Русский черкес (Дружинин) — ДО

РУССКІЙ ЧЕРКЕСЪ.

ДЕРЕВЕНСКІЙ РАЗСКАЗЪ.

«Раскройте карту нашего родного уѣзда, и если вы найдете на ней хотя одну усадьбу, въ которой за послѣдніе десять лѣтъ, не случилось-бы чего-нибудь страннаго и занимательнаго — тогда я соглашусь съ вашимъ мнѣніемъ на счетъ однообразія деревенской жизни.» | (Неизвѣстно откуда.)

I.

Въ самомъ центрѣ извѣстнаго читателю будиловскаго уѣзда, возлѣ большой петербургской дороги, мирно проживалъ свой вѣка, помѣщикъ полутораста душъ Матвѣй Кузьмичъ Махметовъ, отставной коллежскій ассесоръ. Неизвѣстно по какой причинѣ почтенный Матвѣй Кузьмичъ носилъ фамилію Махметова, ибо ни въ его наружности, ни въ его образѣ жизни не было ничего магометанскаго и восточнаго. Помѣщикъ нашъ былъ добръ, толстъ, бѣлокуръ, отчасти плешивъ, съ женой жилъ согласно, и гордился своей двадцатилѣтней дочкой Варинькой, высокой, полной, свѣженькой блондинкой, изъ тѣхъ милыхъ блондинокъ, какія еще покуда не исчезли изъ тихаго и здороваго будиловскаго уѣзда. Имѣніе Махметовыхъ во всемъ околодкѣ слыло полною чашею, пріютомъ довольства и лѣности. Крестьяне выходили на работу въ восьмомъ часу утра, а въ двѣнадцатомъ дѣлали долгую сіесту. Помѣщичій домъ, стоявшій надъ самымъ озеромъ, въ жидкой тѣни фруктовыхъ деревьевъ — супруга Матвѣя Кузьмича не любила деревьевъ безплодныхъ — давно уже погнулся къ водѣ, будто желая хорошенько выкупаться въ свѣтломъ озерѣ, однакоже много лѣтъ не приводилъ этого намѣренія въ исполненіе и даромъ что покачнулся, а стоялъ крѣпко. Въ этомъ домѣ ѣли очень много и спали достаточно, покрайней мѣрѣ извѣстные щоголи ракитинскаго уѣзда всегда разсказывали, что во время ихъ проѣзда по шоссе, въ послѣ-обѣденное время, домъ Махметовыхъ походилъ на безмолвное, сонное, очарованное царство. Матвѣй Кузьмичъ самъ не любилъ ѣздить въ гости и вообще облѣнился съ того времени какъ сдалъ свою судейскую должность, три года сряду его безмѣрно тяготившую. Съ-тѣхъ-поръ онъ все отдыхалъ и все еще не могъ отдохнуть достаточно; но лѣность не мѣшала его гостепріимству; а домъ его весьма часто, начиная отъ сарая до чердаковъ, былъ наполненъ гостями жившими въ Махметовкѣ иногда по-два и по-три дни, а иногда и по цѣлой недѣлѣ.

Подшучивать надъ жизнью Матвѣя Кузьмича весьма можно, но сатирически говорить о ней или разить ее карающимъ юморомъ, по нашему мнѣнію, могъ бы одинъ глупый педантъ, принимающій свое нахальное самодовольствіе за мудрость. Со дня своего переселенія въ родной утолокъ, герой нашъ не обидѣлъ никого, не зацѣпилъ никого, и даже сквозь пальцы глядѣлъ на дѣйствительные промахи по хозяйству. Хозяйствомъ завѣдывала супруга его Прасковья Ивановна, и дѣлала свое дѣло съ полнымъ самовластіемъ, хотя и говорила каждому гостю: «Гдѣ мнѣ уже работать, я женщина больная; всѣмъ распоряжается Матвѣй Кузьмичъ, — мужчина всегда глаза въ домѣ». А между тѣмъ Махметовъ, повелитель и глаза дома, не могъ добиться того, чтобъ въ его саду сидѣло нѣсколько липокъ для тѣни. «Тебѣ все бы тѣнь, да парки», говаривала Прасковья Ивановна: «дай тебѣ волю, такъ ты при ста душахъ себѣ и бесѣдку построишь. Очень надо держать въ саду пустое дерево, подъ которымъ и гриба не выростетъ. У насъ всякій человѣкъ дорогъ и некогда намъ заниматься такими причудами!» Но, не смотря на такую грозную рѣчь, работники продолжали являться на поле къ восьми часамъ, и спокойная, снисходительная лѣность властвовала во всемъ имѣніи, какъ ни бойки казались рѣчи Прасковьи Ивановны.

Видя совершенное пренебреженіе жены къ своимъ хозяйственнымъ замысламъ, добрый нашъ помѣщикъ съ особеннымъ наслажденіемъ сталъ строить проектъ за проектомъ, заранѣе зная, что ни одного изъ нихъ не придется привести въ исполненіе. Всѣ его нововведенія имѣли печать особеннаго щегольства и фривольности — то говорилъ онъ, что надо кровлю людской избы покрасить зеленой краской, то убѣждалъ жену сдѣлать полукруглыя окна на скотномъ дворѣ, то, тайкомъ отъ Прасковьи Ивановны, давалъ старостѣ повелѣніе обсадить березками дорогу до грибной рощи — въ послѣднемъ случаѣ староста снисходительно выслушивалъ приказаніе, и потомъ говорилъ барынѣ при докладѣ: — «а вить Матвѣй Кузьмичъ березокъ велѣлъ насадить вдоль дороги.» Тѣмъ дѣло оканчивалось, и хозяинъ уже не освѣдомлялся о томъ, насажена или не насажена аллея, имъ задуманная.

