Байрон (Веселовский) — ДО

БАЙРОНЪ. БІОГРАФИЧЕСКІЙ ОЧЕРКЪ.

Съ двумя фототипіями работы К. А. ФИШЕРА.

МОСКВА.

Типо-литографія А. В. Васильева и , Петровка, д. Обидиной.

1902.

Опытъ біографическаго очерка Байрона, составившійся изъ ряда статей въ «Вѣстникѣ Европы» (съ марта 1900 года), для отдѣльнаго изданія вновь переработанныхъ и дополненныхъ, задуманъ былъ въ виду своевременности обобщенія изслѣдованій о жизни и дѣятельности поэта, замѣтно умножившихся на западѣ, и появленія «окончательнаго» изданія произведеній Байрона, предпринятаго подъ редакціею спеціалистовъ внукомъ его, лордомъ Ловлэсомъ, и массой новаго матеріала, стихотвореній, варіантовъ, писемъ (около шестисотъ, дотолѣ неизвѣстныхъ) разъяснившаго существенныя черты біографіи автора «Донъ-Жуана». Прежніе своды, характеристики, очерки, видимо устарѣли; блестящіе этюды Тэна, Брандеса отстали отъ новѣйшей литературы о Байронѣ (статья перваго критика почти на сорокъ лѣтъ); считавшаяся чуть не классическимъ пособіемъ для пониманія личности поэта (несмотря на прорывающуюся часто суровость и нравственную нетерпимость біографа) книга Эльце также давно нуждается въ переработкѣ; несмотря на (очень запоздалый) поворотъ симпатій общества и литературы въ Англіи къ великому и многострадальному поэту-соотечественнику, цѣльныхъ и безпристрастно выдержанныхъ характеристикъ мы не встрѣчаемъ; трудъ, котораго мы въ правѣ ожидать отъ превосходнаго знатока дѣла, м-ра Протеро, еще только намѣченъ въ статьѣ его о дѣтствѣ поэта.

Съ другой стороны руководило желаніе дать русскому читателю очеркъ жизни и творчества поэта, который былъ нѣкогда не только властителемъ думъ и художественнымъ образцомъ во всей европейской литературѣ, но, въ частности, въ русской поэзіи и общественной жизни отмѣтилъ своимъ вліяніемъ одинъ изъ наиболѣе содержательныхъ, умственно возбужденныхъ періодовъ. Кромѣ нѣсколькихъ переводныхъ характеристикъ (т.-е. опять Брандеса и Тэна), запасъ свѣдѣній по данному предмету, находящихся въ распоряженіи нашего читателя, очень скуденъ. Странно сказать, — послѣдняя обширная, хоть и компилятивная, работа по Байрону на русскомъ языкѣ относится къ 1850 году (статьи Рѣдкина въ Современникѣ).

Собравъ, по возможности, все сколько-нибудь цѣнное изъ работъ по Байрону въ главныхъ европейскихъ литературахъ я пользовался кромѣ того рукописными или рѣдкими печатными матеріалами въ библіотекахъ Англіи и Италіи (Британскомъ Музеѣ, Національной Библіотекѣ во Флоренціи, Университетской въ Пизѣ) и прошелъ въ своихъ путешествіяхъ почти всюду по слѣдамъ Байрона, чтобъ на мѣстѣ многое Провѣрить и объяснить себѣ въ фактахъ его жизни и творчества. Такъ сложился настоящій біографическій очеркъ. Разноплеменный байронизмъ сознательно оставленъ мною незатронутымъ, какъ тема сама по себѣ богатая и сложная, къ которой, быть-можетъ, я вернусь.

Закончу выраженіемъ благодарности за содѣйствіе моей работѣ издателю Байроновскихъ сочиненій, м-ру Джону Мэррею, редактору переписки поэта, м-ру Роуланду Э. Протеро, и ветерану итальянской науки, пизанскому профессору Алессандро Д’Анкона.

Изъ прилагаемыхъ фототипій одна снята съ портрета Байрона, работы Филлипса, — по мнѣнію ближайшихъ къ поэту лицъ, лучшаго его изображенія, другая воспроизводитъ статую, изваянную Торвальдсеномъ, предназначавшуюся для Вестминстерскаго Аббатства и теперь красующуюся въ Кэмбриджскомъ университетѣ.

I.

«О, какъ хотѣлъ бы я снова стать безпечнымъ ребенкомъ, жить въ глуши шотландскихъ горъ, то блуждая въ лѣсной, дикой чащѣ, то носясь по темной синевѣ волнъ! Съ спѣсью британцевъ никогда не помирится тотъ, кто родился свободнымъ!» — восклицалъ Байронъ въ одномъ изъ раннихъ стихотвореній своихъ «Часовъ досуга» («I would I were a careless child»). Первыя сознательныя впечатлѣнія дѣтства, семьи и школы неразрывно связались у него съ красотой и привольемъ Шотландіи, съ пѣснями, преданіями и духомъ вольности ея горцевъ, съ «могучими ея скалами» и «немолчно шумящимъ океаномъ». Хотѣлось вѣрить, что только страна свободы и могла быть родиной «of a free-born soul». Но житейская проза обставила рожденіе поэта, вмѣсто величавой декораціи горъ и моря, сутолокой огромнаго города. Теперь уже давно снесенъ домъ (на Holies Street, 24), гдѣ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ одной изъ главныхъ торговыхъ артерій Лондона, Oxford Street’а, на рубежѣ ея водоворота и затишья Cavendish Square, въ скромной обстановкѣ квартиры, нанятой проѣздомъ, на время, увидѣлъ свѣтъ, 22 января 1788 г., Байронъ. Но этотъ прологъ скрылся отъ него навсегда за густою пеленой, — когда же проснулось сознаніе, солнце ярко свѣтило, горы алѣли и рокотало море.

