Этюды о Мольере. «Мизантроп» (Веселовский) — ДО

Front matter

45

44

Мизантропъ Мольера — одно изъ тѣхъ избранныхъ созданій человѣческой мысли, которыя съ необыкновенно возбудительной силой способны увлекать изслѣдователя въ разностороннѣйшія разысканія и соображенія. Стоитъ прикоснуться къ такому произведенію, — и точно вѣщая, сказочная сила неотразимо манитъ всмотрѣться въ глубину его, разглядѣть всѣ нити, связывающія его и съ стариною и съ потомствомъ", вереница вопросовъ и общихъ, широкихъ, и чисто-спеціальныхъ, возникаетъ сама собою. Вмѣстѣ съ тѣмъ живо чувствуется, что это созданіе давно минувшихъ лѣтъ не можетъ утратить своей свѣжести и для новѣйшихъ поколѣній, что они въ состояніи находить въ немъ, отзвукъ своихъ собственныхъ заботъ и стремленій, съ интересомъ видишь, какъ каждое изъ нихъ возвращается къ нему, пытается усвоить его себѣ, вложить въ него новое содержаніе — и такимъ образомъ мало по малу обрисовывается одно изъ многовѣковыхъ теченій въ умственной жизни человѣчества.

I.

Въ области человѣческихъ міровоззрѣній съ незапамятной поры происходитъ борьба двухъ крайнихъ, непримиримо враждебныхъ ученій, обладающихъ одинаково чудотворной особенностью погружать все земное или въ непроглядную, безразсвѣтную тьму или же озарять все живущее свѣтлымъ, даже ослѣпительнымъ, нестерпимымъ солнечнымъ блескомъ. Одно изъ нихъ склонно считать положительнымъ лишь страданіе и горе людское, другое, подъ знаменемъ безсмертнаго доктора Панглосса, считаетъ данный міровой строй наилучшимъ изъ всѣхъ возможныхъ міровъ. По временамъ одна сторона одерживаетъ верхъ, — и этимъ торжествомъ она всегда обязана тому складу, который приняла окружающая жизнь: дружный порывъ общественныхъ силъ къ обновленію внушаетъ лучшимъ людямъ радужныя надежды на осуществленіе своихъ идеаловъ, тогда какъ давящая реакція, коль скоро ей удается глубоко пустить корни, стать явленіемъ хроническимъ, погружаетъ цѣлыя эпохи въ тьму безотраднаго унынія и безпомощности. Но въ исторіи человѣчества рѣдки свѣтлыя эпохи возрожденія, когда становится отрадно жить и дѣйствовать, когда возможна искренняя, почти дѣтски наивная довѣрчивость; пора первыхъ освободительныхъ торжествъ реформаціи, сверженіе старыхъ боговъ энциклопедизмомъ и провозглашеніе первыми двигателями революціи правъ личности и народа — такія эпохи въ состояніи вовлечь нетолько сочувственную массу, вообще весьма расположенную къ усыпляющему сознанію благополучія, но и ея вождей, въ миражъ оптимизма. Безмѣрно щедрѣе судьба на періоды застоя, борьбы противъ этихъ освобождающихъ ученій, попытокъ повернуть жизнь вспять, — и въ этой затхлой атмосферѣ широко разростается царству пессимизма, бьющагося въ отчаяніи объ эти препятствія и доходящаго въ наши дни до грандіозно чудовищнаго Гартмановскаго проекта самоубійства всего человѣчества, вмѣстѣ съ гибелью земного шара.

Потому-то пессимизмъ имѣетъ за собой такую долгую и сложную исторію, которою не можетъ похвалиться противоположное ему крайнее ученіе. Горькое разочарованіе въ людяхъ слышится намъ чуть не на первыхъ же ступеняхъ исторической жизни человѣчества, которая уже въ безхитростную эпоху стараго еврейства является для иныхъ суетою суетъ, и отвращеніе къ злу, царящему надъ міромъ, сближаетъ между собою самыя отдаленныя эпохи. «Того быть не можетъ, чтобъ честнаго человѣка не раздражало зло», говорилъ еще Ѳеоорастъ, а за нимъ и Сенека; «кто жилъ и мыслилъ, тотъ не можетъ въ душѣ не презирать людей», повторилъ за ними много вѣковъ спустя нашъ Пушкинъ, подъ вліяніемъ одной изъ тѣхъ тяжелыхъ минутъ тоски, о которой свидѣтельствуютъ его элегіи. И та же нота будетъ неотразимо преслѣдовать насъ въ произведеніяхъ всѣхъ временъ и народовъ, — если только въ характерѣ ихъ авторовъ уцѣлѣло хоть сколько нибудь энергіи, чуткости къ людской неправдѣ, и чувства независимости. Мы видимъ безконечныя варіаціи на одну и туже тему: зрѣлище зла должно возмущать честнаго человѣка, а масса зла, переполнившая мѣру и торжествующая, должна возбудить въ немъ презрѣніе къ людямъ, ко всей ничтожной, суетной человѣческой породѣ. Въ этихъ варіаціяхъ много весьма тонкихъ оттѣнковъ; болѣе ровныя натуры останавливаются на общемъ чувствѣ брезгливости и находятъ — высшую мудрость въ философскомъ отдаленіи отъ зла; они могутъ найти счастье на лонѣ деревенской природы, — куда спасутся, отрясая съ ногъ своихъ, какъ прахъ, всю суету людскую. Скептикъ въ родѣ Эразма или Ларошфуко, въ негодованіи, возведетъ въ систему черствый эгоизмъ людской или заразившій всѣхъ духъ притворства, объяснитъ имъ всѣ наши душевныя движенія, не оставивъ мѣста никакимъ безкорыстнымъ побужденіямъ. Душевно больной Тимонъ аѳинскій, въ припадкѣ мрачной, почти звѣрской ненависти къ вѣроломнымъ друзьямъ, готовъ находить наслажденіе въ лютой мести и отдается самымъ низкимъ влеченіямъ. Авторъ Гулливерова путешествія доведетъ до позорной микроскопичности всѣ мнимоволканическія или же идеальныя страсти и помыслы, владѣющіе человѣчествомъ, и покажетъ намъ тотъ омутъ, въ которомъ оно вращается. Любой представитель новѣйшей разочарованности, отъ Сенъ-Прэ и Вертера до лермонтовскаго Героя нашего времени, презираетъ по своему и людей, и общество, и часто ищетъ себѣ избавленія отъ гнета жизни въ пистолетномъ выстрѣлѣ. Наконецъ это презрѣніе и вѣра въ неисходность страданій складывается въ осмысленную философскую систему Шопенгауера, со всѣми современными ему и позднѣйшими его послѣдователями, которые, отрекаясь отъ всякой личной иниціативы, сознавая полную невозможность прогресса, рѣшаютъ старый Гамлетовскій вопросъ или въ пользу совершеннаго не бытія, или, что еще мучительнѣе, въ пользу смерти заживо, буддійской нирваны.

