе! загорланили всѣ гуртомъ, и словоохотливая группа, схвативъ меня съ колѣней у сторожа, отправилась со мной въ ближнюю комнату.

— Господа! Новый секретарь у насъ! гаркнули входящіе.

— Посадимъ же его на секретарское кресло! крикнулъ кто-то.

— Всенепремѣнно!.. пробасилъ совершенно уже густо чиновникъ, потелепнѣй другихъ.

Меня посадили на стулъ, на концѣ стола.

— Ну, сидите же, Василій Иванычъ, произнесъ горбатый.

— Вотъ еслибъ секретарь вошелъ въ это время!.. пугнулъ пискливымъ голоскомъ одинъ писецъ.

Двое или трое при этомъ взглянули на дверь, ведшую въ отдѣленіе.

— Такъ чтожь такое?.. ревнулъ толстоголовый чиновникъ. Велика вага если бы и пришолъ.

— Козухинъ!.. предложилъ горбачъ, повернувшись къ губастому рябому Лаблашу. Тебѣ представляться прежде: ты старшей.

Козухинъ приблизился ко мнѣ и самымъ густымъ басомъ сказалъ:

— Честь имѣю представиться, коллежскій регистраторъ почтовой станціи диктаторъ, чуть-чуть не губернаторъ…

— Чиновникъ важнѣйшій, но пьяница страшнѣйшій… прибавилъ горбоносецъ.

Вся толпа расхохоталась.

— А этотъ вашъ помощникъ, съ улыбкой откашлявшись поправился басъ, такой же, какъ вашъ предмѣстникъ, въ разныхъ похожденіяхъ ему ровесникъ и такой же, какъ онъ полунощникъ…

Но… представьте читатель, замѣшательство всѣхъ. Въ эту самую минуту въ отдѣленіе къ моимъ канцелярскимъ актерамъ вошелъ подлинный секретарь, низенькій старичокъ, съ бородавкой на щекѣ, красными вѣками и мѣшечатыми подъ ними отеками. Желтое лицо его было блѣдно; вѣки часто мигали, а сморщенныя и выпяченныя губы шевелились и шептали что-то… Онъ былъ такъ страшенъ, какъ мертвецъ, неожиданно явившійся съ того свѣта. Посторонніе чиновники поспѣшили уйдти въ другое отдѣленіе, и на ходу, каждый про себя, строили преуморительныя рожи, взявши себя, чтобъ не фыркнуть отъ смѣху, кто за носъ, а кто за подбородокъ; подчиненные же секретаря тотчасъ направились къ своимъ мѣстамъ и долго потомъ не подымали своихъ канцелярскихъ органовъ зрѣнія. Горбатый выдвинулъ ящикъ изъ стола, сжалъ тонкія свои губы, и началъ въ немъ безъ цѣли рыться въ бумагахъ; а потомъ, нагнувшись и доставая что-то съ полу, задѣлъ локтемъ за цѣлое дѣло и съ шумомъ свалилъ его подъ столъ; губастый же Лаблашь, искоса посмотрѣвъ при этомъ на круто выставленный горбъ и красное лицо нагнувшагося товарища, не нашелъ ничего приличнѣе, какъ откашлянуться въ руку и произнесть густѣйшее: гы, гее…

Лихая бѣда ждала меня! Старичокъ молча подошелъ къ моей особѣ, взялъ очень неделикатно дрожащею рукою меня за шиворотъ; потомъ, растворилъ форточку и выбросилъ меня, бѣднаго, изъ третьяго этажа, какъ выкидываетъ ревнивый и здоровенный тиранъ-мужъ жиденькаго любовника своей прихотливой супруги.