Споры между Матвѣемъ Кузьмичемъ и его супругой случались не рѣдко, но никогда не доходили до крупныхъ словъ. Варинька, любимица обоихъ, всегда умѣла придать распрѣ шуточный оборотъ, а въ случаѣ, если ея мамаша, женщина добрая, но раздражительная, сильно возвышала голосъ, дочь нашего героя всегда становилась на сторону родителя. Дѣйствительно, съ годами, характеръ Прасковьи Ивановны замѣтно портился. Она все называла себя больною женщиною, держала въ спальнѣ цѣлую аптеку пузырьковъ и мазей, хотя никогда, не лежала въ постели и кушала чуть ли не больше чѣмъ Матвѣй Кузьмичъ. Вслѣдствіе своей хворости, madame Махметова иногда просто притѣсняла своего, сожителя. Нечего говорить о томъ, что ложась спать, Прасковья Ивановна часа два отгоняла сонъ отъ мужа, натираясь свинымъ саломъ, выпивая малины и громко бесѣдуя съ горничною о своихъ недугахъ — всякая помѣщица имѣетъ право воображать себя больною и въ мнительности Прасковьи Ивановны не имѣлось ничего злобнаго. Но она по временамъ, какъ бы въ пику мужу, простирала свое хозяйственное рвеніе за предѣлы его спокойствія. Такъ, посылать на станцію за газетами и письмами Матвѣй Кузьмичъ могъ не иначе, какъ выдержавъ большой споръ и потокъ жалобъ. Для Прасковьи Ивановны письма и газеты были дѣломъ презрѣннымъ, она ни къ кому никогда не писала сама и знать не желала ничего о политическихъ дѣлахъ Европы. — «Слыханое ли дѣло», говаривала она, «гонять человѣка за десять верстъ, въ рабочее время, когда всякій человѣкъ дорогъ, для клочка дрянной бумаги!» — «Душа моя», возражалъ супругъ: «да чѣмъ же дорогъ тебѣ Яшка кучеръ, и какой онъ работникъ!» — «Пустяки», говорили ему на это, «и Яшка кучеръ можетъ пограбить сѣно или свезти навозъ.» — «Побойся Бога, матушка», иногда возражалъ Матвѣй Кузьмичъ: «какое сѣно и какой навозъ въ ноябрѣ мѣсяцѣ?» Вмѣшательство Вариньки обыкновенно устроивало все дѣло, и гонецъ отправлялся, если на дворѣ точно стоялъ ноябрь мѣсяцъ. А въ іюлѣ или августѣ и по три недѣли случалось сидѣть безъ газетъ бѣдному помѣщику Махметовки!

Собственно по управленію имѣніемъ несогласія происходили рѣже; мы уже сказали, что всѣ бразды правленія сосредоточивались въ строгой длани супруги Матвѣя Кузьмича. Онъ протестовалъ только, когда Прасковья Ивановна, истребивъ часть рощицы за садомъ, на опустошенномъ мѣстѣ устроивала школу для некрасивыхъ яблонь съ листьями зелено-сѣраго, вялаго, скучнаго цвѣта, или когда, велѣніемъ хозяйки-помѣщицы, парникъ съ грудами навоза вдругъ возвышался на красивомъ берегу озера, на томъ мѣстѣ, откуда открывался такой милый видъ на окрестность. Но Матвѣй Кузьмичъ не имѣлъ способности подмѣчать зло во-время, то-есть до его приведенія въ исполненіе, и начиналъ свою оппозицію только тогда, когда березки уже были вырублены, а грязный парникъ давно сидѣлъ на томъ мѣстѣ, гдѣ бы не слѣдовало заводить парника. Поворчавъ немного, отецъ Вариньки опять погружался въ свое спокойствіе или затѣвалъ какую нибудь невинную причуду, никому неудовольствій не приносившую.

Если, какъ мы сказали, характеръ Прасковьи Ивановны Махметовой портился съ каждымъ годомъ, характеръ ея тихаго супруга не оставался безъ измѣненій. Отъ постоянной лѣности, поддерживаемой отсутствіемъ событій всякого рода, Матвѣй Кузьмичъ началъ сильно полнѣть, меньше говорить и часто задумываться. Бродя по полямъ безо всякаго дѣла, не имѣя ни голоса, ни занятія по хозяйству, онъ иногда позволялъ себѣ «чудить» какъ не снисходительно выражалась его жена. Его по временамъ занимали герцогъ Эспартеро и финансовыя дѣла Папской области. Прочитавши въ Сѣверной Пчелѣ рядъ статей о Калифорніи, Матвѣй Кузьмичъ не спалъ цѣлую ночь, былъ заподозренъ въ болѣзни и принужденъ вымазаться свинымъ саломъ. Отъ свиного сала или отъ другихъ причинъ, нашъ помѣщикъ въ скорости разлюбилъ политику, но выдумалъ, для сохраненія здоровья, обвертываться поутру мокрыми простынями. И простыни надоѣли въ свое время; вмѣсто нихъ Матвѣй Кузьмичъ рѣшился основать школу съ гимнастическими орудіями для крестьянскихъ дѣтей. Помолвка Вариньки за сосѣдняго помѣщика Мушкина, на время оторвала Махметова отъ такихъ помысловъ, и проектъ школы остался въ видѣ проекта.

Однакоже, когда прошли первые домашніе хлопоты по Варинькиной помолвкѣ, Матвѣй Кузьмичъ опять впалъ въ задумчивость и фантазёрство. Ему жаль было разстаться съ дочерью, вслѣдствіе спокойной жизни старика всѣ его привычки сдѣлались привязанностями, а привязанности — страстями. Когда онъ подумалъ о томъ, что Варинька будетъ жить за сорокъ верстъ отъ его дома, что онъ не будетъ видѣть ея привѣтливыхъ голубыхъ глазъ и утромъ, и послѣ обѣда, и вечеромъ — слезы полились по щекамъ нашего помѣщика, и онъ чуть не зарыдалъ по-дѣтски. Подобно школьнику, помнящему каждый часъ сколько дней и недѣль придется ему блаженствовать дома на каникулахъ, Матвѣй Кузьмичъ ниразу не забывалъ того, сколько времени остается дѣвушкѣ прожить подъ отцовской кровлею. Онъ не ревновалъ ее къ жениху, зная Мушкина еще дитятей, понималъ всѣ жениховы достоинства, но не смотря на то, печально глядѣлъ какъ молодые люди рѣзвились по берегу озера, ѣздили въ лодкѣ вдвоемъ, строили планы своей жизни и вообще скорѣй походили на брата съ сестрою, чѣмъ на влюбленную пару. Мушкинъ, не смотря на свои двадцать-пять лѣтъ, былъ человѣкомъ тихимъ и положительнымъ, знатномъ сельскаго хозяйства; а Варинька обладала натурой вовсе не южной и, конечно, могла прожить всю жизнь безъ отчаянной страсти. Жизнь сулила имъ обоимъ безконечное счастье и любовь нерушимую до могилы. Все это зналъ отецъ, но зналъ онъ и то, что ему сдѣлается скучно по отъѣздѣ Вариньки. Надо было придумывать себѣ новыя развлеченія, и вотъ возобновились старыя причуды; а въ одинъ прекрасный день Яшка кучеръ привезъ съ почты Матвѣю Кузьмичу два номера «Усовершенствованной Агрономической Газеты» и цѣлую связку сочиненій о сельскомъ хозяйствѣ.