Всѣ эти люди, какъ ни разнородны кажутся они намъ на первый взглядъ, — члены одной большой семьи; у нихъ общее вѣроисповѣданіе, часто сходные пріемы; но темпераментъ, степень нервной чувствительности, цѣпь различнѣйшихъ вліяній среды, воспитанія, традицій, дѣлаютъ потомъ изъ однихъ — фанатиковъ пессимизма, не вѣрящихъ въ полезность борьбы, изъ другихъ — сатириковъ, наставниковъ! народа, изъ третьихъ — іероевъ своего времени, гибнущихъ; жертвой общественной несправедливости. Обычныя сужденія массы о людяхъ и оттѣнкахъ мнѣній постоянно смѣшиваютъ этихъ представителей пессимизма, неразборчиво придавая имъ то одно, то другое изъ отличительныхъ прозвищъ, выработанныхъ вѣковою наблюдательностью. Тѣ же самые признаки въ человѣкѣ приводятъ къ награжденію его иногда титуломъ скептика, иногда же прозвищемъ мизантропа и т. п. Въ одну категорію мизантроповъ относятъ и шекспировскаго Тимона и мольерова Альцеста, несмотря на крупное ихъ несходство, — и въ тоже время никто не отнесетъ къ той же категоріи Печорина, для котораго есть опять свое особенное прозвище.

Нигдѣ въ такой степени не чувствуется эта поразительная шаткость номенклатуры, какъ въ приложеніи къ одному изъ характернѣйшихъ проявленій пессимизма, воплощенному въ героѣ лучшаго изъ мольеровскихъ созданій, — къ мизантропіи. Выдѣляя изъ только что обозрѣнной нами обширной группы пессимистовъ тѣхъ людей, чьимъ отличительнымъ оттѣнкомъ признана нелюдимость и ненависть къ человѣчеству, мы становимся прямо, лицомъ къ лицу, съ вопросомъ, опредѣлены ли еще специфическія свойства этого болѣзненнаго состоянія, имѣемъ-ли мы вѣрное мѣрило мизантропическихъ убѣжденій, достаточно-ли растяжимо ходячее обозначеніе человѣка, презирающаго людей, мизантропомъ, чтобъ охватить собою всѣ видоизмѣненія, которыя способенъ принимать подъ вліяніемъ различныхъ условій этотъ основной типъ. Поэтому для насъ необходимо прежде всего разсмотрѣть современное положеніе даннаго вопроса.

Уже давно высказывалась мысль, что этотъ старинный греческій терминъ (отъ μιςεῖν — ненавидѣть, и άνθρωπος) сталъ слишкомъ неясенъ и одностороненъ. Издатель сатирическаго журнала Le Misanthrope, выходившаго въ Гагѣ въ началѣ прошлаго столѣтія, хотя и избралъ его для заглавія своего изданія, спрашивалъ себя, почему это слово не подвергается такимъ же превращеніямъ (révolutions), какія выпадаютъ на долю многихъ другихъ словъ; ему казалось, что первоначальный, буквальный смыслъ: ненавистникъ людей, не передаетъ всего, что вошло въ это общее понятіе по мѣрѣ развитія и усложненія жизни. Журналисту восьмнадцатаго вѣка видимо казалось уже тягостнымъ это давленіе стариннаго воззрѣнія на мизантропію, сложившагося какъ будто исключительно подъ вліяніемъ легенды о Тимонѣ ему казалось, что можно и сторониться отъ людей и презирать ихъ, и въ тоже время не быть обязаннымъ облекаться въ рубища, жить въ пустынѣ и подстерегать каждаго, кто забрелъ бы туда, — чтобы излить на него всю мѣру своей ненависти. Мизантропъ представлялся ему уже живущимъ среди порицаемаго имъ общества и открыто исповѣдующимъ свои убѣжденія, въ надеждѣ, что этотъ протестъ образумитъ многихъ и увлечетъ ихъ за нимъ.