Ну, хорошо, что тогда два сторожа, какъ разъ подъ этимъ окномъ, выколачивали коверъ, держа его за концы, и я, благодаря судьбѣ, упалъ на середину этой штуки, явясь къ нимъ совершенно какъ deus ex machina, — ну, хорошо, говорю, что такъ, а еслибъ не это, то мнѣ пришлось бы повторить воздушное путешествіе мадамъ Бланшаръ!…

Какъ я потомъ попалъ домой — ничего не знаю. Въ тотъ же день сдѣлалась у меня горячка, отъ испугу ли или отъ прорѣзыванія зубовъ, не помню.

III. НЕОПЫТНОСТЬ МОЛОДОСТИ.

Приступаю къ дальнѣйшему описанію моей жизни.

Разъ въ нашей сараеобразной квартирѣ собрались гости, молодежь и пожилые, мужчины и женщины. Тутъ-то я натерпѣлся всякой чертовщины, на потѣху людямъ, къ которымъ тогда я въ первый разъ почувствовалъ презрѣніе.

Помнится, я переходилъ отъ одного гостя къ другому, потираясь около ихъ ногъ, и желая тѣмъ самымъ показать, что и я не прочь отъ ихъ бесѣды, и еслибъ умѣлъ говорить по ихнему, то съумѣлъ бы повести рѣчь не хуже.

— Васенька, сказалъ мнѣ тутъ одинъ сторожъ, еще не перестарокъ, подойди, говоритъ, сюда, ко мнѣ.

Я приблизился. Онъ взялъ меня на колѣни и спросилъ:

— Хочешь нюхать табаку?..

Я… ну, разумѣется… чтожъ я понималъ тогда въ табакѣ.

— Покорно благодарю, думаю, но не говорю этого…

— Дай, я тебя попотчую, проговорилъ онъ, и насыпалъ мнѣ въ ноздри своего проклятаго съ золой березенскаго зеленчаку.

— Тфу ты чортъ возьми! Я поскорѣй соскочилъ отъ него съ колѣней, и принялся фыркать, чихать, и потирать лапой носъ у себя.

— Что! хорошо?! спрашивалъ этотъ уродъ, и расхохотался.

— Дьяволъ бы тебя побралъ! прошепталъ я про себя, въ десятый разъ чихнувъ…

— Будь здоровъ! пожелалъ мой мучитель.

— Пріучайся, любезный другъ, ко всему, прибавилъ онъ въ назиданіе.

— Надо ему водки поднесть, господа, произнесъ другой сторожъ, тоже не молодой уже.

— Надо, надо… одобрилъ курносый и краснолицый курьеръ, мастеръ залитъ за галстухъ.

Увидѣвъ, что онъ ко мнѣ приближается, я хотѣлъ было уже, какъ говорится, «дать стречка» и спрятаться въ родимую нашу подпечку, но онъ остановилъ меня и сказалъ:

— Куды, куды, почтеннѣйшій? Нѣтъ, братъ, такъ нельзя! Врешь, не пьешь!.. Выпьешь! протянулъ онъ, и взявъ меня съ полу, передалъ второму сторожу.

— Держи его, Болотовъ, сказалъ мой курносый.

И эти безсовѣстные люди раскрыли мнѣ ротъ, и, не смотря на резоны женщинъ, уговаривавшихъ ихъ не дѣлать такого безобразія, влили мнѣ въ зѣвъ большую рюмку домашней крѣпкой настойки на березовыхъ почкахъ!

Горечь, морзость! Я думалъ, что я огня напился, и что спиртный этотъ адъ дыханіе захватитъ у меня. Но вскорѣ же все это прошло, и я сдѣлался необыкновенно веселъ. Откуда явились храбрость и развязность. Многіе изъ гостей окружили меня и съ улыбками смотрѣли на мои уморительные жесты.

Ха, ха, ха! Василій Иванычъ, милѣйшій! воскликнулъ курносый. Какимъ онъ фонъ-барономъ выступаетъ!.. Эво какъ!.. Но, то! не вались!.. Будь мупнпиномъ… Вотъ жъ!

Я сдѣлалъ прыжокъ-другой козломъ, а потомъ остановился и гляжу на нихъ, только что не скажу:

Дурачье вы всѣ! вотъ что!

