Обрученные (Дружинин) — ДО

I.

Въ одномъ изъ маленькихъ, во щегольскихъ домиковъ англійской набережной, въ уголку гостиной, заставленной цвѣтами и зеленью, сидѣло двое молодыхъ людей, мужчина лѣтъ двадцати шести и бѣлокурая дѣвушка, моложе его годами пятью. Нѣжная откровенность ихъ обращенія ясно показывала въ нихъ жениха съ невѣстою, хотя въ минуту начала нашего разсказа разговоръ не могъ назваться совершенно нѣжнымъ. Оба, не переставая ласково смотрѣть другъ на друга, о чемъ-то сильно спорили. Юноша безпрестанно вскакивалъ съ кресла, шагалъ по комнатѣ, портилъ цвѣты и снова подходилъ къ собесѣдницъ своей, все время не перестававшей на него поглядывать съ тонкою, немного насмѣшливою улыбкою.

Дѣвушка была стройна, высока ростомъ и очень хороша собою, но лицо ея, полное, нѣжное, съ какимъ-то оригинальнымъ лѣниво-насмѣшливымъ выраженіемъ, постоянно хранило на себѣ какой-то оттѣнокъ усталости. На немъ уже не сохранялось той обворожительной свѣжести, которая краситъ собой лица женщинъ, мало выѣзжающихъ въ свѣтъ. Молодая невѣста, не взирая на свои двадцать лѣтъ, какъ кажется, давно ужь отвыкла ложиться въ постель ранѣе трехъ часовъ по-полуночи.

— Берите меня такимъ, каковъ я есть, миссъ Мери, — говорилъ молодой человѣкъ, безъ всякой причины толкая отъ себя сосѣднее кресло: — я перемѣнюсь, если мнѣ придетъ время перемѣниться, а до тѣхъ поръ, говорю вамъ по совѣсти, не вижу я пользы отъ вашихъ совѣтовъ.

— Смотрите, какое самолюбіе! Да развѣ я вамъ даю совѣты? Кто нынче даетъ совѣты? холодно спросила дѣвушка.

— Кто? да что же вы мнѣ толковали цѣлые полчаса?

— Я говорила только о томъ, что всѣ смѣются надъ вами — объ этомъ можно толковать болѣе получасу.

— Смѣются дураки, смѣются изподтишка! какое мнѣ дѣло до скрытыхъ насмѣшекъ? Я правъ, я къ несчастію часто правъ, я не намѣренъ ломать себя наизнанку… Чему вы улыбаетесь?

— Говорите, продолжайте, а я пока посмотрю картинки. Что вы, Владиславъ?…

— Слушайте, m-lle Marie, перебилъ молодой человѣкъ, полушутя, полусерьозно, отнимая у дѣвушки модныя картинки, и кидая ихъ на коверъ, — слушайте, надобно же вамъ произнести наконецъ послѣдній судъ надъ моей юношеской восторженностью.

— Не надо употреблять такихъ словъ. Въ женскомъ обществѣ порядочные люди не говорятъ учеными выраженіями.

— Благодарю васъ. Только слушайте. Я молодъ — моложе васъ, если не годами, такъ по образу жизни, потому что вы уже успѣли порядочно затаскаться на балахъ и посреди шума.

— Ladislas! закричала Мери, смѣясь и кусая губы, я удивляюсь самой себѣ. Я должна бы васъ выгнать сію минуту, а я не могу даже сердиться. Да развѣ говорятъ такъ съ дѣвицами, со своей невѣстой? Боже мой! что изъ васъ выдетъ!

— Меня радуетъ, Мери, что вы не сердитесь. По душъ вы добрая и любящая дѣвушка. Вы любите обращать лишнее вниманіе на мелочи, на перчатку, на неловкій поклонъ; но умѣете слушать горькія истины. Свѣтъ васъ не совсѣмъ испортилъ.

— Слава Богу, что не совсѣмъ. Извольте продолжать, иначе мы не кончимъ до завтра. Да вспомните еще о ложѣ. Если вы опять войдете ко мнѣ въ сюртукѣ, я васъ уничтожу однимъ взглядомъ.