И научныя данныя, и жизненный опытъ говорятъ намъ постоянно о нѣсколькихъ градаціяхъ, по которымъ пессимизмъ, разочарованіе въ людяхъ и судьбѣ доходитъ до крайней степени своего напряженія, — до мизантропіи. Предрасположеніе къ разстройству нервной дѣятельности, къ меланхолической дымкѣ, которая подергиваетъ для человѣка все въ окружающей его жизни, — и съ другой стороны сильная раздражительность нервная, для которой каждая житейская случайность равносильна рѣзкому удару, потрясающему недовольствомъ всего человѣка, составляютъ первую степень этого душевнаго состоянія. Необходимы затѣмъ внѣшнія побужденія, которыя должны дать ему пищу и вполнѣ осмыслить его для страдающей личности. Общественная и частная жизнь спѣшитъ доставить ихъ въ изобиліи; тогда все мрачнѣе и безотраднѣе становится картина этой жизни въ глазахъ меланхолика, и цѣлая буря скопляется въ умѣ вспыльчиваго и нетерпимаго холерика. Для перваго изъ нихъ достаточно одного крупнаго повода, чтобъ потрясти его натуру до основанія, и надолго, быть можетъ навсегда, сложить безотрадное воззрѣніе на жизнь; сильные контрасты между счастьемъ и несчастьемъ, вѣрой въ людей и измѣной ихъ, производятъ въ такомъ человѣкѣ цѣлый переворотъ. И Лиръ, и Тимонъ изъ числа подобныхъ, сразу надломившихся натуръ; въ безуміи одного и мизантропіи другого основа одна и та-же. У нервно-раздражительной натуры путь иной. Вѣчная смѣна одной людской неправды другою, постоянное зрѣлище человѣческой низости или возмутительныхъ дѣйствій накопляютъ горечь по каплѣ; постоянныя вспышки гнѣва учащаются, становятся болѣзненно напряженными; нѣтъ болѣе силъ сдерживать себя, рѣчь становится до нельзя рѣзка и безпощадна, всѣ люди сливаются въ одно цѣлое, достойное презрѣнія, и человѣкъ задыхается въ ихъ обществѣ.

Но всякому живому организму свойственно стремленіе устраниться отъ того, что порождаетъ ему боль или мученія. И человѣкъ, дошедшій до подобной степени разочарованія тѣмъ или другимъ путемъ, стремится бросить ненавистное ему общество, удалиться, бѣжать куда нибудь отъ него, чтобъ только не видать того, что въ немъ происходитъ. Еврейскій пророкъ удаляется для того въ пустыню и оттуда громитъ павшее человѣчество; аскеты всѣхъ оттѣнковъ и всѣхъ религій находятъ тамъ успокоеніе; туда же спасается и Тимонъ; Фринихъ называетъ героя своей (къ сожалѣнію утраченной) пьесы прямо монотропомъ, т. е. одинокимъ, нелюдимомъ, любящимъ уединеніе; на просторъ, куда бы ни было, рвется Альцестъ; вдаль, въ тотъ миѳическій «уголокъ», гдѣ нашло бы убѣжище его оскорбленное чувство, порывается Чацкій; и даже любой, будничный экземпляръ ипохондрика, у котораго нѣтъ вовсе такого глубокаго содержанія его протеста противъ общества, ни силъ довести его до крайности, хоть и не уйдетъ, быть можетъ, совсѣмъ отъ людей, но, какъ Мольеровъ мнимый больной, затворится отъ нихъ въ своей больничной комнатѣ, воздвигнетъ себѣ преграду отъ свѣта изъ вѣчно спущенныхъ сторъ, баттарей лекарственныхъ стклянокъ и давящаго полумрака, и заживо схоронитъ себя тутъ.

Но и въ этомъ послѣднемъ Фазисѣ отчужденіе отъ людей принимаетъ нерѣдко различные оттѣнки, смотря по степени своего напряженія и продолжительности. Разрывъ можетъ быть вѣчный, непримиримый, или это только темная полоса въ жизни даннаго лица, и надежда на ободреніе, на возвратъ къ дѣятельности еще не потеряна. У Нѣмцевъ есть два очень удачно придуманныхъ и недостающихъ намъ слова для обозначенія этихъ оттѣнковъ; первый изъ нихъ они назвали бы Menschenhass (ненависть къ людямъ), второй — Menschenscheu (пугливость, боязнь людей), — термины, рѣзко обособленные и смѣшивающіеся только у поверхностныхъ наблюдателей, напримѣръ у Августа Коцебу, въ чьей пьесѣ самое названіе «Menschenhass und Reue» заключаетъ уже въ себѣ неточность. Истинная ненависть къ людямъ имѣетъ всѣ признаки долговѣчнаго патологическаго состоянія, боязнь людей — настроеніе временное, доступное перемѣнѣ, аффектъ. Люди, подверженные тому или другому изъ этихъ душевныхъ состояній, одинаково бѣгутъ людского общества, но мизантропъ поступаетъ такъ потому, что ничто болѣе не привлекаетъ его въ жизни, пустота и безсмысленность ея для него слишкомъ явны, и ничто не въ силахъ разубѣдить его, — на человѣка же, съ брезгливостью отворачивающагося отъ людей, видимо подѣйствовали подавляющимъ образомъ не столько крупныя несчастія, сколько многочисленныя мелкія разочарованія, крушеніе идеаловъ, необходимость разувѣриться въ близкихъ людяхъ, убѣдиться въ господствѣ лжи и притворства. Ему начинаетъ казаться, что въ обществѣ онъ никогда уже не испытаетъ болѣе ни радостей, ни удовлетворенія; онъ съ скорбью въ душѣ ломаетъ съ своимъ прошлымъ, и будетъ въ одиночествѣ хранить свои лучшія воспоминанія.