Романтическая любовь мальчика къ предкамъ, вѣра въ блестящее прошлое своего древняго рода, красивый вымыселъ объ участіи Байроновъ въ крестовыхъ походахъ, пришли потомъ вмѣстѣ съ внезапно выпавшимъ ему на долю титуломъ, родовымъ замкомъ, приманками герба и рыцарскихъ традицій. Но, несмотря на то, что по его выраженію, мать была горда, какъ Люциферъ, — на его дѣтствѣ лежалъ отпечатокъ демократическій, не чистокровно-народный, плебейскій, а тотъ, что неизбѣжно является слѣдствіемъ захудалости знатной семьи, принужденной «опроститься». Ребенокъ родился словно на перепутьѣ, во время тревожныхъ скитаній разорившейся и несчастной матери, скрылся потомъ съ нею на восемь лѣтъ въ живописномъ, захолустномъ и дешевомъ для житья Эбердинѣ, любилъ свою деревенскую няню, игралъ съ деревенскими дѣтьми, лѣтомъ часто живалъ въ горахъ, слышалъ народныя пѣсни, началъ учиться въ первобытнѣйшей школѣ, не зналъ ни роскоши, ни блеска, но не замѣчалъ ни лишеній, ни мелочной борьбы за существованіе, и потому ранніе годы свои провелъ беззаботно. Когда, въ первое путешествіе, при видѣ дикихъ красотъ Албанскаго хребта ему вспомнились шотландскія горы, и мысль понеслась къ дѣтству, онъ увидѣлъ себя не холенымъ барченкомъ, сознающимъ, что онъ потомокъ рыцарей, а расцвѣтшимъ на волѣ деревенскимъ мальчикомъ, съ здоровыми, бодрыми инстинктами, обѣщавшими дѣятельную, нормальную жизнь, — и ему стало грустно…

Блаженное ребяческое невѣдѣніе жизни, способное безпечно играть возлѣ горя, не дало ему слишкомъ рано осмыслить того, что его окружало, понять печаль и оскорбленное чувство матери, причину неровностей и вспышекъ ея нрава, тайну стѣсненности ихъ положенія, заброшенности ихъ среди богатой родни, а ранняя смерть отца (черезъ три года послѣ рожденія ребенка, въ 1791 г.), чей образъ совсѣмъ не сохранился въ его памяти, не дала ему понять характеръ центральнаго лица въ разыгравшейся незадолго передъ тѣмъ семейной драмѣ.

Это была скорѣе тяжелая траги-комедія влюбчивой, эксцентричной и зажиточной провинціалки и неотразимаго, но промотавшагося красавца, игрока, удивительнаго танцора и Донъ-Жуана, печальный фарсъ любви и грубаго разочарованія, самопожертвованія и безцеремоннаго хищничества, съ циническимъ хохотомъ, семейными сценами, наконецъ разрывомъ, — и съ безграничнымъ обожаніемъ мучителя, обидчика и разорителя, которому бѣдная женщина готова бывала снова все отдать, когда онъ въ трудную минуту вспоминалъ о ней и удостоивалъ ее своего посѣщенія. Все это — черты болѣзненныя, ненормальныя. Когда мальчику пришлось, наконецъ, понять ихъ раньше другихъ житейскихъ противорѣчій, — впечатлѣніе было удручающее. Рано овдовѣвшая (всего 26-ти лѣтъ), съ годами все сильнѣе подпадавшая и горю, и раздраженію, мать, въ минуты аффекта вымещавшая на сынѣ грѣхи его отца, съ тѣмъ, чтобы потомъ кинуться ему на шею и душить поцѣлуями, — пугала его, казалась безсознательной, невмѣняемой. Дизраэли очень близко къ истинѣ описалъ подъ вымышленными именами отношенія Байрона къ матери въ своемъ романѣ «Venetia». Психическіе задатки съ обѣихъ сторонъ носили слѣды отравы.

Для изслѣдователя вліянія наслѣдственности родословная Байрона представляетъ много данныхъ, способныхъ объяснить сложный душевный его организмъ и своеобразныя свойства его характера, который принято называть «загадочнымъ». Это — очень заманчивый пріемъ, и онъ въ большомъ ходу у новѣйшихъ біографовъ и «эссеистовъ»; если поддаться ему, — можно притти къ томительной, по обилію преступности и психической болѣзненности, нисходящей лѣстницѣ, на послѣднемъ переходѣ которой ожидаешь встрѣтить не геніальнаго поэта и «благороднаго адвоката человѣчества», а маніака, «маттоида», или «uomo delinquente», съ печатью Каина на челѣ. Искусно введенное Байрономъ въ XIII-ую пѣснь «Донъ-Жуана» описаніе Ньюстэдскаго аббатства, съ памятниками старины, изображеніями предковъ и т. д., даетъ иногда поводъ къ мрачно разрисованной картинѣ: блуждая по длиннымъ галлереямъ дѣдовскаго замка, поэтъ во всѣхъ портретахъ и изваяніяхъ старыхъ рыцарей и новѣйшихъ безпутныхъ баръ видѣлъ наглядную лѣтопись ихъ бурнаго или кроваваго прошлаго и чувствовалъ роковое предопредѣленіе, нависшее и надъ его судьбой (такъ Тургеневскіе «Три портрета» напоминали герою повѣсти ужасы самоуправства и крѣпостничества). Но, не насилуя истины въ угоду теоріи, и не обращая чуть не у каждаго изъ Байроновъ малѣйшихъ ихъ отклоненій отъ нормы въ тяжкіе грѣхи или болѣзни, — нельзя не признать, что накопленный нѣсколькими поколѣніями запасъ страстности, неукротимаго эгоизма, боевого задора, пылкой и эксцентричной фантазіи, привыкшей осуществляться во что бы то ни стало, несущейся къ цѣли, хотя бы на пути были чужая жизнь, чужое благо, — былъ великъ. Если дѣдъ Байрона, адмиралъ, сознательно растратилъ кипучую энергію на кругосвѣтныя плаванія, морскія войны, опасности, и тѣмъ смирялъ излишества темперамента, — безумная горячность его брата привела, въ разгарѣ ничтожнаго спора, къ дуэли, походившей на убійство, и побуждала незаслуженно и тяжко оскорблять жену и домашнихъ. У отца поэта родовая пылкость осложнилась мотовствомъ, азартомъ игрока, храбростью воина (во время службы въ Америкѣ) и отвагой авантюриста, способностью увезти отъ мужа первую свою жену, продать себя второй, бравировать отцовскую суровость и происки кредиторовъ, въ полтора года промотать состояніе жены, грубо обращаться съ нею, бросить ее, а когда все сорвалось, — пустить себѣ пулю въ лобъ (преданіе, которому вѣрилъ Байронъ; отецъ его умеръ одиноко, въ Валансьеннѣ).