Лучшаго себѣ развлеченія не могъ придумать гостепріимный помѣщикъ сельца Махметовки. Передъ нимъ лежалъ предметъ безконечнаго изученія, разсадникъ хозяйственныхъ плановъ, невинная тема неистощимыхъ преній съ Прасковьей Ивановной. Супруга Матвѣя Кузьмича, какъ всѣ дамы-хозяйки, горячо ненавидѣла хозяйство по книжкѣ, агрономическія же газеты считала враньемъ, злой шуткой писателей, сатирой, дурачествомъ, вызовомъ къ раззорѣнію. Она съ торжественностью разсказывала какъ въ одной газетѣ, получаемой ея сосѣдомъ, совѣтовали удобрять ржаное поле пережжеными морскими раковинами и при посѣвѣ овса зарывать въ землю голландскія сельди, пересыпанныя голубинымъ пометомъ. Не беремся рѣшить на сколько была права Прасковья Ивановна, но мы сами своими глазами читали въ одномъ сочиненіи о томъ, что хорошо устроенныя тридцать душъ могутъ дать тридцать тысячъ годоваго дохода, если крестьяне, вмѣсто занятій полевыми работами, посвятятъ себя воспитанію каплуновъ. По странному устройству человѣческой натуры, именно такого-то рода совѣты и восхищали Матвѣя Кузьмича. Всякое утро являлся онъ къ чаю съ новымъ предметомъ для бесѣды, касаясь не одного только полевого хозяйства, но даже истребленія насѣкомыхъ, рощенія волосъ на головѣ и дѣланія помады. Онъ устроилъ лабораторію въ своемъ кабинетѣ, и постоянно дарилъ Варинькѣ издѣлія своего производства, какъ-то: одеколонъ, отъ котораго пахло грибами, розовое масло чорнаго цвѣта, красныя чернила, на другой день становившіеся бѣлыми, и тому подобные подарки, годные въ общежитіи. Задумываться онъ сталъ рѣже, и все пророчило Матвѣю Кузьмичу счастливѣйшую старость, полную дѣятельности, когда одно неожиданное событіе совершенно измѣнило ходъ дѣлъ и на долго нарушило миръ въ семействѣ Махметовыхъ.

II.

Осень близилась; Мушкинъ торопился отдѣлывать свою мызу, но не смотря на его усилія, домъ еще не былъ готовъ, и Варинькѣ еще нѣсколько мѣсяцевъ оставалось быть невѣстою. Молодые люди, повздыхавши немного, спокойно покорились своей участи и свѣтлая улыбка чаще прежняго стала озарять широкое лицо Матвѣя Кузьмича. Одинъ разъ, послѣ чаю, онъ сидѣлъ въ кругу своей семьи на балконѣ, громко читая статью о томъ, какъ хорошо родится пшеница на поляхъ, удобренныхъ раковой скорлупой, и Мушкинъ слушалъ чтеніе, слегка улыбаясь, а Прасковья Ивановна, съ досадой вертѣвшаяся на креслѣ, готовилась произнести громовой приговоръ надъ новой системой удобренія полей, когда въ сотнѣ шаговъ отъ балкона, на большой дорогѣ, раздались топотъ, стукъ, трескъ, энергическіе возгласы, брань и дробная болтовня дворовыхъ бабъ, мгновенно подоспѣвшихъ къ мѣсту катастрофы. Какого-то проѣзжаго вывалили въ канаву, ось его кибитки сломалась и кучеръ ушибъ себѣ ногу, повалившись съ козелъ.

Матвѣй Кузьмичъ и женихъ побѣжали къ мѣсту катастрофы; дамы, очень хорошо зная, что паденіе незнакомца въ канаву кончится прибытіемъ новаго гостя и долгой бесѣдою за полночь, поспѣшили заняться тоалетомъ и распорядиться на счетъ ужина. Предположенія ихъ оказались вполнѣ справедливыми, ибо Варинька зашпиливала что-то на платьѣ своей мамаши, когда Мушкинъ вошелъ къ нимъ въ комнату и сказалъ, что кавказскій офицеръ Асланъ-Махметовъ благодаритъ дамъ за участіе и по приглашенію Матвѣя Кузьмича, ночуетъ у нихъ въ домѣ, а бричку свою отправилъ ужъ на кузницу.

«Кавказскій офицеръ Асланъ-Махметовъ»! подумала Варинька, сердце ея забилось сильнѣе при воспоминаніи объ Аммалатъ Бекѣ, она взглянула на своего жениха и покраснѣла. Мушкинъ улыбнулся какъ-то странно. Ясно, что онъ ревнуетъ и сердится на бѣднаго гостя. Но какого рода человѣкъ Асланъ-Махметовъ? Горецъ въ косматой шапкѣ, или блѣдный, изящный, похожій на дѣвочку Печоринъ, у котораго подъ армейскою пуговицею бьется петербургское сердце? Однако, что же не является нашъ Аммалатъ Бекъ? Онъ, должно быть, не хочетъ явиться въ запыленномъ дорожномъ нарядѣ, это съ его стороны весьма любезно. Тутъ пошелъ Матвѣй Кузьмичъ подъ руку съ Аммалатъ Бекомъ и Варинькѣ сдѣлалось очень понятно, почему въ отвѣтъ на ея дѣвическій взглядъ женихъ улыбнулся.