— Я опять прыгнулъ.

— Ха, ха, ха! Вона какія колѣнцы откалываетъ, говорили гости. Значитъ, водка-то и на звѣря тоже дѣйстуетъ.

Затѣмъ завязался между ними общій споръ, и я было хотѣлъ подъ шумъ пробраться подъ ближнюю кровать одного женатаго сторожа, чтобъ отдохнуть немного: но новая бѣда ожидала меня! Мучитель мой перешепнулся съ другимъ молодымъ пучеглазымъ курьеромъ, и оба они, взявъ меня на руки, понесли за дверь. Долго шли они; наконецъ, мы очутились на чердакѣ. Тамъ они спустили меня на полъ, и не выпуская изъ рукъ и гладя и приговаривая: «Васенька, Васенька», привязали къ хвосту моему высушенный бычачій пузырь, наполненный горохомъ.

— Ты держи его и высунь изъ окна, сказалъ курносый мерзавецъ своему товарищу; а я надѣну ему щемилку на хвостъ.

Я сидѣлъ терпѣливо, потому что ничего не подозрѣвалъ: и тогда только понялъ ихъ новые проказы, когда меня высунули изъ слуховаго окна, а потомъ надѣли мнѣ на хвостъ эту адскую щемилку…

Если-бъ вы знали, что за страшная боль отъ ней!.. Счастье, что у васъ нѣтъ хвоста, господа, и надъ вами не можетъ этого случиться!.. Я вамъ говорю, что это чортъ, знаетъ, что, за боль! Ни съ чѣмъ нельзя сравнить, — рѣшительно ни съ чѣмъ!

Какъ съумасшедшій бросился я съ крикомъ по шумящей желѣзной крышѣ…

— Мяу, мяу, мяу! Тур-тур-тур… раздавалось среди тишины лѣтняго вечера. Я несся во весь духъ.

Верхняго этажа жильцы наши, подумали, вѣрно, что самъ сатана, сорвавшись cъ цѣпи, бѣгаетъ по Сенату. Изъ многихъ оконъ высунулись любопытныя головы, чепцы; всякіе бакенбарды и голые чиновные чупы. Всѣ смотрѣли вверхъ.

Отъ ошеломлѣнія мнѣ сгоряча показалось, что я лечу по воздуху… Мяу, мяу! тур-тур-тур… вторились звуки…

Наконецъ я со всего размаха угодилъ прямо въ раму одного слуховаго окна.

Дцинь!! заговорили стекла, и я влетѣлъ внутрь чердака.

— Это кто-о!! завизжалъ во. дворѣ протяжно чей-то начальничій голосъ. Сидоровъ! приказалъ тотъ же голосъ. Сейчасъ разузнать, что это такое… и привесть ко мнѣ виноватаг.о… Слышь?!…

— Слушаю, ваше ска—родіе!.. отвѣчалъ, подобострастно прошамкавъ, другой языкъ, излетѣвшій, — сколько можно было догадаться, изъ, беззубаго рта.

Прибѣжали туда, гдѣ я сидѣлъ, разомъ шесть человѣкъ сторожей, седьмой унтеръ-офицеръ. Они, какъ умные и разсудительные люди, сейчасъ же догадались въ чемъ дѣло. Тутъ же, хоромъ, подтвердили, что окно разбито, поочередно пощупали оставшіяся сидѣть въ рамѣ острые углы стеколъ; потомъ, увидѣвъ меня въ моихъ доспѣхахъ, заочно выругали «жеребцами проклятыми» невѣдомыхъ имъ безчинцевъ, и наконецъ, схвативъ меня, какъ причину происшествія, торжественно понесли, въ чемъ былъ я, къ начальнику.

— Отъискать мнѣ непремѣнно бездѣльника! заголосилъ командиръ, смотря грозно на стоявшихъ въ вытяжку у дверей въ прихожей совершенно оторопѣвшихъ инвалидовъ. Три шкуры спущу съ тебя, если не отыщешь! похвалился онъ унтеръ-офицеру. Слышь!..