Въ жилахъ Гордоновъ, предковъ матери, текла такая же горячая кровь. Если отца поэта прозвали «сумасшедшимъ Байрономъ», отецъ мистриссъ Байронъ кончилъ жизнь самоубійствомъ, бросившись въ каналъ въ Батѣ безъ всякой видимой причины, и передалъ дочери невыносимый нравъ, доводившій ея сына еще въ отрочествѣ до рѣзкихъ ссоръ съ нею, до желанія разрыва, и слитый изъ безумныхъ капризовъ, экстаза, гнѣва и меланхоліи.

Психическое наслѣдіе несомнѣнно было, и наслѣдіе печальное (поэта назвали недавно «сыномъ своей матери». Оно проявилось всего рѣзче въ тяжелую пору семейнаго разлада поэта и его разрыва съ отечествомъ. Но его личность постепенно раздвоилась, и въ борьбѣ тѣхъ двухъ людей, которую самъ онъ (подобно Лермонтову) сознавалъ въ себѣ, встрѣчаясь въ этомъ съ наблюденіями такого зоркаго и любящаго свидѣтеля, какъ его сестра, — властныя требованія бьющей черезъ край индивидуальности подчинились со временемъ высшимъ цѣлямъ общаго блага. Еще Соути, ненавидя Байрона, назвалъ его сатанинскимъ поэтомъ; Ламартинъ въ напыщенномъ стихотвореніи спрашивалъ его, «ангелъ онъ или демонъ»; въ наше время, любуясь имъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ глубоко сожалѣя о немъ, Кастеляръ вѣрилъ, что «съ рожденія онъ былъ обреченъ на жертву адскимъ божествамъ»; подъ стать къ демоническому освѣщенію его образа, какъ человѣка и поэта, принято твердить, что вся жизнь его и вся поэзія полны культа себялюбія, своенравнаго титанизма, вражды къ людямъ. Чѣмъ больше узнаемъ мы «настоящаго Байрона» — его появленіе возвѣщалъ еще въ восьмидесятыхъ годахъ Джэфрсонъ, запутавшійся, однако, въ произвольныхъ толкованіяхъ и натяжкахъ, нетерпимый, чопорный, неспособный понять страстную натуру своего героя — тѣмъ болѣе убѣждаемся, что его жизнь была постоянною борьбой съ этими склонностями, пробивалась къ гуманности, альтруизму — и закончилась освобожденіемъ…

Съ уцѣлѣвшаго портрета его матери смотритъ на насъ дебелая, грузная, заурядная фигура молодящейся женщины въ бархатѣ и кружевахъ, съ приторной улыбкой, завитками и колечками на лбу и вискахъ, необъятнымъ декольтэ, обнаженными массивными руками — предметомъ ея гордости. Величаясь своимъ происхожденіемъ отъ Іакова I шотландскаго, въ то же время вульгарная, безконечно болтливая, мелко обидчивая, неровная, она не годилась въ воспитательницы. Не то чтобы она была безъ всякихъ интеллигентныхъ интересовъ: Протеро удалось собрать свѣдѣнія, показывающія ее большою любительницей чтенія, сторонницей демократизма (?) въ политикѣ, новыхъ направленій въ поэзіи, заботливо собиравшей всѣ критическіе разборы произведеній ея сына; но и эти культурныя склонности и несомнѣнная любовь къ сыну парализовались психопатическими пароксизмами. Въ ранніе годы его дѣтства любовь ея еще брала верхъ, выражаясь въ баловствѣ; потомъ строптивость одолѣла, и трудно было догадаться, до чего эта женщина, превращавшаяся порою въ фурію, въ глубинѣ души любила сына, заботилась о немъ, обрѣзала себя, чтобы обставить его всѣмъ необходимымъ. Недавно напечатано, пока единственное, письмо отца поэта къ своей сестрѣ; заговоривъ о женѣ, Джонъ Байронъ признаетъ, что она «очень мила — издали», и что «никто, будь это хоть одинъ изъ апостоловъ, не въ силахъ былъ бы прожить съ нею и двухъ мѣсяцевъ».