Увы, обязанность правдиваго историка побуждаетъ насъ признаться, что наружность таинственнаго воина Асланъ-Махметова не имѣла въ себѣ ровно ничего привлекательнаго. О томъ какой чинъ носилъ гость и вообще былъ-ли онъ кавказскимъ офицеромъ, сказано будетъ въ свое время; а теперь мы можемъ только сообщить читателю, что проѣзжій, не взирая на свою коричневую черкесску съ патронами и кинжаломъ у пояса, ничѣмъ не отличался отъ восточныхъ продавцовъ, торгующихъ въ Петербургѣ чубуками, розовой водой и серебряными вещицами подъ чернетью, съ надписями «Кавказъ, такого-то года». Онъ казался толще Матвѣя Кузьмича, хотя и былъ перетянутъ въ рюмочку, нижняя часть груди, перетянутая крѣпкимъ ремнемъ, выпучивалась впередъ; вѣроятно отъ той же причины лицо господина Аслана сіяло красною краскою. Глаза новаго лица казались желтыми, а крючковатый носъ, свѣсившійся надъ усами, подернутъ синеватыми тонами. Однимъ словомъ, болѣе пестрой, косматой и нечесаной фигуры рѣдко создавало себѣ воображеніе человѣческое. Но глаза гостя блистали лукавствомъ и безцеремоннымъ удальствомъ; а манеры его отличались интересной развязностью, очевидно пріобрѣтенною въ Петербургѣ посреди благородныхъ упражненій кіемъ на разныхъ билліардахъ.

Гость сдѣлалъ дамамъ два короткихъ поклона, что называется saluts militaires, и остановился посреди комнаты, какъ будто сробѣвши и не говоря ни слова.

— Рекомендую тебѣ, моя душа, сказалъ Матвѣй Кузьмичъ: — нашего гостя и однофамильца, капитана Асланъ-Махметова.

— А когда его вывалили въ канаву, шепнулъ Варинькѣ Мушкинъ: — онъ назвалъ себя поручикомъ. Я думаю къ ужину у насъ явится по крайней мѣрѣ полковникъ!

— Скажите, какъ это странно! ласково сказала Прасковья Ивановна, напередъ попросивши сѣсть гостя: — у моего мужа одна фамилія съ вами.

Асланъ-Махметовъ любилъ поговорить и очевидно принадлежалъ къ разряду восточныхъ болтуновъ, готовыхъ молчать цѣлый день, если ихъ не замѣчаютъ, но которые, если имъ сказать два слова, отвѣтятъ на нихъ такимъ потокомъ рѣчей (не всегда правдивыхъ), о какомъ и подумать не рѣшится обыкновенный говорунъ.

— Такъ, сударыня, сказалъ Асланъ, подтянувъ ремень у пояса, будто препоясывая себѣ чресла на дальній путь. — Такъ, сударыня. Вашей родни на Кавказѣ, какъ песку. Все люди храбрые князья, наибы. Касимъ Махметовъ, бекъ, мой первый другъ, капля въ каплю Матвѣй Кузьмичъ. Я его увидалъ, я его принялъ за моего храбраго кунака — кунакъ по-нашему другъ на жизнь и на смерть. Максимъ Кузьмичъ какъ родной братъ Касимъ Махметова, только бороду брѣетъ. Отпустить бороду — самъ шайтанъ не узнаетъ. Весь изрубленъ. Касимъ Махметовъ пять ауловъ сжегъ на прошлой недѣлѣ. Касимъ Махметова всѣ генералы братомъ называютъ. Подъ Галабарданомъ мы съ нимъ вдвоемъ на самаго Шамиля ударили. Я убилъ четырехъ мюридовъ — мюриды по-вашему конногвардія. Шашка моя сломалась. Касимъ Махметовъ убилъ трехъ мюридовъ. Шамиль бѣжалъ, мы убили еще двухъ мюридовъ. Шашка сломалась — принесъ бы голову Шамиля, взялъ бы много червонцевъ. У Касимъ Махметова шашка сломалась, убилъ еще мюрида — пистолетомъ по головѣ. Храбрый джигитъ Касимъ Махметовъ. Удалецъ Касимъ Махметовъ, пять ауловъ сжегъ на этой недѣлѣ. Какъ теперь гляжу на Касимъ Махметова. Не брѣй бороду, Матвѣй Кузьмичъ. Дѣланный Касимъ Махметовъ. Самъ шайтанъ не узнаетъ отъ Касимъ Махметова.

Слушая эту рѣчь, помѣщикъ сельца Махметовки чувствовалъ что-то необыкновенное. Ему было весело за себя, онъ радовался что походитъ на удалаго Касимъ Махметова. Онъ съ волненіемъ услышалъ, что на Кавказѣ Махметовыхъ множество и что всѣ они храбры, беки, князья, наибы. Прежде чѣмъ осуждать добраго Матвѣя Кузьмича, читатель хорошо сдѣлаетъ, если пороется въ собственныхъ своихъ воспоминаніяхъ и отыщетъ въ нихъ что-нибудь подобное при подобныхъ случаяхъ жизни. Развѣ иному петербургскому человѣку не случалось таять отъ наслажденія, если его вдругъ, по ошибкѣ или разсѣянности, причисляли въ родню какому-нибудь знатному человѣку? Развѣ онъ иногда, ѣдучи до своей квартиры въ чужомъ экипажѣ, не прислушивался съ радостью какъ прохожіе хвалили упряжку не ему однако принадлежащую, и экипажъ, которымъ обладалъ онъ на четверть часа? Я зналъ господина сдѣлавшагося плохимъ поэтомъ оттого, что по сходству фамилій, его сочли авторомъ крошечной повѣсти въ журналѣ, не имѣвшемъ ста подписчиковъ. Подумавъ обо всемъ этомъ не будемъ строги къ супругу Прасковьи Ивановны.

А между тѣмъ гость съ кинжаломъ у пояса, продолжалъ свой монологъ, выказывая при этомъ случаѣ всю бойкость своей фантазіи, но вмѣстѣ съ тѣмъ и недостатокъ всѣхъ лгуновъ восточнаго происхожденія, то-есть однообразіе во лжи. Сѣверный хвастунъ никогда не станетъ долго говорить объ одномъ и томъ же предметѣ, онъ увлечетъ васъ разнообразіемъ своей бесѣды, между-тѣмъ какъ герой, подобный Асланъ Махметову, изливши весь свой жаръ на одинъ пунктъ, пойдетъ около него вращаться до безконечности и напослѣдокъ самъ повѣритъ своимъ исторіямъ. Открывши въ своемъ хозяинѣ сходство съ героемъ Касимовъ, горецъ думалъ польстить своему амфитріону, но прошло пять минутъ и онъ уже говорилъ отъ чистаго сердца, вѣрилъ самъ себѣ; Матвѣя Кузьмича считалъ кавказскимъ, а себя его другомъ и родственникомъ.