— Слушаю, ваше ска—родіе! подтвердилъ унтеръ-офицеръ, давно уже прислушавшійся къ подобнымъ крикливымъ, но ничѣмъ другимъ не кончавшимся руладамъ своего повелителя, повернулся, какъ слѣдуетъ, мѣрно, отчетливо и неторопясь.

— Возьмите кота!.. нехотя, сквозь зубы, сказалъ начальникъ и ушолъ къ себѣ въ комнату. Тѣ подняли меня, освободили отъ дьявольской щемилки и гремучаго пузыря и принесли домой. Долго я лизалъ свой хвостъ, почти онѣмѣвшій отъ тугой перевязки; долго не могъ я сомкнуть глазъ, отъ разнородныхъ внутреннихъ ощущеній, волновавшихъ мою кровь; но натура взяла свое…

Я проснулся довольно поздно, съ головной болью. Осмотрѣлся вокругъ себя, подъ печкой, — матушки нѣтъ… Ушла еще съ вечера и не бывала… Тогда я съ разу не могъ понять, гдѣ бы она могла такъ долго запропаститься. Неужели же, думалъ я, она въ гостяхъ, до этого времени, до самаго утра?.. Теперь, конечно, я понимаю, что значило тогдашнее ея отсутствіе, и невольно Долженъ повторить слова Пушкинскаго Лепорелло:

— О вдовы, вдовы! Всѣ вы таковы!…

Я вылѣзъ изъ подъ печки на Божій свѣтъ, и взглянулъ кругомъ… молодая розовая денница заглядывала въ растворенное окно нашей обширной комнаты, которая въ одно и то же время представляла изъ себя и зало, и будуаръ, и гостинную, и столовую, и спальню, и кухню, — все! За то чего же только тутъ не было, Боже ты мой милостивый!.. И шкапы, и шкапчики, и комоды, и сундуки, и посудинки; а о кроватяхъ и говорить нечего: тѣхъ было, какъ въ лазаретѣ, — чуть не одна на другой стояли! и причемъ на каждой изъ нихъ лежало по четѣ… и почти вездѣ — молодая особа по женской части и лихой молодецъ подержаннаго разряда.

Наши солдатики вообще любятъ заводиться семьей подъ старость уже, передъ чистой, и женятся непремѣнно на молодыхъ бабенкахъ, крѣпко помня то, что «изрядный мужчина, пока ноги таскаютъ его, и усы еще ворочаются, все еще человѣкъ, не то что баба!»

За то, солдатику есть съ кѣмъ, въ воскресный или праздничный день, въ гости пройдтиться. Идешь себѣ, посматриваешь только на вычищенные свои сапоги и сторонишься отъ прохожихъ да отъ собакъ; а она-то впереди тебя выступаетъ, словно пава, только платочкомъ отмахивается. Фу ты пропасть, какъ хорошо!.. А и гости придутъ къ тебѣ: «милости просимъ, есть кому принять.»

— Аннушка, скажешь, дай-ко тамъ чего-нибудь хорошенькаго намъ, съ кумомъ, да погляди — тамъ у меня, въ поставцѣ, есть золотоцвѣтная. Или, тоже, вечеромъ, устанешь, вернешься домой со службы, похлѣбаешь чего-ни-наесть; потомъ, помолишься Богу, вздохнешь и ляжешь; а тутъ къ тебѣ, убравшись, придетъ хозяйка.

Я вспрыгнулъ на скамейку, а съ ней на стулъ, и осматривать комнату.

— Вотъ выпить, освѣжиться, очень бы не мѣшало.

Банка, вонъ, co сливками, красуется за самоваромъ! Это дѣльно! Но какъ достать? Вотъ вопросъ… Ну, не жалкое-ли существо нашъ братъ, звѣрь! Вотъ и лапы есть, да что съ ними сдѣлаешь въ такомъ казусномъ случаѣ?!..