Возлѣ матери, совершенно неспособной вліять на сына, стояла преданная няня May Gray, баловница, разсказчица сказокъ. Не мать, а она научила его читать, молиться, запоминать псалмы; безупречною, впрочемъ, и она не была; со временемъ, вѣроятно для обузданія слишкомъ горячаго нрава своего питомца, она стала прибѣгать къ рѣзкимъ и грубымъ пріемамъ, и, по настоянію одного изъ друзей дома, была удалена. Изъ-за двухъ этихъ женщинъ рано показывается, въ качествѣ совѣтчика-законовѣда, выручающаго изъ дрязгъ и житейскихъ превратностей, симпатичная, хотя и сухо дѣловитая фигура лондонскаго адвоката Гансона, то издали хлопотавшаго о матеріальномъ обезпеченіи Байроновъ, то появлявшагося среди нихъ, всегда съ дѣльнымъ совѣтомъ и добрымъ намѣреніемъ. Вотъ и всѣ геніи-хранители ребенка, отъ которыхъ зависѣло направленіе его жизни и воспитанія. Но мать и няня, ревностныя кальвинистки, способны были прививать ему сектантскую доктрину, нетерпимую ко всему мірскому, — впослѣдствіи онъ не разъ сожалѣлъ, что въ такомъ именно свѣтѣ предстала передъ нимъ религія. Вполнѣ подчиниться этому вліянію не позволило глубокое, словно прирожденное чувство независимости и страстное влеченіе извѣдать жизнь. Все-же въ впечатлѣніяхъ этой поры коренится поражавшее потомъ многихъ у Байрона знаніе священныхъ книгъ, внезапно сказывавшееся въ произведеніяхъ зрѣлаго періода (Kaum, Небо и Земля), и въ особенности то, долго не расходившееся съ господствующими традиціями, воззрѣніе на жизнь, ея основы и грядущее возмездіе, — которое лишь въ полной сомнѣній и тоски «Prayer of Nature», написанной, когда автору было уже почти 19 лѣтъ, уступило мѣсто скептицизму и свободной мысли.

Одинъ только Гансонъ, соединяя въ своемъ лицѣ и роль семейнаго адвоката, и заботливость педагога, могъ взять на себя руководство воспитаніемъ. Послѣ допотопной начальной школы въ Эбердинѣ, куда Байрона, всего лишь по пятому году, помѣстила мать, и дальнѣйшаго блужданія мальчика по учителямъ и школамъ, Гансонъ выбралъ, уже въ Англіи, болѣе серьезно обставленное училище, потомъ помѣстилъ его въ Гарроу, бралъ его къ себѣ на вакаціи, наконецъ настоялъ на завершеніи образованія въ Кэмбриджѣ.

Томасу Муру удалось добыть (благо еще невдалекѣ была тогда пора Байроновскаго ученья) въ первой же школѣ, у мистера Боуэрса, запись о занятіяхъ мальчика, пробывшаго тамъ всего годъ; въ бумагахъ поэта нашелся — подъ заголовкомъ: «Му Dictionary» — разсказъ о его раннихъ школьныхъ впечатлѣніяхъ; наконецъ, удалось собрать воспоминанія его товарищей. Школа Боуэрса была однимъ изъ тѣхъ учрежденій для дѣтоуродованія, которыя потомъ такъ рѣзко обличалъ Диккенсъ. Кучка мальчиковъ и дѣвочекъ окружала воспитателя — невѣжду и драчуна, требовавшаго безсмысленнаго зубренія. По словамъ Байрона, единственное, что онъ при этомъ выучилъ, былъ первый примѣръ «односложныхъ словъ»: God made man, let us love him"; эти слова повторялись много разъ разъ по причемъ ученикамъ не было показано ни одной буквы… Потомъ ребенокъ очутился въ рукахъ ласковаго педагога-пастора, который много съ нимъ читалъ, возбудилъ въ немъ страстный интересъ къ исторической литературѣ и грезы о былыхъ временахъ. Ничѣмъ инымъ, кромѣ каприза матери, нельзя объяснить новой перемѣны, которая передала привязавшагося къ наставнику мальчика въ руки степеннаго и серьезнаго латиниста; это безпорядочное перебрасываніе ребенка завершилось отдачей въ «Grammar School», заведеніе стариннаго типа, въ родѣ стратфордской школы, гдѣ нѣкогда учился Шекспиръ. Четыре класса прошелъ въ немъ Байронъ, не вспомнивъ потомъ добрымъ словомъ ни объ одномъ изъ учителей; очевидно, это были заурядные и равнодушные къ дѣтямъ ремесленники.

Но вглядимся пристальнѣе въ несчастную жертву безтолковой педагогіи, смѣнившую нескладицу «семьи» на сумбуръ «школы». Байронъ былъ поразительно красивый мальчикъ, съ тонкими чертами лица, обрамленнаго волнами каштановыхъ волосъ, съ блестящими голубыми глазами, нѣсколько полный (позднѣйшая стройность была результатомъ сложной системы воздержанія и физическаго закала), но «живой, подвижный, страстный, чуткій, въ высшей степени предпріимчивый, безстрашный», желавшій болѣе отличаться въ играхъ и спортѣ, чѣмъ въ ученьѣ. На всю жизнь сохранившаяся склонность къ атлетическимъ упражненіямъ сказалась уже въ дѣтствѣ, несмотря на упорный недугъ, въ которомъ современная намъ медицина признала «дѣтскій параличъ». Во время усидчивыхъ занятій боли въ ногахъ бывали невыносимы, но онъ заглушалъ ихъ силою воли. «Не обращайте на меня вниманія; вы никогда болѣе не замѣтите, больно ли мнѣ», — отвѣтилъ онъ однажды на соболѣзнованіе репетитора, и сдержалъ свое слово. Острыя страданія со временемъ прошли, хотя на лѣченіе у всевозможныхъ медиковъ и шарлатановъ ушло также не мало и времени, и силъ, но на всю жизнь осталась легкая хромота. Одна нога была немного короче другой; это сначала отражалось на походкѣ; потомъ, скрытый спеціально придуманной обувью, недостатокъ этотъ почти стушевался. Въ позднѣйшіе годы люди, только тогда узнававшіе впервые Байрона и слышавшіе о ненормальности строенія его ногъ, не могли, даже приглядываясь къ нимъ, рѣшить, которая изъ нихъ короче… Но никогда не могъ забыть о своемъ физическомъ недостаткѣ Байронъ, убѣжденный, что при первомъ же взглядѣ всѣ замѣчаютъ его «уродство». Но письмамъ и поэмамъ разбросаны грустные намеки на жестокую шутку судьбы; въ основѣ одного изъ произведеній его предсмертнаго періода «The deformed transformed», лежитъ то же неисходное сожалѣніе; разсѣять или ослабить его не могли даже успѣхи поэта среди женщинъ и лучезарная популярность, затмившая все и всѣхъ въ недолгій періодъ его славы послѣ «Чайльдъ-Гарольда». Такъ Лермонтова могло удручать сознаніе, что свѣтлая прядь рѣзко выдѣляется надъ лбомъ изъ темнорусаго оклада лица, что линіи этого лица некрасивы и рѣзки. Обобщенная, принимавшая къ сердцу горькую долю всѣхъ подобныхъ неудачниковъ, эта скорбь влилась незамѣтною струей въ меланхолію лирики Байрона, вызванную болѣе глубокими и общими причинами.