— Опять ваша манера! я вижу васъ насквозь, миссъ Мери! Вы играете комедію, вы хотите меня дразнить вашей холодностью и спокойствіемъ. Это извѣстная тема романовъ и водевилей. Юный энтузіастъ и противъ него резонеръ… Глупая пылкость и рядомъ съ нею величественное самообладаніе!.. Все это старо, миссъ Мери. Все это я видѣлъ на театръ и читалъ въ книгахъ.

Молодая дѣвица еще разъ закусила губы, но не потеряла хладнокровія. Замѣчаніе жениха сдѣлано было вѣрно и мѣтко. Mepи дѣйствительно принадлежала къ разряду женщинъ, на которыхъ ранній успѣхъ въ свѣтѣ накладываетъ печать ранней насмѣшливости, а что еще хуже, заставляетъ видѣть въ этой насмѣшливости и нераздѣльной съ ней холодности высокій идеалъ, драгоцѣнное орудіе модной женщины. Владиславъ Сергѣичъ Мережинъ (такъ звали жениха), могъ назваться любимой игрушкою своей невѣсты, его горячность и молодость представляли много пищи для ума и самообладанія юной красавицы. Не смотря на давнюю свою привязанность къ Владиславу, Марья Александровна находила какое-то особое, не совсѣмъ доброе наслажденіе въ безпрерывномъ поддразниваніи своего жениха, въ спорахъ съ нимъ, въ безпощадныхъ шуткахъ надъ лучшими сторонами его сердца. Изо всѣхъ деликатныхъ распрь, невѣста выходила побѣдительницей, благодаря своей свѣтской находчивости. Еслибъ ей предложили совершить какое-либо чудо, въ слѣдствіе котораго Владиславъ Сергѣичъ могъ бы мгновенно превратиться въ сухого и систематическаго льва, Мери отклонила бъ такое предложеніе съ ужасомъ. Мало того, что ей были дороги юношескіе порывы Мережина, — она, въ лучшія свои минуты, умѣла отдавать дань полной справедливости и достоинствамъ молодаго человѣка, и его независимому взгляду на жизнь и на общество. Но кошка не можетъ жить безъ мыши, модная дѣвушка безъ своей утренней забавы. Когда Владиславъ, огорченный какимъ нибудь бальнымъ споромъ, опаздывалъ приходить по утру, Мери начинала тревожиться, упрекать себя; но чуть въ комнату входилъ женихъ, прежняя игра начиналась и прежнія миніатюрныя несогласія шли своимъ чередомъ. Для того, чтобъ поперечить своему избранному, Марья Александровна часто рѣшалась являться рѣшительно въ недостойномъ свѣтѣ. То она упрекала жениха за его чорный галстухъ на вечерѣ, то она потѣшалась надъ фигурами людей, особенно имъ любимыхъ, то она холодно и небрежно принималась говорить обо всемъ, что чтилъ и любилъ Владиславъ Сергѣичъ. Въ минуты подобнаго поддразниванія, для невѣсты нашей все казалось смѣшнымъ и дурнымъ по тону. Въ настоящее утро, предметъ къ спору подало одно неважное обстоятельство, случившееся наканунѣ. Мери съ подругами и нѣсколько молодыхъ щеголей, не зная, что дѣлать послѣ обѣда, нещадно подсмѣивались надъ какимъ-то иностраннымъ музыкантомъ, который, по правдѣ сказать, уже нѣсколько лѣтъ считался за шута въ лучшихъ петербургскихъ гостиныхъ, ни мало не огорчаясь своей ролью. Владиславъ Сергѣичъ, уже нѣсколько часовъ бывшій въ сумрачномъ расположеніи духа, счелъ рыцарскимъ долгомъ заступиться за артиста. Нѣтъ въ обществѣ роли хуже, какъ роль чьего нибудь защитника, особенно если защитникъ молодъ, не обладаетъ высокимъ чиномъ и скоро сердится. Такимъ образомъ вечеръ былъ испорченъ, иныя дамы разсердились, Meри посмотрѣла на жениха прищурившись, окинула его какимъ-то страннымъ взглядомъ отъ волосъ до кончика сапоговъ, а затѣмъ отвернулась и дала себѣ слово разсчитаться съ женихомъ завтра по утру. Обратимся однако къ нашей парѣ.