— …Экая ты анаѳема, душенька, позволь, мнѣ это сказать тебѣ… проговорилъ я, смотря на стклянку. Попытаюсь, впрочемъ, приподнимусь на заднія лапы. Горло же у ней широкое.

— Тю-тю-тю… вотъ тебѣ и попытался! Бацъ, проклятая стклянка бокомъ о самоваръ, и половины ее какъ не бывало, словно саблей снесли! Оглянулся… Признаюсь: со страху въ ту минуту поджилки заходили у меня! Думаю, отбарабанятъ меня чѣмъ-нибудь толстымъ за это, если видѣли! съ живаго сдерутъ кожу! Но, слава Богу, никто ничего не замѣтилъ. Часть сливокъ разлилась по столу… Ну, прахъ ихъ возьми… еще осталось довольно.

— Ну, теперь же, прости ты, мать природа!. Отведу же я свою душу!. Засунулъ голову въ стклянку, потянулъ… Фу, какъ хорошо! такъ холодокъ и пробѣжалъ по всему тѣлу. Отлично!

— Если, пріятно быть пьянымъ, — тогда же, отдохнувъ, подумалъ я, — то еще того пріятнѣй опохмѣляться! Послѣ этого я пролѣзъ въ окно между желѣзными палками на улицу, и въ первый разъ вышелъ на свободу изъ нашего казеннаго дома.

IV. ПЕРВЫЯ ИСПЫТАНІЯ НА ВОЛѢ.

Такъ вотъ онъ, Питеръ-то, гдѣ мы живемъ и о которомъ столько говору! подумалъ я про себя, оглядывая окружающее и переступая съ ноги на-ногу по панели… Такъ вотъ онъ, голубчикъ!.. Вонъ какими кругленькими камешками онъ убранъ… А сколько свѣту, какой оглушительный шумъ и трескотня, Господи Боже мой!.. Страшно ступить дальше!.. А домище-то нашъ какой и конца ему нѣтъ! Что въ немъ дѣлается?.. Я думаю, все стряпаютъ, какъ у насъ въ квартирѣ…

Въ эту самую минуту, мимо меня, везъ мужикъ муку, въ мѣшкахъ, на телѣгѣ, въ которую была запряжена старая ломовая, пѣгой масти лошадь. Отживши свои годы, бѣдный меринъ изъ силъ выбился и сталъ… Работникъ, шедшій сбоку замахнулся на него возжами и нукнулъ. Конь хватилъ, но ни съ мѣста…

— Ну-у! закричалъ мужикъ, и сильнѣе закрутилъ возжами.

Лошадь еще понатужилась; но потомъ, поскользнувшись, упала на разшибенные свои колѣнки и снова вскочила на ноги и рванулась.

— Нуу-оо!.. Нѣженка, тарах-тах-тахъ!.. пуще прежняго завопилъ онъ, и огрѣлъ возжами несчастного пегаса, который только стоялъ съ мутными глазами и часто водилъ осунувшимися ребрами. Паръ столбомъ валилъ от него.

Работникъ снова замахалъ возжами и благимъ уже матомъ заоралъ:

— Ну-уээ!.. волкъ те ѣшь!..

— Не бей лошадь, мерзавецъ! закричалъ издали какой-то молодой человѣкъ, высокаго роста, въ круглой шляпѣ и пальто на распашку, поспѣшными шагами подходя къ извощику.

— Зачѣмъ ты, дуракъ эдакой, запальчиво сказалъ онъ, принуждаешь бѣдную лошадь везти, когда она не можетъ?

Тутъ къ мѣсту сцены приблизились другіе прохожіе.

Работникъ, ничего не отвѣчая, со злыми, надитыми кровью глазами, принялся за свое.

— Ну-оо!.. заоралъ онъ съ остервенѣніемъ на коня.