На родовомъ гербѣ семьи красовался краткій и гордо звучавшій девизъ — «Crede Byron» («Положись на Байрона»), — и, говорятъ, еще въ самые ранніе школьные годы, до той минуты, когда титулъ и представительство перешли къ нему, мальчикъ сознательно стремился осуществлять завѣтъ предковъ. Чувство собственнаго достоинства, вѣрность своему слову, были замѣтны въ немъ наряду съ замкнутостью внутренняго міра, куда онъ не допускалъ ничьего вмѣшательства. Первое изъ его дѣтскихъ писемъ (8 ноября 1798 г.) съ виду еще полно ребячества: онъ пишетъ отъ имени матери о томъ, что картофель для сосѣдки приготовленъ, предлагаетъ для катанья пони, который сталъ слишкомъ малъ, чтобы носить его на себѣ, посылаетъ въ подарокъ кому-то вороненка, и въ заключеніе проситъ извиненія за свои ошибки, «такъ какъ это — первое письмо, которое онъ когда-либо написалъ», но, по его же словамъ, онъ къ тому времени много прочелъ, особенно историческихъ сочиненій, много думалъ, начинаетъ осмысливать жизнь. Въ слѣдующемъ письмѣ онъ уже споритъ съ матерью о направленіи школьныхъ занятій и отстаиваетъ свою честь, а два письма спустя, уже изъ Гарроу, протестуя противъ обращенія съ нимъ тьютора, онъ гнѣвно восклицаетъ: «пусть лучше онъ отниметъ у меня жизнь, но не оскорбляетъ моей личности!» — и грозитъ уйти изъ школы.

Быстро и рѣзко развивавшаяся индивидуальность не смягчалась ничьей лаской, ничьимъ участіемъ. Дочь его отца отъ перваго брака, Августа, жила вдали, у бабушки, съ которой мать Джорджа была въ ссорѣ. Мальчику отвлеченно представлялось, что гдѣ-то у него есть сестра, съ которой онъ могъ бы близко сойтись. Они увидались не раньше 1802 года; онъ сразу привязался къ ней, часто писалъ ей, дѣлая ее повѣренною своихъ думъ, желаній и печалей. Въ ея лицѣ вошло въ его жизнь, быть можетъ, самое свѣтлое, искренно преданное ему существо, множество разъ прославленное его поэзіей, вспомнившееся ему въ предсмертную минуту, — и оклеветанное въ наше время дикою сплетней, созданіемъ психопатическаго бреда, къ счастью теперь изобличенною и разбитою. Но раньше братской дружбы онъ испыталъ любовь, только не на радость себѣ.

Незнавшій умѣренности ни въ одномъ чувствѣ, — «I was always violent», признается онъ, объясняя, почему и школьныя привязанности превращались у него въ «страсти», — онъ весь охваченъ былъ нѣжнымъ лиризмомъ на порогѣ отрочества, «когда дѣтямъ еще не снятся чарующіе сны»; онъ, всего восьми лѣтъ, полюбилъ Мэри Дэффъ; въ безсонныя ночи онъ мечталъ объ ея «очахъ газели», черныхъ косахъ, ласковой улыбкѣ и мелодическомъ голосѣ. Переѣздъ въ Англію разлучилъ его съ нею; они никогда больше не встрѣчались, но среди своихъ блестящихъ лондонскихъ успѣховъ онъ донельзя обрадовался возможности узнать о ней, о ея замужествѣ, цвѣтущей красотѣ, и поразилъ отвѣчавшаго ему на эти разспросы необыкновенной сердечностью тона. Еще сильнѣе привязывается онъ черезъ три года къ своей кузинѣ, Маргаритѣ Паркеръ. Новый экстазъ передъ «черными очами, длинными рѣсницами, греческимъ профилемъ, томной прозрачностью красоты, словно сотканной изъ лучей радуги», блаженное сознаніе взаимности, снова безсонныя ночи, жгучее, нетерпѣливое ожиданіе встрѣчи съ нею — и первые стихи. «Я давно забылъ ихъ, — писалъ онъ много лѣтъ спустя, — но мнѣ трудно было бы забыть ее»… Тѣмъ печальнѣе развязка дѣтскаго счастья, первое горе. Въ отсутствіи своего друга, Маргарита умерла отъ чахотки; вскорѣ смерть стала совершать рядъ нападеній на его товарищескій кругъ, не прекращая своихъ опустошеній и во время студенчества, и позже, въ средѣ друзей, которыхъ онъ надѣялся встрѣтить, вернувшись изъ путешествія на Востокъ. Въ этихъ печальныхъ впечатлѣніяхъ, разбитыхъ надеждахъ — корень глубокой меланхоліи, которую Байронъ узналъ еще въ дѣтскіе годы. По словамъ товарищей, онъ въ Гарроу любилъ уединяться на кладбищѣ, всегда у одного и того же памятника, вскорѣ слывшаго у школьниковъ подъ именемъ Байроновской могилы, и проводилъ тамъ въ раздумьѣ цѣлые часы, иногда послѣ оживленныхъ игръ и атлетическихъ упражненій; скорбь его зародилась не въ годы пресыщенія, «вихря страстей», разочарованія.