— Да, да, Максимъ Кузьмичъ, говорилъ онъ: — стыдно, стыдно. Стыдно забыть Кавказъ. На Кавказѣ твои братья. Касимъ Махметовъ, мой кунакъ, на Кавказѣ. Касимъ Махметовъ тоже скажетъ тебѣ. Ты забылъ Касима, онъ къ тебѣ писать будетъ. И я тебѣ напишу. Пришлемъ тебѣ шашку, пистолетъ. Двѣ пары чевяковъ дамамъ, тутъ онъ убійственнымъ глазомъ взглянулъ на Вариньку. Россія хорошо, а Кавказъ лучше. Угостимъ тебя на Кавказѣ, Матвѣй Кузьмичъ. Пріѣзжай только скорѣе. Князь Абдулъ Махметовъ, князь Касай Махметовъ, Эфендій Махметовъ, всѣ тебя ждать будутъ. Поѣдешь въ аулъ къ Касиму Махмстову?

— А вы сами вѣрно домой ѣдете? спросила Прасковья Ивановна, которой уже порядочно надоѣли Касимы и Абдулы Махметовы.

— Да, домой, сударыня. Россія хорошо, а Кавказъ лучше. Свой домъ, свои табуны, свои нукеры. Свой кунакъ. Касимъ Махметовъ прислалъ вѣсть. Съ Шамилемъ драться будемъ.

— И вамъ не жаль оставить Петербургъ, перебила хозяйка, съ ужасомъ видя, что дѣло подошло опять къ Касиму Махмстову.

При словъ Петербургъ восточный гость осклабился, шаркнулъ ногой по полу, кинулъ лукавый взглядъ на обоихъ мужчинъ и опять оправилъ на себѣ поясъ. — Петербургъ хорошій городъ, сказалъ онъ: — хорошій городъ, сударыня. Нечего сказать, хорошая жизнь въ Петербургѣ. Джигиту, храброму человѣку, весело въ Петербургѣ. Въ Петербургѣ есть маскарадъ. Хе, хе, хе. Я тебя знаю маска, ты любишь много вина пить. И тебя знаю маска, ты прошлый разъ меня ущипнула. Кавказскому человѣку хорошо въ маскарадѣ, хе, хе, хе! Въ пассажъ пойдешь. Семь билліардовъ въ одной залѣ, ей Богу. Въ подвалѣ закуришь цигару. Всякій про Шамиля спрашиваетъ. Въ пассажѣ всѣ знаютъ, какъ я съ Шамилемъ рубился. На тотъ годъ привезу въ Петербургъ кунака. Касимъ Михметовъ не былъ въ пассажѣ.

— Ну, а какъ у васъ, спросилъ Матвѣй Кузьмичъ, какимъ то волнующимъ голосомъ: — иногда кавказскіе князья поселяются въ Россіи? Я слыхалъ, что въ старое время оттуда бывало много выходцевъ?

— Какъ не быть — были. Замѣчательно, что Асланъ Махметовъ никогда ничего не опровергалъ, а оттого бесѣда его была весьма усладительна. — Россія — хорошо. Въ Россіи весело, хлѣба много. У меня есть табуны, поле, вина много. Есть арбузы. Барановъ — какъ песку. А у Касима два барана. Всего два, ей-Богу. Хоть князь, а два барана. Чѣмъ кормить? А есть такой князь, что одного барана нѣту. Опять же, князь на князя нападетъ. Отыметъ аулъ. Надо жить. Уйдетъ на чужую сторону. Опять же князь въ войскѣ служитъ. Жилъ въ Россіи. На русской женился. И твой отецъ, Максимъ Кузьмичъ, на русской женился. Русская дѣвушка — что наши! Хорошо, вотъ и женился на русской. И у Касима отецъ на русской женился!

— Пройдемся по саду, Варинька! на этомъ мѣстѣ сказалъ женихъ, которому крайне надоѣли лаконическія рѣчи гостя. Молодые люди ушли, а черезъ нѣсколько минутъ и Прасковья Ивановна, замѣтивши, что ни гость, ни хозяинъ не нуждаются въ ея присутствіи, ушла за «дѣтьми» какъ она выражалась.

Едва ушла хозяйка, какъ Матвѣй Кузьмичъ, до того времени скрывавшій свои чувства, подошелъ къ Аслану, пожалъ ему обѣ руки и вдругъ его обнялъ. Воинъ съ кинжаломъ, никогда не удивлявшійся ничему, не изумился и такой быстрой нѣжности, напротивъ того, отвѣтилъ на нее очень радушно, стукнулъ по животу помѣщика и поднесъ ему роговую табакерку, примолвивъ: — «анука, Максимъ Петровичъ, понюхаемъ въ знакъ дружбы». — «Нѣтъ, отвѣтилъ на это хозяинъ, это по вашему, но кавказски, а у насъ въ Россіи въ знакъ дружбы пьютъ, а не нюхаютъ. Хоть отцы мои и пришли съ Кавказа, а все-таки русская манера лучше будетъ. Пойдемъ въ кабинетъ, тамъ я тебя угощу наливкой».

Новые друзья ушли въ кабинетъ и горничная Танюша послана была къ хозяйкѣ за бутылкой смородиновки, которая и была отпущена не безъ шума со стороны Прасковьи Ивановны. До самого ужина хозяинъ и гость просидѣли въ кабинетѣ, говоря безъ умолку; нѣсколько разъ, Варинька изъ залы вслушиваясь въ голосъ родителя, говорила жениху и матери — я еще никогда не слыхала, чтобъ папаша говорилъ такъ много! До слуха Прасковьи Ивановны поминутно доходили слова — Эльбрусъ, Казбекъ, завалы, нукеры, станица, Махметъ-Аминь, Кибитъ-Магома, эфендій Камзаевъ, эфендій Абдаллаховъ, — пуля въ бокъ — шашкой по головѣ — нагайкой по лошади. У Касима Махметова, само-собой разумѣется должны были уши горѣть въ этотъ вечеръ, такъ часто упоминалосъ его имя. Выпито было за здоровье Касима Махметова и вслѣдъ за тѣмъ послано за бутылкой рябиновки. Но Прасковья Ивановна рябиновки не дала, и велѣла сказать, что ужинъ давно на столѣ поданъ.