Нечего и говорить послѣ этого, что мизантропія въ точномъ смыслѣ слова, какъ чисто болѣзненное состояніе, можетъ постигнуть безразлично всякую натуру и особенно рѣзко выразится у людей неразвитыхъ, непосредственныхъ, которыхъ несчастіе вызоветъ наружу всѣ плохо сдерживаемыя страсти, — другой же оттѣнокъ мизантропіи свойственъ скорѣе натурамъ болѣе тонко организованнымъ, болѣе чуткимъ, превышающимъ свою среду образованіемъ и цѣлями жизни. Ихъ настроеніе можетъ быть порождено не разореніемъ, не крушеніемъ каррьеры или подобными личными невзгодами, для нихъ нерѣдко общее, народное горе несравненно ближе; оно ихъ горячо задѣваетъ за живое, и если они подъ конецъ все таки доходятъ до разрыва, то лишь послѣ того, какъ изо всѣхъ силъ пробовали плыть противъ теченія. У людей въ родѣ Тимона нѣтъ никакой завѣтной программы дѣйствій; въ счастіи они щедры и человѣколюбивы отъ избытка средствъ, изъ тщеславнаго эгоизма, изъ наивной довѣрчивости. Напротивъ того у людей второй категоріи помыслы о чужой судьбѣ доходятъ нерѣдко до необыкновенно развитого альтруизма; ихъ раздраженныя рѣчи становятся часто настоящими проповѣдями честности, уваженія къ уму, заступничествомъ за поруганный здравый смыслъ, за попранную свободу, или же чисто революціонными призывами. Альцестъ въ этомъ отношеніи идетъ объ руку съ любимыми героями Байрона, и съ Манфредомъ, чей протестующій духъ готовъ бороться не только съ людьми, но и съ богами и стихіями, и съ Каиномъ, бросающимъ въ лицо людямъ свои страшныя проклятія судьбѣ, и съ Чайльдъ Гарольдомъ, дрожащимъ отъ негодованія при видѣ тиранніи и рабскаго повиновенія. У нихъ одинаковая исходная точка, одинаковая цѣль, и только различные пути.

Но, если темпераментъ подобнаго человѣка хрупокъ, если собственное его горе и вкоренившееся убѣжденіе въ несовершенствѣ людей и силѣ зла глубоко проникаетъ въ душу и терзаетъ его, но не рвется наружу, то оно можетъ иногда сказаться не въ протестующихъ, но въ грустно-жалобныхъ рѣчахъ; жизнь является недостойною того, чтобъ мыслящій и чувствующій человѣкъ изживалъ ее; она, со всѣми своими интересами, кажется только тяжкимъ бременемъ, — и это сознаніе ведетъ за собой гуманное чувство состраданія къ людямъ, соболѣзнованія объ общей горькой участи. Оно породило всю поэзію пессимизма, оно вдохновляло Леопарди, — «пѣвца смерти» — , Ленау, А. Аккерманъ. Поэтовъ и мыслителей этого рода такъ-же мало можно назвать мизантропами, какъ и тѣхъ протестующихъ проповѣдниковъ обновленія, — точнѣе говоря, они остановились на половинѣ пути, и общечеловѣческія симпатіи спасли ихъ отъ крайности отчаянія. Такова дѣйствительно основа всего гуманнаго, но болѣзненно бездѣятельнаго и безъисходно грустнаго направленія, за которымъ закрѣпилось типическое названіе міровой скорби. Не только личныя несчастія его лучшихъ представителей, но и деморализующее зрѣлище общаго застоя или торжества реакціи вызывало повсюду подобный складъ мыслей у людей съ громадной впечатлительностью и слабою волей. Революціонныя потрясенія, смѣнившіяся военнымъ деспотизмомъ Наполеона, — идеалистическія стремленія нѣмецкой молодежи къ свободѣ, смѣнившіяся дикимъ гнетомъ возродившихся мелкихъ правительствъ и ихъ вѣрнаго органа, Bundestag’а, — восторженный либеральный лиризмъ итальянской поэзіи, заглушенный неаполитанской и римской реакціей, — всѣ эти разбитыя надежды цѣлыхъ поколѣній или сильныя нравственныя потрясенія порождали въ предрасположенныхъ къ тому людяхъ чувство пустоты и безцѣльности жизни, презрѣніе къ обыденнымъ страстямъ, меланхолическое стремленіе къ одиночеству и къ природѣ, вѣчное состояніе волненія и неисходныя жалобы; призракъ самоубійства по временамъ неотразимо манитъ къ себѣ подобныхъ людей, обѣщая избавленіе отъ всѣхъ несчастій. Въ сильной степени болѣзненный, этотъ видъ мизантропіи или скорѣе разочарованности въ людяхъ все же гораздо выше повальной ненависти Тимона; личности подобнаго рода можно бы назвать скорѣе печальниками о людяхъ, чѣмъ врагами человѣчества. Такъ Леопарди въ тоже время искренно призываетъ избавительницу свою — смерть, и въ знаменитой одѣ къ Италіи пробуждаетъ въ своемъ народѣ любовь къ свободѣ и патріотизмъ. Это остается справедливымъ и по отношенію къ тѣмъ изъ двигателей философствующаго пессимизма, которые по складу мысли родственны пѣвцамъ міровой скорби. Такъ даже для Шопенгауера есть что-то примиряющее, уравнивающее въ общей всѣмъ людямъ жалкой долѣ; всѣ люди — его собратья по несчастью, если онъ часто обзываетъ ихъ безумцами и потѣшается надъ ихъ заблужденіями, то это пріемъ дѣланный, напускной; презрительный хохотъ Мефистофеля ему не къ лицу и позаимствованъ ради эффекта.