Таковы были переходы, колебанія настроенія въ его внутреннемъ мірѣ. Внѣшняя исторія его жизни не отмѣчена была въ ту пору ни однимъ выдающимся событіемъ, кромѣ перемѣны въ его общественномъ положеніи (послѣ смерти его двоюроднаго брата Вильяма Джона Байрона, въ 1794 г.), одарившей его титуломъ лорда и дѣдовскимъ помѣстьемъ. Но перемѣна, растрогавшая его въ первую минуту до способная развить инстинкты суетности и славолюбія, дремавшіе въ демократически (по неволѣ) выдержанномъ мальчикѣ, — перемѣна эта гораздо болѣе могла плѣнять театральною, романтическою декоративностью, чѣмъ надеждой на возрожденіе захудалой семьи. Помѣстье было разорено и запущено, долги превышали наличныя средства; необходимость поддерживать свѣтскія связи, заботиться о представительствѣ рода, готовиться къ роли пэра Англіи, — налагала почти невыполнимыя обязательства. Много горькихъ минутъ и тягостныхъ положеній приходилось съ этой поры выносить изъ-за вѣчнаго разлада требованій свѣта и скудости семейной казны. По совѣту Гансона, мистриссъ Байронъ выхлопотала себѣ небольшую пенсію у короля; мальчикъ очутился подъ верховиной опекой «Chancery Court». Какъ только его отдали въ Гарроу, мать выѣхала изъ Ньюстэда, и нѣсколько лѣтъ подъ рядъ въ рыцарскомъ помѣстьѣ жили чужіе наемщики… А между тѣмъ красивая сторона древности манила къ себѣ и тѣшила взоръ. Старое аббатство, превращенное въ замокъ, подаренное Генрихомъ VIII предку поэта и украшенное башнями, арками и галереями, съ тонувшей въ сумракѣ залой прежняго храма, увѣнчанной статуей Мадонны; вокругъ — темная опушь лѣсовъ, прозрачное озеро, рѣка, убѣгающая вдаль, извиваясь по долинѣ, — все это сочетаніе монастырской мистики, рыцарской величавости и смѣющейся природы не могло не дѣйствовать на воображеніе. Двѣ элегіи, воспѣвающія Ньюстэдъ въ первомъ сборникѣ Байроновскихъ стихотвореній, строфа въ «Чайльдъ-Гарольдѣ», чудный пейзажъ Ньюстэда въ «Донъ-Жуанѣ» (XIII, строфы 55—67) и много мелкихъ воспоминаній, намековъ и отзывовъ въ стихахъ и письмахъ — сохранили сильное впечатлѣніе, произведенное когда-то на мальчика фантастической перемѣной декораціи. Въ зрѣлые годы для него казалась мучительною мысль продать Ньюстэдъ… Но давнымъ-давно родовое гнѣздо- это въ чужихъ рукахъ; мимо него пробѣгаютъ теперь десятки поѣздовъ; станція — у самаго замка. А въ нѣсколькихъ миляхъ оттуда, въ деревенской церквушкѣ, спитъ вѣчнымъ сномъ прежній, владѣлецъ-романтикъ.

Послѣ перемѣны въ судьбѣ и переѣзда въ Англію, Байронъ долженъ былъ почувствовать, что отнынѣ о его воспитаніи станутъ серьезно заботиться. Школа доктора Гленни въ Дольвичѣ, близъ Лондона, была чѣмъ-то въ родѣ переходной ступени, и черезъ годъ съ небольшимъ (январь 1801) онъ очутился среди шумной толпы лицеистовъ моднаго Гарроу, гдѣ подборъ учениковъ и учителей, размѣры программы и обязательнаго спорта, обстановка и тонъ заведенія, какъ говорила молва, отличались утонченностью и образцовою выдержкой. Дѣйствительность оказалась ниже этихъ радужныхъ представленій. Не было и здѣсь недостатка въ рутинѣ и безжизненности. Фактическія свѣдѣнія пріобрѣтались, конечно, — не пестрѣли бы такъ «Часы Досуга» переводами изъ греческихъ лириковъ, не былъ бы въ состояніи Байронъ выдержать цѣлую дидактическую поэму: «Hints from Horace», въ тонѣ «Ars poetica», если бы школа не привила ему необходимыхъ знаній. Но онъ, впослѣдствіи, искренно грустилъ о томъ, что учениковъ утомляютъ механическимъ изученіемъ произведеній раньше, чѣмъ они въ состояніи понимать всѣ красоты поэта; что будущія сознательныя наслажденія грубо парализуются; что ему такъ испортили, напр., впечатлѣніе Шекспира, заставивъ въ ребяческіе годы учить наизусть — «Быть или не быть»… Въ стихотвореніи: «Дѣтскія воспоминанія» («Childish recollections») гораздо болѣе сочувственныхъ и благодарныхъ отзывовъ о товарищахъ, чѣмъ о воспитателяхъ. Одному изъ педагоговъ, д-ру Ботлеру, ставшему впослѣдствіи «Head-master’омъ», посвящена ироническая характеристика, и фигура педанта «Pomposus» — совсѣмъ невзрачная. Остальные, какъ кучка ремесленниковъ, не удостоились обрисовки порознь. На этомъ неприглядномъ фонѣ вырѣзывается только одно лицо, — любимецъ молодежи д-ръ Джозефъ Друри, занимавшій мѣсто главнаго воспитателя въ первые два года ученичества Байрона. Много лѣтъ спустя, среди опьяняющей славы, и позже, въ изгнаніи, Байронъ и въ письмахъ, и печатно, вспоминалъ о своемъ педагогѣ, называлъ его (въ примѣчаніяхъ къ «Гарольду») «лучшимъ и достойнѣйшимъ изъ своихъ друзей», сожалѣя о томъ, что слишкомъ поздно сталъ прилагать къ жизни его проницательные совѣты, и при встрѣчѣ съ нимъ смущенно увѣрялъ, что «онъ — единственный человѣкъ, который не долженъ былъ бы читать ни одной Байроновской строки», — а черезъ нѣсколько минутъ все же спросилъ: «что вы думаете о Это — любопытный комментарій къ ходячему представленію о холодности и себялюбіи поэта.