Какое перо можетъ описать физіономію Матвѣя Кузьмича въ ту минуту, какъ онъ вышелъ къ своему семейству, не выпуская изъ своихъ рукъ руки своего гостя? Глаза его горѣли, онъ былъ красенъ и дѣлалъ нетерпѣливыя движенія всѣмъ тѣломъ, не только бутылка наливки, но и дюжина бутылокъ не могли бы произвести подобнаго дѣйствія на отца Вариньки. И странное дѣло, онъ казался какъ-то особенно красивъ, привлекателенъ въ своемъ волненіи. Поэты при порывахъ вдохновенія и художники зй любимой картиной, должны носить на своихъ лицахъ нѣчто подобное выраженію, лежавшему на лицѣ Матвѣя Кузьмича во все продолженіе ужина. Но онъ говорилъ мало и только слушалъ говорливаго гостя. Зато когда Прасковья Ивановна встала и дала замѣтить Асланъ-Махметову, что для него приготовлена постель въ мезонинѣ, почтенный помѣщикъ перебилъ ее странною рѣчью: — Ступай, ступай, матушка, въ свою спальню и не заботься о нашихъ постеляхъ, сказалъ онъ потрепавъ по плечу своего гостя. — Мы люди восточные и нѣжиться не любимъ Былъ бы сѣнникъ, коверъ, подушка, и мы съ Асланомъ уляжемся рядкомъ, на славу!

Прасковья Ивановна ушла, сама не зная, сердиться ей или приходить въ изумленіе, но молодые люди, проводивши ее въ спальню, стали смѣяться такъ весело, что поступокъ Матвѣя Кузьмича представился ей невинной причудою. Цѣлую почти ночь проболтали новые друзья на сѣнникѣ, куря трубки и подвергая опасности всю мызу; походная фляга Аслана была вытребована изъ брички, выпита, долита и снова опорожнена. Думая о поведеніи Матвѣя Кузьмича въ эту темную, прохладную, милую ночь на душистомъ сѣнѣ, мы завидуемъ ему отъ всего сердца и признаемся въ томъ искренно, а вовсе не для красоты слога. Какое намъ дѣло до того, что Асланъ Махметовъ, по всей вѣроятности, не стоилъ особенной дружбы, что бесѣда его отличалась хвастовствомъ безпредѣльнымъ, что онъ не отличался опрятностью, и по собственному сознанію, спалъ никогда не снимая бешмета? Кто живалъ въ деревнѣ и скучалъ въ ней на подобіе Матвѣя Кузьмича, тотъ знаетъ что такое значитъ въ глуши человѣкъ вообще, новый человѣкъ, разговорчивый человѣкъ, со всѣмъ соглашающійся человѣкъ, человѣкъ способный по вашей прихоти бросить спальню для сѣнника и сладкій сонъ для болтовни? И трубка, и походная фляга съ такого рода гостемъ вовсе не то, что такое же скромное развлеченіе въ одиночку. Иногда яичница на воздухѣ вкуснѣе гатчинской форели и бесѣда съ проѣзжимъ, заглянувшимъ въ нашу глушь, слаще самой тонкой бесѣды съ несомнѣнными умницами. Кто не знаетъ этихъ истинъ, тотъ ничего не знаетъ въ жизни. Человѣку, никогда о нихъ не думавшему, надо или весь свой вѣкъ прожить на Большой Морской, никуда не выѣзжая изъ Петербурга, или повѣситься безъ оговорокъ, когда обстоятельства вынудятъ его, хотя на время, проститься съ столицей.

Ночь и все слѣдующее утро промелькнули для нашего почтеннаго помѣщика съ быстротой молніи. Уже бричка воинственнаго Аслана, совсѣмъ готовая подъѣхала къ воротамъ, а хозяинъ и его дорогой гость все еще сидѣли за чаемъ въ кабинетѣ Матвѣя Кузьмича. Даже съ женой и дочерью не успѣлъ поздороваться нашъ лѣнивый пріятель. До того ли ему было? Асланъ Махметовъ раскупоривши свой чемоданъ, показывалъ всѣ свои вещи, имѣвшія хоть сколько-нибудь кавказское происхожденіе; а часть изъ нихъ уступалъ Махметову-помѣщику за ту цѣну, въ какую онѣ ему самому обошлись. — «Гляди сюда, Максимъ Кузьмичъ», говорилъ онъ. — «Разверни этотъ бешметъ, другъ. Тебѣ нельзя ходить безъ бешмета. Вотъ черкесска новая. Разъ ее надѣвалъ. Въ день какъ рубились съ Шамилемъ. Локоть разорванъ — это мюридъ шашкой ударилъ. Вотъ нагайка; тебѣ нельзя безъ нагайки. Положи нагайку. Вотъ папахъ. Твой братъ подарилъ. Кунакъ, Касимъ Махметовъ подарилъ. Увижу кунака, шапки не надо. Ѣду домой, нечего везти черкесску. Я бы тебѣ подарилъ, такъ ты не возьмешь. Деньги не мѣшаютъ, деньгамъ есть мѣсто. Съ Кавказа пришлю тебѣ пешкешь, ей Богу. Полный черкесскій нарядъ. Панцырь достану. Вотъ бурка. Вотъ башлыкъ. Тебѣ нельзя безъ башлыка. Это лучше фуражки. Я тебѣ башлыкъ подарю на память».

— Нѣтъ, нѣтъ, Асланъ, съ чувствомъ говорилъ Матвѣй Кузьмичъ: — я отъ тебя даромъ не возьму ничего, ты человѣкъ дорожный. Я радъ, что пригодился земляку и товарищу. И помѣщикъ, не помня себя отъ восхищенія, досталъ завѣтную свою шкатулку, и не торгуясь, пріобрѣлъ порядочную гору хлама, казавшагося ему драгоцѣннѣе драгоцѣнныхъ рѣдкостей и предметовъ искусства.

— Лошади поданы: — пропищала Танюша, горничная, взглянувши на восточнаго воина и почти вскрикнувши, потому-что гость при ея словахъ ухватился за свой кинжалъ.