Эта погоня за эффектомъ далеко не рѣдкое явленіе въ обширномъ царствѣ мизантроповъ. «Несмотря на то, что всѣ люди не любятъ самихъ страданій, говоритъ Солли, большинство ихъ находитъ удовольствіе увѣрять массу, что они ихъ переносятъ. Въ природѣ человѣка мы найдемъ немало поползновеній подвергать себя въ умѣренной, разсудительной степени мученичеству, изъ-за лестнаго сознанія своего обособленія, которое неминуемо затѣмъ слѣдуетъ. Но, конечно, ничто такъ удобно не можетъ доставить этотъ сладостный ореолъ мученика, какъ пессимистическое воззрѣніе на жизнь. Пессимизмъ льститъ человѣку, рисуя ему его собственный портретъ, гдѣ онъ является новымъ „побѣжденнымъ Прометеемъ“, терпящимъ свою пытку по волѣ жестокаго отца Зевеса, но все выносящимъ и гордо борющимся. Въ этомъ представленіи, нужно признаться, немало привлекательности, и неудивительно, что оно такъ нравится и многимъ. Пессимизмъ позволяетъ его послѣдователю позировать въ качествѣ оскорбленнаго и страдающаго божества, возбуждая удивленіе и поклоненіе если не всегда въ окружающихъ его зрителяхъ, то хоть въ немъ самомъ». Отсюда множество жалкихъ подражателей Вертеру и Печорину. Такіе фальшивые страдальцы за человѣчество, дилеттанты мизантропіи, никогда не пошевельнувшіе пальцемъ для осуществленія своихъ теорій на дѣлѣ, рѣдко подтверждающіе ихъ даже простотой и суровостью своей жизни, образуютъ собой громадный кругъ личностей, которымъ мѣсто скорѣе въ лагерѣ Тартюффовъ. Ихъ скептицизмъ и горькій юморъ обращаются въ профессію, становятся дешевымъ товаромъ, горячность ихъ — просто аффектація, своеобразный слогъ — просто жаргонъ, въ которомъ при нѣкоторой смѣтливости можно легко набить себѣ руку. Апемантъ въ шекспировомъ Тимонѣ могъ бы быть названъ прототипомъ этихъ доморощенныхъ циниковъ, хотя онъ оригинальнѣе и честнѣе многихъ изъ нихъ, и по крайней мѣрѣ мирится съ своей бѣдной долей.

Вѣчно иронизирующій духъ, неизсякаемая хула только тогда естественна и правдива, когда основой ей служитъ глубина и разносторонность мысли, сила таланта, масса опыта. Свифтъ не рисовался ни своимъ юморомъ, ни своими страданіями, ни своимъ презрѣніемъ къ людямъ. Зоркій наблюдатель человѣческихъ слабостей, окруженный нравственно павшимъ обществомъ, снѣдаемый мучительнымъ честолюбіемъ замѣчательно умнаго человѣка, не находящаго нигдѣ приложенія своихъ способностей, онъ является поистинѣ мизантропомъ неудачникомъ, и его раздражительный юморъ, рѣзкія неровности въ образѣ дѣйствій, его переходы отъ одной партіи къ другой, подъ конецъ даже полная измѣна англійскому патріотизму и свѣтлая роль вождя ирландскаго національнаго движенія, — все это не аффектація, а правдивая трагедія.

И такъ, анализъ далъ намъ нѣсколько главныхъ видоизмѣненій общаго типа мизантропа: это — лютый и насквозь больной человѣконенавистникъ Тимонъ, воинствующій обличитель Альцестъ, группа поэтовъ міровой скорби и мыслителей пессимизма, мизантропъ-ипокритъ и актеръ, и наконецъ скептикъ. Натуры вообще попреимуществу субъективныя, они, какъ мы уже видѣли, прежде всего отличаются другъ отъ друга большей или меньшей степенью своихъ общественныхъ или человѣчныхъ симпатій. Для ипохондрика ихъ не существуетъ вовсе, у ученика Шопенгауера онѣ не поднимаются выше горя объ общемъ несовершенствѣ и мирятся съ умѣньемъ умирать, какъ завидной конечной цѣлью; у людей въ родѣ Апеманта онѣ если и являются, то развѣ только въ качествѣ новой вывѣски; у Свифта онѣ уже выростаютъ во внутреннемъ своемъ значеніи и дѣлаютъ порою изъ этого врага людей энергическаго заступника за слабыхъ и угнетенныхъ; но его насмѣшка все таки можетъ иногда являться орудіемъ мести, она слишкомъ слушается настроенія минуты и допускаетъ, какъ мы видѣли, непослѣдовательность и измѣну убѣжденій. Такимъ образомъ лишь за тѣмъ видомъ мизантропа, котораго мы видимъ борющимся среди общества во имя одной и той же идеи, осыпающимъ людей сарказмами въ надеждѣ ихъ исправить, — только за нимъ однимъ остается перевѣсъ въ общественномъ значеніи. Тимонъ безполезенъ для своихъ согражданъ; философскій пессимизмъ не научитъ ихъ борьбѣ, но покажетъ, какъ "перестаютъ желать, стремиться, испытывать страсти; скептицизмъ можетъ иногда лишить привлекательности всякій идеалистическій порывъ, но прозаической борьбѣ не за себя только, а за всѣхъ, борьбѣ изо дня въ день, и не съ титаническими силами, а съ осязательнымъ, будничнымъ зломъ можетъ помочь, изо всѣхъ своихъ сверстниковъ, лишь человѣкъ въ родѣ Альцеста. Его угрюмое недовольство кажется порою непослѣдовательнымъ: онъ страстно привязывается къ той или другой отдѣльной личности, можетъ высоко дорожить любовью женщины, вѣрностью друга, но и эти чисто эгоистическія черты въ его характерѣ имѣютъ совершенно иной, примиряющій смыслъ. Эта вѣра, эта любовь — послѣдняя опора его въ жизни; она способна примирять его сколько нибудь съ окружающими людьми, осмысливать стремленіе его къ цѣли, быть можетъ, недостижимой. Такою любовью Альцестъ любитъ Селимену; меланхоликъ Руссо боготворитъ графиню d’Houdetot; даже для Свифта его первая и искреннѣйшая привязанность такъ и остается путеводной звѣздой (Стеллой) въ его неудачной жизни.