Друри замѣтилъ выдающіяся способности и ярко обозначавшуюся оригинальность ученика. Онъ журилъ его, старался исправить и образумить; избытокъ того, что онъ называлъ въ Байронѣ „animal spirits“, тревожилъ его. Не могъ онъ также не подмѣтить пароксизмовъ болѣзненной возбужденности; „не подходите ко мнѣ, — во мнѣ чортъ!“ („don’t come near me! I have a devil“) — кричалъ юноша тѣмъ, кто изъ участія или любопытства приближался къ нему въ эти минуты. Самъ Байронъ называлъ впослѣдствіи такіе отголоски наслѣдственной немощи припадками «безмолвнаго бѣшенства» («silent rage»); они не разъ пугали и тревожили его жену; опираясь на нихъ, ея сторонники хотѣли узаконить разрывъ супруговъ ссылкой на душевную болѣзнь мужа… Одно время Друри даже предлагалъ матери Байрона ускорить переходъ его въ университетъ, такъ какъ тамъ онъ поселится въ колледжѣ, отдѣльно, подъ наблюденіемъ тьютора, и не будетъ около него толпы, которая передавала ему свое возбужденіе, и сама заражалась отъ него. Но старый педагогъ невольно любовался, изумлялся и заслушивался Байрона въ минуты блестящаго проявленія его таланта. Въ Гарроу были заведены ораторскія и декламаціонныя упражненія; ученики произносили классическіе отрывки изъ античныхъ и англійскихъ писателей, или же свои разсужденія и разборы этихъ отрывокъ. Сохранились записи о трехъ состязаніяхъ съ участіемъ Байрона; въ первый разъ онъ выступилъ съ рѣчью о Виргиліѣ; во второй — избралъ тему изъ трагедіи Юнга: «The Revenge» (рѣчь Занга надъ могилой Алонзо); третью рѣчь вдохновили монологи Шекспировскаго Лира въ пустынѣ и обращенія его къ бурѣ. Всѣ ораторы придерживались своего текста, одобреннаго директоромъ. Превосходно начавъ одну изъ своихъ рѣчей и соединяя изящество позы съ жестами и дикціей, Байронъ, къ изумленію Друри, «внезапно отклонился отъ написаннаго имъ разсужденія, и съ такою смѣлостью, съ такимъ порывомъ, что можно было опасаться, сведетъ ли онъ рѣчь къ заключенію. Но онъ не сдѣлалъ ни одной ошибки и свободно пришелъ къ концу, ничего не замѣтивъ самъ и въ горячности употребляя обороты и образы ярче и поразительнѣе тѣхъ, что сложились подъ его же перомъ».

Рвавшаяся на волю талантливость скрашивала школьные недочеты. «Нельзя сказать, чтобы я медленно подвигался тогда впередъ, все же я былъ лѣнивымъ ученикомъ» — таковъ его позднѣйшій приговоръ. За то самообразованіе его шло необыкновенно быстро. Въ спискѣ прочтенныхъ имъ книгъ, составленномъ къ 30 ноября 1807 и напечатанномъ у Мура (I, 46), находимъ десятки, чуть не сотни изслѣдованій по исторіи различныхъ странъ (даже Россіи, — Вольтеръ о Петрѣ, Горнъ Тукъ объ Екатеринѣ), сочиненія по философіи нрава, много біографій, англійскихъ классиковъ и «тысячи повѣстей»… На товарищей дѣйствовали и даровитость его, и поразительное искусство въ физическихъ упражненіяхъ. Знаменитая переправа его вплавь черезъ Геллеспонтъ была подготовлена школьными тріумфами въ этомъ родѣ; въ игрѣ въ крикетъ онъ былъ однимъ изъ первыхъ. Но онъ шелъ впереди и въ различныхъ ученическихъ манифестаціяхъ, дѣйствіяхъ скопомъ, безъ которыхъ не живетъ ни одна школа. Въ «Childish recollections» онъ вспоминаетъ, какъ толпа товарищей любила выставлять его своимъ вождемъ. То, чего не пришлось ему достигнуть въ низшей школѣ, теперь широко осуществлялось. У него были не только единомышленники, стачечники, но и, — и съ этой поры у «мизантропа» проявляется сохранившійся до самой его смерти культъ дружбы. Первое его выраженіе — въ тѣхъ же неискусныхъ по формѣ, но задушевныхъ «Дѣтскихъ воспоминаніяхъ». Они пестрѣютъ силуэтами товарищей, скрытыхъ подъ псевдонимами (Alonzo, Davus, Lycus, Euryalus, Cleon); оттѣнки характеровъ, привычки, странности — взяты съ натуры; каждому посвящено теплое слово, благодарная память; можно подумать, что школьный кругъ былъ рѣдкимъ подборомъ великодушныхъ, преданныхъ друзей. Преувеличеніе и идеализація несомнѣнны; тѣмъ понятнѣе горе, охватившее вскорѣ Байрона, когда смерть опустошила ряды бывшихъ его школьныхъ и университетскихъ товарищей, и восторги его, даже много лѣтъ спустя, когда случай сводилъ его съ уцѣлѣвшими свидѣтелями его дѣтства (на дорогѣ близь Болоньи, въ 1821 г., онъ увидалъ «своего единственнаго друга», лорда Клэра, и своей радостью изумилъ Терезу Гвиччіоли). Судьба не дала ему разочароваться въ друзьяхъ молодости и оставила его подъ впечатлѣніемъ незамѣнимой утраты.