— Кузьма Матвѣичъ, сказалъ Асланъ, отстегнувъ крючокъ и снимая кинжалъ, такъ испугавшій дѣвушку: — прощай Кузьма Матвѣичъ. Вотъ тебѣ память отъ моего кунака. Это отъ твоего друга. Спасибо тебѣ землякъ. Буду кланяться всѣмъ на Кавказѣ. Пріѣзжай скорѣй, безъ тебя, мы жить не станемъ. Бери кинжалъ. Нѣтъ цѣны этому кинжалу. Сто человѣкъ убилъ кинжаломъ. Видишь какіе зубцы. Базалай дѣлалъ. Въ сталь золото подливали. Помни Аслана-Махметова. Теперь ты мнѣ кунакъ. На жизнь — на смерть. Меня убьютъ, моей головы не выдай. Тебя убьютъ — буду мстить. Мы оружіемъ мѣнялись. И ты дай мнѣ на память. Вмѣсто кинжала. Первой кинжалъ на Кавказѣ. Жаль мнѣ его. Сто головъ убилъ кинжаломъ. Все для Максима Махметова. Все для Кузьмы Максимыча. Носи мой кинжалъ. Ты мой кунакъ. Съ тобой хоть на самаго шайтана. Шамиль дрянь. Мы его палкой по головѣ бить будемъ.

У Матвѣя Кузьмича не было въ домѣ никакого оружія. Мушкинъ, правда, привезъ съ собою ружье и уже былъ на охотѣ, но ружья своего, конечно, не отдастъ онъ ни за какія обѣщанія. Подумавъ немного, Матвѣй Кузьмичъ вынулъ серебряную табакерку, подаренную ему въ послѣдній день его ангела, Прасковьей Ивановной, и вручилъ ее своему гостю. Оба поцаловались со слезами на глазахъ. Намъ кажется, что этотъ обмѣнъ знаковъ памяти походилъ отчасти на извѣстный обмѣнъ оружія героевъ Иліады. Табакерка была изъ чистаго серебра и стоила денегъ, о достоинствѣ же кинжала трудно сказать что-нибудь положительное, хотя онъ и сдѣлался первымъ клейнодомъ, первымъ украшеніемъ въ кабинетѣ отца Вариньки.

Пыль поднялась по дорогѣ и дорогой гость умчался. Черезъ десять дней предстояло ему увидѣть снѣговый хребетъ Кавказскихъ горъ, мутный Терекъ между скалистыми берегами, цвѣтущую степь, затканную яркими цвѣтами, будто усѣянную искрами цвѣтныхъ огней, опять предстояло ему очутиться посреди удалого, храбраго, пламеннаго поселенія горныхъ странъ! Чего не пересмотритъ, чего не испытаетъ храбрый Асланъ Махметовъ въ эти десять дней, между тѣмъ какъ для Матвѣя Кузьмича и черезъ тридцать дней не произойдетъ ничего стоящаго вниманія. Тѣ же строенія будутъ видны изъ оконъ его кабинета, та же земледѣльческая книга будетъ валяться на письменномъ столѣ, тѣ же тощія яблони съ сѣрымъ листомъ станутъ рости въ саду, та же Танюша будетъ приходить въ кабинетъ по три раза въ день, пища одинаковымъ голосомъ: — чай поданъ, — обѣдъ готовъ, — барыня зоветъ васъ ужинать! Съ такими мыслями въ головѣ вышелъ Матвѣй Кузьмичъ въ поле, тотчасъ же послѣ отъѣзда своего гостя. Пыль, поднятая бричкой Аслана, еще не улеглась по дорогѣ и видно еще было какъ походная повозка гостя двигалась по отдаленному косогору; подобно большой мухѣ Матвѣй Кузьмичъ взглянулъ на нее, грустно задумался и пошелъ къ рощѣ брать грибы, которыхъ на бѣду вовсе не нашлось. Чувства его волновавшія во время прогулки должны быть знакомы всякому сельскому жителю. Кто изъ насъ не провожалъ когда-либо пріятеля, на минуту внесшаго небольшое развлеченіе подъ тихую нашу кровлю, не слѣдилъ глазами за его исчезающимъ экипажемъ, и не дивился странности ощущеній своихъ въ это время? Дѣйствительно странныя ощущенія испытываетъ деревенскій житель въ день отъѣзда своего гостя! Какъ длинны кажутся часы, еще вчера проходившіе такъ быстро! Какъ холодно и пусто глядитъ окрестность, которою за нѣсколько часовъ назадъ восхищался вашъ посѣтитель! Боже мой, какою уныніе наводящею пеленою лежатъ эти ровныя, вспаханныя поля и другія ноля, на-лѣво, съ которыхъ только-что снятъ яровой хлѣбъ! Какъ все глухо и непривѣтливо въ старой рощѣ, сколько желтыхъ листьевъ навалилось за одинъ день, и какъ шелестятъ они подъ ногами. Садъ противенъ, прислуга бродитъ нехотя, яблоки валяются по дорожкамъ, бабы приходятъ на озеро съ какими-то грязными лоскутьями, намочивши ихъ, колотятъ колотушками, отъ которыхъ раздастся рѣзкій, однообразный стукъ по всему берегу! Солнце какъ-будто перестаетъ грѣть и съ наступленіемъ вечера, небо подергивается зеленоватыми тонами, признакомъ наступающихъ холодовъ. Ночью надо ждать мороза, а вы какъ-будто приготовились къ тому, что завтра всѣ цвѣты ваши померзнутъ, листы опадутъ всѣ, а сосѣдніе пригорки исчезнутъ подъ бѣлой скатертью снѣга, посреди которой сѣрыми волнами станетъ плескаться холодное, шумливое, печальное озеро!

III.

Со дня, ознаменованнаго посѣщеніемъ кавказскаго гостя, всѣ сельскіе проекты потеряли свою прелесть для Матвѣя Кузьмича. Напрасно извѣстный нашъ агрономъ фонъ-Габенихтсъ извѣщалъ помѣщиковъ, чтобъ они берегли солому, вмѣсто нея устилая скотные дворы стружками отъ распиленныхъ бревенъ и лоскутками писчей бумаги; напрасно знаменитый Моторыгинъ издалъ книгу о вывариваніи бульона изъ старыхъ сапоговъ, на случай голоднаго года, напрасно въ газетѣ, получаемой Махмотовымъ, совѣтовали предохранять картофель отъ болѣзни, обкуривая его по шести разъ въ сутки благовонною смолою: великія открытіи по хозяйственной части уже не занимали нашего героя. Газета валялась по недѣлямъ нераспечатанною, къ удовольствію Прасковьи Ивановны, но къ неудовольствію Варинькинаго жениха, заботливо взиравшаго на задумчивость будущаго своего тестя. Одинъ разъ Мушкинъ даже рѣшился представить видъ, что интересуется истинами, заключенными въ агрономическихъ книгахъ, но Матвѣй Кузьмичъ остановилъ его такими словами: — «оставь всю эту дрянь. О нашей жалкой болотистой полосѣ нечего заботиться. Мы обижены природой, и у насъ ничего никогда не выростстъ, хоть ты себѣ лопни. Я бы могъ хозяйничать тамъ, гдѣ есть горы, плодоносныя степи, могучіе лѣса, щедрая растительность. У насъ арбузы растутъ въ парникахъ. Никогда не стану я заниматься хозяйствомъ въ этомъ дрянномъ краѣ. Можетъ быть я не правъ, можетъ быть во мнѣ говоритъ не ваша кровь. Довольно, впрочемъ, нечего толковать объ этомъ.»