Въ людяхъ такого рода скрыты въ необработанномъ видѣ элементы общественнаго дѣятеля, но арена ихъ дѣйствій слишкомъ узка или же условія времени, степень развитія общества и т. д. становятся поперекъ ихъ дороги. Оттого то они и встрѣчаются всего чаще именно въ такія эпохи, когда ничто не благопріятствуетъ общественной самодѣятельности, когда и личность подавлена, а между тѣмъ паденіе общества дошло до крайней степени и близость борьбы уже чувствуется. Это-то сознаніе своего безсилія завязать ее единоличнымъ своимъ отпоромъ наполняетъ отчаяніемъ душу такого человѣка — и если въ довершеніе всего случай раскроетъ ему лживость даже самыхъ близкихъ ему людей, онъ можетъ поддаться этому отчаянію и броситъ людей на произволъ ихъ судьбы; но онъ и ушелъ то инымъ человѣкомъ, чѣмъ Тимонъ; вырвавшись изъ свѣтской суеты, очутившись въ своей желанной пустынѣ, онъ еще можетъ ожить въ здоровой атмосферѣ народной жизни, очнуться въ трезвой, трудовой деревенской дѣйствительности; тотъ же случай еще можетъ послать ему вѣрную дружескую руку, и къ нему можетъ снова вернуться и стремленіе къ труду, и вѣра въ человѣка, если не во всѣхъ людей.

Мизантропія этого рода, дѣятельная, протестующая и многорѣчивая, стоитъ такимъ образомъ на грани, отдѣляющей ее отъ политической и общественной дѣятельности, съ ея тревогами, раздраженіемъ, горячей полемикой, крушеніемъ партій и минутами унынія. Если основа и въ ней болѣзненна, — то это не больное воображеніе Донъ Кихота, въ которомъ современная намъ медицина видитъ удивительно вѣрное изображеніе извѣстнаго психическаго состоянія, рисующаго ему отжившіе и несбыточные образы. У Донъ-Кихота идеалы позади его, въ давно схороненномъ прошломъ; ему мерещатся несуществующія страшныя злодѣянія и несправедливость, и на борьбу съ ними онъ отдаетъ всѣ свои силы, — здѣсь же всѣ идеалы впереди, въ свѣтломъ будущемъ, до котораго должно достигнуть человѣчество. Онъ борется противъ осязательнаго, всѣхъ поработившаго зла. У одного всѣ помыслы витаютъ въ фантастической сферѣ, у другого они связаны съ трезвой дѣйствительностью, и въ то время какъ одинъ стоитъ за движеніе впередъ, другому всего дороже удержать подольше достославную дѣдовскую старину. Такимъ образомъ отличительное названіе мизантропа, въ первоначальномъ смыслѣ этого слова, особенно рѣзко обнаруживаетъ тутъ свою несостоятельность. Подобную личность нельзя характеризовать обветшавшимъ свойствомъ ненависти къ людямъ: презрѣніе ея къ существующему порядку вещей, къ современному уровню нравственности велико, но для этихъ же людей и для будущихъ поколѣній она желала бы испраи ленія и возрожденія; этого не желаешь тому, кого ненавидишь; раздраженіе, повидимому непримиримое, внушено скорѣе какимъ-то страннымъ чувствомъ любви къ людямъ, въ которомъ, конечно, данное лицо ни за что не захотѣло бы сознаться. «Вы называете меня мизантропомъ, говоритъ Байронъ въ домъ-Жуанѣ, — почему-же? Потому ли, что вы меня ненавидите, а не я васъ?» Дѣйствительно, еслибъ обличительныя рѣчи такого человѣка возъимѣли хотя нѣкоторый успѣхъ, желчный характеръ ихъ сталъ бы ослабѣвать. Для ненавистника же людей всѣ они кажутся навѣки потерянными; для него — это громадное скопище животныхъ со всѣми стадными свойствами, съ низкими инстинктами, грязное, до мозгу костей порочное, лишенное всякой возможности исправленія.

Эта безсознательная вѣра въ людей, скрывающаяся за рѣзкимъ негодованіемъ, обязываетъ насъ разъ навсегда обособить эту категорію отважныхъ личностей изъ всего обширнаго круга враговъ человѣчества. Только потому, что непонятное равнодушіе къ филологической точности въ данномъ случаѣ не дало творческой силѣ новыхъ языковъ создать соотвѣтствующій типическій терминъ, — только потому и смѣшиваются люди этого рода съ субъектами вполнѣ болѣзненными. Жизнь часто выставляла (въ особенности въ старину) людей, одушевленныхъ крайнимъ праздолюбіемъ и особенно высоко цѣнимыхъ за прямоту своей рѣчи, въ виду отсутствія всякой общественной гласности. Державинъ говорилъ о себѣ, что онъ «горячъ и въ правдѣ чортъ», — и если въ отношеніи къ нему эту характеристику слѣдуетъ принять съ извѣстными ограниченіями, то она все таки остается чрезвычайно меткою въ примѣненіи ко всей особи праздолюбовъ. Сказать истину въ лицо, не стѣсняясь формой, громко назвать безчестное дѣло безчестнымъ, вспыхивать бурнымъ гнѣвомъ при видѣ малѣйшей несправедливости, и потому постоянно быть точно на волканѣ, — развѣ все это не такіе признаки, которыхъ мы въ правѣ, по общепринятому понятію, искать у мизантропа? Но этихъ людей никто не называлъ больными, и всякій готовъ былъ удивляться прямодушію ихъ и смѣлости. Но что же послѣ этого Альцестъ или Чацкій? Развѣ боязнь испортить свою будущность, свою карьеру, свои отношенія къ людямъ остановила ихъ когда нибудь въ ихъ обличительномъ негодованіи, — конечно, такъ-же мало, какъ Якова Долгорукаго могла остановить боязнь петровскаго гнѣва, или герцога Монтозье опасеніе впасть въ опалу у Людовика XIV. И отъ тѣхъ и отъ другихъ люди сторонятся, они стоятъ особнякомъ въ обществѣ и въ большей или меньшей степени несутъ всѣ послѣдствія этого одиночества. Болѣе твердые и здоровые выдерживаютъ до конца на своемъ постѣ, находя опору лишь въ сознаніи своей собственной силы; натуры хрупкія и слишкомъ впечатлительныя не выносятъ, надламываются, и въ отчаяніи ищутъ иногда спасенія въ полномъ отчужденіи отъ общества. Приложите тогда къ нимъ ходячее прозвище мизантропа, и переходъ отъ одного типа къ другому станетъ вполнѣ ясенъ.