— Тебѣ говорятъ, оселъ ты эдакой! воскликнулъ съ негодованіемъ баринъ, и крѣпко схватилъ его за плечо.

— А что… Толкуете, сами не знаете что… произнесъ крестьянинъ, отводя руку господина.

— Ахъ ты, каналья ты эдакая! воскликнулъ этотъ, выйдя изъ себя. Да я тебя велю сейчасъ взять въ часть! Ты не знаешь, можетъ, что есть законъ, который запрещаетъ нагружать возъ сверхъ силъ лошади. А у тебя, мошенникъ ты, девять кулей, — вѣдь это 81 пудъ, кромѣ телѣги, да телѣга вѣситъ сорокъ пудовъ, варваръ ты эдакой… Эй, городовой!.. махнулъ онъ родившемуся изъ подъ арки полицейскому. Вотъ это будетъ кстати… Я тебѣ покажу, любезный!.. прибавилъ онъ.

— Оставьте, господинъ… перебилъ тутъ мягкимъ голосомъ кто-то изъ толпы, нѣчто въ родѣ артельщика. Онъ по настоящему не виноватъ. Это виноватъ хозяинъ, тѣмъ, что наваливаетъ лишнее на возъ; съ того надо взыскать, а онъ человѣкъ подчиненный: ему что велятъ, то онъ и дѣлаетъ; велятъ вести девять кулей, такъ онъ и везетъ; да еще приказываютъ, чтобъ не мѣшкалъ.

— Ну-ка, братцы, помогите, проговорилъ онъ, докончивъ свою рѣчь, и первый бросился и наперъ плечомъ сзади въ телѣгу. Четверо другихъ, около стоявшихъ, схватились За оглобли, и съ крикомъ: «ну, съ Богомъ!» втащили возъ подъ арку. Высокій господинъ пошолъ задумчиво вслѣдъ за ними, въ сопровожденіи разсуждавшаго съ нимъ городоваго.

Вотъ человѣческая справедливость!.. подумалъ я тогда и повторю и нынѣ, съ содроганіемъ вспомнивъ эту сцену. Злополучный конь — дряхлый, безсильный, изнуренный трудами, — за-то, въ вознагражденіе, въ преклонныхъ лѣтахъ своихъ получаетъ незаслуженные побои!.. Онъ радъ бы и теперь, при всемъ своемъ изнеможеніи, трудиться, но эти труды свыше, чѣмъ могутъ потянуть дряблые безжизненные мускулы!.. И это поступаетъ такъ съ нимъ владыко вселенной, существо ума, хвастающее высокими качествами! О люди, люди! Какое имя вамъ!.. Нѣтъ, я счастливъ, тысячу разъ счастливъ, что я не человѣкъ!.. Мнѣ стыдно, я краснѣю за людей, горжусь тѣмъ, что могу покраснѣть внутренно!..

Когда я задумавшись, шолъ дальше по тротуару, позади меня раздались крики:

— Ай, ай! Батюшки! Старика задавили!.. Гдѣ? кто??! — Вонъ эта коляска съ двумя барынями… Держи ихъ, держи!. Догоните!..

— Да догонишь!.. Ишь, несутся слоія голову… произнесъ другой голосъ.

Я оглянулся. Вдали скакалъ экипажъ, перо бѣлѣло на дамской шляпкѣ. Старичокъ во фракѣ и безъ шляпы стоялъ посреди улицы…

— А еще дамы, барыни! сказалъ какой-то сидѣлецъ въ сибиркѣ, поддерживая трясшагося всѣмъ тѣломъ старичка, надѣвая ему измятую шляпу. Бокъ у старичка былъ весь въ пыли....

— А ище барыни! повторила сибирка, заботливо смотря въ лицо ушибенному.

— Какія это барыни, горько проговорилъ подошедшій тутъ другой, нѣчто въ родѣ лакея. Казаки, надо бы, чтобъ разъѣзжали, останавливать такихъ… заключилъ, онъ.