Однако же, бросивъ хозяйственныя изданія, Матвѣй Кузьмичъ не оставался безъ чтенія. Часть Варинькиной библіотеки поступила къ нему въ кабинетъ. Нужно-ли говорить какія то были сочиненія? Герой нашего времени, стихотворенія Лермонтова, весь Марлинскій; многочисленныя произведенія подражателей Марлинскаго и Лермонтова разлеглись на столѣ, на томъ самомъ столѣ, гдѣ съ давнихъ поръ не красовалось ни одной книги, за исключеніемъ сочиненій агронома фонъ-Габенихтса и его сверстниковъ. Съ чутьемъ, такъ знакомымъ всякому, кто когда-либо занимался своимъ любимымъ предметомъ, нашъ помѣщикъ повсюду открывалъ книги, гдѣ говорилось о Кавказѣ, гдѣ дѣйствовали шамхалы и джигиты, гдѣ лилась кровь ручьями и высился на алмазахъ инея, безлиственный вѣнецъ горъ Кавказскихъ. Яшка, кучеръ, безирсстанно привозилъ съ почты книги и брошюры, о которыхъ, навѣрное, не знаетъ ни одинъ библіографъ: стихотворенія мирзы Бекбулатова, «Досуги отставного юнкера въ виду ревущаго Терека», «Окровавленную тѣнь злодѣйки Тамары», «Прекрасную магометанку, умирающую на гробѣ русскаго офицера», романъ «Койхосро и Мара», поэму «Башлыкъ и кинжалъ», поэмы «Хаджи Шеретлукъ», «Хаджи-Ибрагимъ», «Хаджи-Искандеръ». Такъ какъ Матвѣй Кузьмичъ не былъ глупымъ человѣкомъ, и вкусъ его не извратился еще злоупотребленіемъ умственной пищи, то наслажденія, доставленныя ему первыми сочиненіями о Кавказѣ (изъ библіотеки дочери) могли назваться истинными, завидными наслажденіями. Передъ его воображеніемъ рисовались картины величественныя и уныло-грандіозныя; онъ будто слушалъ во время чтенія какую-то торжественную и грустную и душу манящую музыку. Передъ нимъ набѣгали волны Чернаго моря на синѣющую степь, объятую серебрянымъ вѣнцомъ Кавказа, желтые уступы дагестанскихъ скалъ, свѣшиваясь надъ пескомъ безплодной долины, сумрачно глядѣли на раненнаго юношу, которому, въ лихорадочномъ забытьѣ, грезился вечерній пиръ на сѣверѣ и сѣверныя красавицы, увѣнчанныя цвѣтами. Въ маленькихъ городахъ между горами, куда проникнуло европейское образованіе, по ночамъ сходились пестрые кружки больныхъ воиновъ и пріѣзжихъ гостей, явившихся лечиться водами; мирно и сладко текли ихъ бесѣды, оживленныя воспоминаніями о прошлыхъ битвахъ, прошлыхъ опасностяхъ и прошлыхъ привязанностяхъ. Впечатлѣнія Матвѣя Кузьмича казались хороши, пока онѣ навѣвались разсказами поэтовъ истинныхъ, но что сталось съ бѣднымъ поклонникомъ Кавказа, когда на арену вышли второстепенные герои и второстепенные разскащики — поэтъ Бекбулатовъ, романистъ Айбулатовъ, туристъ Булатовъ, черкешенки, умирающія отъ любви и наибы каждый день срубающіе по нѣскольку головъ! Все смѣшалось и стало кружиться въ какомъ-то сумасшедшемъ танцѣ; горы сдѣлались окровавленными великанами, Терекъ заревѣлъ человѣческимъ голосомъ, молодые джигиты стали ревѣть какъ Терекъ. Гассанъ-Ханы и Искандеръ-Беки принялись пырять другъ друга кинжалами, лошади стали извергать огонь изъ ноздрей, скалы потрясались и кровь текла водопадомъ! Голова болѣе смирнаго чудака могла бы повернуться отъ подобныхъ чудесъ; а Матвѣй Кузьмичъ уже пересталъ считать себя смирнымъ человѣкомъ и даже началъ презирать смирныхъ людей. «Удивляюсь тебѣ, Варинька», сталъ говорить онъ неоднократно, какъ это ты тихо говоришь съ женихомъ, и что за кисельная любовь у васъ обоихъ. Такъ-ли любятъ женщины горныхъ странъ, съ огнемъ въ жилахъ, съ кипящей смолой въ черныхъ глазахъ, съ маленькимъ кривымъ кинжаломъ у пояса? Асланъ-Махметовъ обѣщался прислать мнѣ женскій кинжалъ, и я его тебѣ подарю. Я удивляюсь тебѣ, я не узнаю въ тебѣ нашей крови!" Гораздо сильнѣе выразился нашъ помѣщикъ передъ горничной Танюшей, какъ-то надоѣвшей ему безпрестаннымъ извѣщеніемъ о томъ, что обѣдъ поданъ. «Не надоѣдай мнѣ дѣвчонка», крикнулъ Матвѣй Кузьмичъ, никогда еще до тѣхъ поръ онъ не кричалъ на прислугу, «не смѣй впередъ приходить въ кабинетъ безъ позволенія, слышишь ты. Во мнѣ кавказская кровь, и я не всегда могу за себя ручаться. Бѣги вонъ, пока бѣды не случилось!» и онъ грозно обратилъ глаза на кинжалъ, висѣвшій около стола надъ диваномъ. Танюша, какъ и слѣдовало ожидать, убѣжала съ трепетомъ.