Различіе указанныхъ нами видоизмѣненій отражается и на неодинаковой ихъ пригодности къ литературному воспроизведенію. Ненависть къ людямъ, достигшая уже до степени не укротимо бѣшеной злобы, почти недоступна ему; читатель или зритель еще можетъ слѣдить съ интересомъ за ходомъ развитія этой страсти, какъ онъ слѣдитъ за перипетіями ревности въ Отелло или за возрастающимъ безуміемъ Лира; но зрѣлище бѣснованій глубоко больного мизантропа, въ теченіе нѣсколькихъ актовъ предающагося своей поглощающей идеѣ, невыносимо. Слишкомъ исключителенъ, рѣдокъ этотъ видъ недовольства людьми, и притомъ слишкомъ патологиченъ; какъ немыслимо основать сюжетъ романа или драмы на такомъ положеніи героя, которое можно представить себѣ лишь съ извѣстнымъ усиліемъ воображенія, такъ нельзя перенести госпиталь или maison de santé на сцену, въ надеждѣ произвести какое бы то ни было глубоко художественное впечатлѣніе. Лишь одинъ Шекспиръ былъ въ состояніи отважиться на нѣчто подобное въ Тимонѣ, — но еще вопросъ, много-ли прибавила эта пьеса къ его поэтической славѣ. Напротивъ того, характеръ мизантропа, нестолько ненавидящаго человѣчество, сколько болѣющаго объ немъ, такъ доступенъ общему пониманію, такъ реаленъ и способенъ найти себѣ отголосокъ въ сердцѣ мыслящаго зрителя, что поэтъ получаетъ полное право и возможность воспроизвести этотъ характеръ. Онъ покажетъ намъ этого человѣка одинокимъ среди люднаго общества, на контрастѣ его убѣжденій съ господствующими вокругъ него оснуетъ драму, проведетъ его черезъ всѣ фазисы борьбы до изнеможенія и отчаянія, — и его произведеніе станетъ понятно всегда и вездѣ, гдѣ идетъ эта вѣковѣчная борьба личности съ массою. Но подобный характеръ выйдетъ только тогда вполнѣ реальнымъ, когда перенесенъ будетъ на сцену не пріукрашеннымъ въ добродѣтельномъ вкусѣ, когда явится передъ нами не красноглаголивымъ глашатаемъ полезныхъ истинъ, и съ другой стороны не сплошнымъ брюзгою отъ начала и до конца, но выступитъ со всѣми своими слабостями, непослѣдовательностью, даже комическими сторонами, которыя за нимъ несомнѣнно водятся. Послѣдовательная, прямолинейная мизантропія у подобнаго человѣка невозможна; у него всегда остается отголосокъ довѣрчивости или привязанности, которая его порою бѣситъ, но тѣмъ не менѣе не разстается съ нимъ; pour être dévêt je n’en suis pas moins homme, говорилъ о себѣ Тартюффъ, и почти тоже самое говоритъ о себѣ съ досадою Альцестъ. Въ этомъ то внутреннемъ разладѣ и необходимо показать намъ героя пьесы; онъ приблизитъ его къ нашему общему уровню, сниметъ его съ ходулъ ложноклассической проповѣди всевозможныхъ добродѣтелей. Но и этого еще мало; постоянная горячность, возбуждающаяся мгновенно и дѣлающая всю нервную систему донельзя щекотливою, не можетъ не вовлекать человѣка въ промахи, дѣлая его порою даже почти смѣшнымъ. Онъ можетъ обратиться иногда съ своими рѣчами къ слушателямъ неспособнымъ понять его, можетъ нарушить тѣ или другія приличія, въ запальчивости договориться до такихъ рѣзкостей или защищать такія парадоксальныя мнѣнія, подъ которыми въ спокойномъ состояніи не могъ бы подписаться, — наконецъ онъ иногда способенъ будетъ возмутиться такъ же искренно и горячо при видѣ какого нибудь незначительнаго поступка, какъ и подъ впечатлѣніемъ крупной несправедливости. Это, конечно, уже комическія черты, не главныя въ данномъ характерѣ, но неотъемлемыя отъ него; гнѣвъ и страстное возбужденіе не даютъ человѣку возможности рисоваться.