Но любовь снова освѣтила его жизнь. Съ каждымъ увлеченіемъ онъ, какъ будто не замѣчая того, повторялъ пламенное заявленіе, что никогда такъ сильно не любилъ; на этотъ разъ онъ былъ вполнѣ правъ, — во всю его дальнѣйшую жизнь не испыталъ онъ такой глубокой, трепетной страсти, какъ та, что загорѣлась въ немъ къ его кузинѣ, Мэри Чэвортъ. Чтобъ остаться близко отъ нея, имѣть возможность чаще ее видѣть, онъ въ началѣ своего гарроускаго періода отказался наотрѣзъ отправиться въ колледжъ и гостилъ невдалекѣ отъ помѣстья родныхъ Мэри. Мать встревожилась, предполагала какой-нибудь недугъ, пока не убѣдилась (письмо къ Гансону, октябрь 1803 г.), что виною всего любовь, «отчаянная любовь, худшая изъ всѣхъ болѣзней». Байронъ безумствовалъ, поклонялся, ему казалось, что сама судьба должна соединить ихъ, примиривъ въ ихъ любви старые, кровавые счеты двухъ семей, — въ семьѣ дѣвушки не могли забыть, что всего за сорокъ лѣтъ передъ тѣмъ «сумасшедшій лордъ Байронъ» убилъ ея дѣда. И этотъ залогъ примиренія на почвѣ старой вражды, и сродство душъ, и беззавѣтная преданность любимой дѣвушкѣ, и все, что въ аффектѣ любовной горячки кажется безспорнымъ правомъ на взаимность, — все это обѣщало счастье. Слова признанія не вырвались изъ его устъ, хотя Мэри догадывалась о его чувствѣ. Но прозаическій провинціальный сквайръ Джонъ Мзстерсъ одержалъ верхъ надъ этой сильной любовью и преданностью, и въ ту пору, когда Байронъ вступалъ въ кэмбриджскій университетъ (августъ 1805 г.), Мэри вышла замужъ. Бракъ ея былъ несчастенъ; она много страдала, нѣсколько времени была даже больна душевно, пережила поэта на восемь лѣтъ, скоро пожалѣла объ ошибкѣ, по временамъ какъ будто искала сближенія, писала ему ласковыя (къ сожалѣнію, не сохранившіяся) письма съ воспоминаніями о «прежней дружбѣ».

Горе Байрона было неутѣшно. Съ виду онъ примирился съ своею участью, смогъ окончить образованіе, выйти на литературное поприще, достигнуть славы, но рана не заживала, и временами тоска мучительно въѣдалась въ него. Тогда единственнымъ прибѣжищемъ являлась для него поэзія («всѣ конвульсіи разрѣшались у меня обыкновенно риѳмами», — говорилъ онъ). «Часы досуга» полны выраженій его сердечной тоски; пять стихотвореній имѣютъ прямое отношеніе къ Мэри Чэвортъ; одно изъ нихъ: «Итакъ, ты счастлива» («Well, thou art happy») внушено только-что пережитою сценой свиданія съ любимой женщиной, которую онъ увидалъ счастливой матерью. Нѣсколько лѣтъ спустя, набрасывая на дальнемъ югѣ, въ Албаніи, первыя строфы «Гарольда», описывающія раннюю жизнь героя, онъ надѣляетъ его своимъ сердечнымъ горемъ; Гарольдъ —

Had sighed to many though he loved but one,

And that loved one, alas! could ne’er be his.

Онъ вздыхалъ обо многихъ, но любилъ только одну, и любимая женщина, увы, никогда не могла ему принадлежать). Самая мысль о продолжительномъ путешествіи была болѣе всего внушена желаніемъ размыкать среди другой природы и другихъ людей свое горе. Но прошло опять нѣсколько лѣтъ, и въ іюлѣ 1816 г., въ Швейцаріи, онъ, «со слезами на глазахъ», пишетъ задушевное стихотвореніе: «Сновидѣніе» («The Dream»), одно изъ замѣчательнѣйшихъ его автобіографическихъ признаній. Въ грёзахъ переносится онъ въ давнопрошедшее, видитъ среди мирной обстановки родины себя и Мэри, ее въ блескѣ красоты и безпечности, себя — въ блаженномъ экстазѣ; потомъ надвигается мракъ, передъ нимъ — сцена послѣдняго разставанья съ нею, еще свободною. Вотъ она — жена другого человѣка; вотъ и онъ подъ вѣнцомъ съ другою, но полный и въ эту минуту воспоминаніями о навѣки утраченномъ счастьѣ. Сонъ замыкаютъ собой два скорбныя видѣнія: она — несчастная, съ разбитою жизнью, онъ — отвергнутый всѣми изгнанникъ, оба осужденные кончить: онъ — безуміемъ, она-неутѣшнымъ горемъ.