Выполненія этихъ сложныхъ требованій мы въ правѣ ждать отъ писателя, желающаго возсоздать характеръ мизантропа. Его произведеніе должно съумѣть невредимо пройти на рубежѣ трагическаго и комическаго стиля, не склоняясь ни на чью сторону и образуя то, что до сихъ поръ еще кое-гдѣ слыветъ подъ старымъ прозвищемъ высокой комедіи. Онъ долженъ представить намъ не однородный, но чрезвычайно сложный организмъ, чье изображеніе требуетъ отъ него тонкаго знанія человѣческаго сердца. Скажемъ даже прямо, основываясь на точныхъ «актахъ, что только тотъ писатель можетъ совладать съ этой задачей, который самъ испыталъ когда нибудь подобныя ощущенія, кто много и горько думалъ о людяхъ, и въ комъ есть свой сильный задатокъ мизантропіи. Ревность, любовь, зависть, притворство можно скорѣе возсоздать усиліями воображенія, не испытавъ самому всѣхъ ихъ тревогъ, — но мизантропію, какъ учитъ насъ опытъ, можно понять и изучить лишь тому, кто способенъ выстрадать ее. Оттого то мы въ правѣ искать въ соотвѣтствующихъ пьесахъ Шекспира, Мольера, Грибоѣдова, отголоска личной жизни ихъ авторовъ, ихъ собственныхъ признаній, — такъ въ другой области творчества духъ непримиримой борьбы съ божествомъ и съ людьми у Манфреда или Промется живо воплотился въ образахъ лишь благодаря внутренней связи своей съ рѣзкими диссонансами въ личной судьбѣ Байрона и Шелли. Столь же необходимо и давленіе среды на наблюдателя. Подъемъ народныхъ силъ, живое движеніе въ обществѣ или наукѣ, способное навремя оживить въ лучшихъ людяхъ надежды, хоть можетъ быть и не прямо оптимистскія, конечно, подѣйствуютъ неблагопріятно на развитіе этихъ личныхъ предрасположеній, — но если все, совершающееся вокругъ, свинцовымъ гнетомъ наляжетъ на творчество и свободу поэта, онъ тѣмъ живѣе сознйетъ въ себѣ запасъ мизантропіи и тѣмъ болѣе чутко разгадаетъ ее въ другихъ. Это вліяніе внѣшнихъ условій является третьимъ важнымъ стимуломъ къ воспроизведенію даннаго типа. Чѣмъ тяжеле эпоха, тѣмъ плодотворнѣе отражается она въ современномъ пессимизмѣ. Леопарди писалъ именно въ пору самаго тяжкаго застоя въ новѣйшей итальянской исторіи, Байронъ былъ зрителемъ нестерпимаго консервативнаго маразма въ Англіи, Мольеръ вращался въ обществѣ, предававшемся гніенію и сознательно топившемъ послѣдніе остатки стыдливости въ оргіяхъ сластолюбія и лакейства; — такое зрѣлище въ большей или меньшей степени способно возбуждать негодованіе всѣхъ честныхъ людей, у кого еще не заглохъ здравый смыслъ, — и потому поэтъ, отдаваясь своему собственному влеченію и воспроизводя личное настроеніе, можетъ разсчитывать на сочувствіе и ободреніе такихъ-же, какъ онъ, недовольныхъ и возмущенныхъ зрителей, которыхъ онъ не знаетъ, быть можетъ, вовсе, но чье присутствіе чуетъ въ народной массѣ.

Соединялъ-ли въ себѣ авторъ Мизантропа всѣ выставленныя нами условія вѣрнаго воспроизведенія избраннаго имъ характера, — вотъ что намъ необходимо выяснить прежде всего(

Современная ему пора была именно изъ числа такихъ удушливыхъ эпохъ, которыя даютъ пессимизму обильную пищу, особенно возбуждая его, какъ противовѣсъ общему самоуслажденію и увѣренности, что наступилъ наконецъ на землѣ золотой вѣкъ. Черезъ нѣсколько десятилѣтій эта борьба съ старымъ порядкомъ научится принимать самыя разнообразныя формы, нападая на врага съ разныхъ сторонъ и, начавъ съ политическихъ пѣсенокъ Вольтера, придетъ къ всеобщему ополченію энциклопедизма. Но пока для отдѣльныхъ личностей единственнымъ прибѣжищемъ является рѣзкое слово, презрительное или насмѣшливое отношеніе къ людямъ и нравамъ; они не скрываютъ своихъ убѣжденій и смѣло идутъ своей дорогой посреди общества, которое мало по малу вынуждено признать ихъ права и примириться съ существованіемъ среди него такихъ обличителей-праздолюбовъ. — Особенно часто мы видимъ подобныхъ Катоновъ, какъ ихъ любили называть въ то время, въ рядахъ потомковъ гугенотовъ, которыхъ изстари и суровая добродѣтель, и воинственныя традиціи, и роль преслѣдуемыхъ страдальцевъ за убѣжденія предрасполагали къ тому. Таковъ былъ герцогъ Монтозье, — какъ увидимъ въ свое время, одинъ изъ предполагаемыхъ оригиналовъ Альцеста. Мать его маркиза Шатобріанъ, ревностная протестантка, женщина съ твердой волей и высоко нравственными принципами, вліяетъ на него съ дѣтства. Онъ смолоду смотритъ дичкомъ, крутъ, своеобразенъ, съ необыкновенно суровыми, мужественными вкусами. Имѣя передъ собою живой образецъ въ лицѣ горделиво угасавшаго тогда бойца за свободу совѣсти, Агриппы д’Обинье, онъ старался, по мнѣнію его біографа, и самъ стать такимъ-же стойкимъ и безбоязненнымъ. Онъ съ неудовольствіемъ является въ первый разъ ко двору; его выходки складываютъ ему дурную репутацію, — „онъ мудръ до нелѣпости“ (il est fou à force d'être sage), говоритъ объ немъ м-мъ де Рамбулье. Его тонъ рѣзокъ; притворство, жеманство салонное его бѣситъ; онъ вспыльчивъ, и, по словамъ Тальмана де-Рео, въ гнѣвѣ перечисляетъ одному изъ своихъ собесѣдниковъ всѣ его прошлыя низости и проступки. Единственнымъ прибѣжищемъ и отдохновеніемъ для него служатъ занятія литературой и въ особенности поэзіей, но и тутъ въ значительной степени его привлекаютъ произведенія сатирическія, особенно соотвѣтствующія его настроенію; любовная лирика возможна для него только тогда, когда онъ искренно охваченъ страстью къ существу избранному; вообще же онъ любитъ читать древнихъ сатириковъ и даже самъ переводитъ произведенія нѣкоторыхъ изъ нихъ.