— Я васъ слушаю, тихо продолжала Мери, лѣниво откинувъ голову, положивъ ножки на вышитую скамейку и повернувшись въ полоборота на своей кушеткѣ.

— Вы знаете, душа моя, началъ Владиславъ, самъ усаживаясь поближе къ своей мучительницѣ, вы знаете, что я человѣкъ хорошій… чему же вы смѣетесь? Неужели мы такъ неблизки между собой, что не можемъ даже позволить себѣ откровеннаго разговора, прямой оцѣнки нашихъ качествъ?

— Это что-то новое, замѣтила невѣста, приглаживая свою прелестную прическу во вкусѣ XVIII столѣтія.

— Не совсѣмъ новое; я всегда откровененъ съ вами. Я дѣйствительно человѣкъ хорошій и добрый, можетъ быть болѣе добрый, нежели это нужно.

— Vous y êtes, сказала Мери, — то-есть вы рыцарь, и должны знать, что въ наше время не любятъ рыцарей…

— Мнѣ дѣла нѣтъ, Мери, перебилъ женихъ, вспыхнувъ, ни никакого дѣла нѣтъ до того, что любятъ и чего не любятъ въ наше время. Каждыя три минуты я слышу отъ васъ: кто нынче дѣлаетъ то-то и то-то, кто ѣздитъ туда-то? кто въ наше время говоритъ о такихъ-то предметахъ? Мнѣ скученъ этотъ языкъ, мой другъ. Говорите отъ своего лица. Не колите мнѣ глазъ фразами и идеями людей, до которыхъ ни вамъ, ни мнѣ нѣтъ дѣла…

— Какое вы еще дитя! перебила дѣвица.

— Вы дитя, моя милая Мери, а не я. Вы дитя избалованное и ваша жизнь — жизнь дитяти. Когда вы едва не свели меня съ ума, поѣхавши по морозу съ вашей новой шляпкой на затылкѣ и затѣмъ прохворали двѣ недѣли, и были даже въ опасности, вы поступили какъ истинный ребенокъ. Вамъ угодно называть меня рыцаремъ.

— Печальнаго образа, перебила Мери (то-есть она не оказала печальнаго образа, а гораздо благозвучное: de la triste figure, разговоръ шелъ по французски).... который все-таки былъ великимъ человѣкомъ, что узнаете вы, если позволите мнѣ, въ хорошую минуту, передать вамъ приключенія рыцаря de la triste figure. Но мы вѣчно отклоняемся отъ нашей темы. Въ слѣдствіе вашихъ безпрерывныхъ споровъ и стычекъ, въ слѣдствіе холодности, которую вы на себя накинули, вы меня знаете мало. Вы изслѣдовали мои худыя стороны и не заботитесь о хорошихъ…

— Нѣтъ, я знаю и хорошія: энтузіазмъ, готовность довѣриться всякому wildness, какъ говорятъ по англійски! Лучше, еслибъ не было этихъ достоинствъ, впрочемъ всякій можетъ думать по своему…

— графъ Павелъ Антоновичъ Фонъ-Штромменбергъ, прервалъ такими словами бесѣду вошедшій камердинеръ отца Марьи Александровны.

— Проси, проси въ эту комнату, живо сказала Мери.

— Опять этотъ величественный болванъ, угрюмо замѣтилъ Владиславъ.

— И все-таки у него можно выучиться многому, лукаво перебила невѣста. — Вы забыли насъ, графъ. Папа сейчасъ выдетъ.

Павелъ Антоновичъ пожалъ руку невѣсты, потомъ дружески поклонился жениху, потомъ усѣлся и пять минутъ говорилъ очень мило о новой оперѣ, только изъ его рѣчей нельзя было вывести ровно никакихъ заключеній по музыкальной части. О пѣвицахъ онъ выражался опредѣленнѣе; та, что была въ модѣ, получила много похвалъ, соперница же ея сравнена съ улиткой. Вся рѣчь отличалась простотой, гладкостью, нѣкоторой пустотой, но отнюдь не глупостью.

A между тѣмъ графъ Павелъ Антоновичъ, не смотря на свое состояніе и ожиданія наслѣдствъ впереди, не взирая на свои рѣчи, гладкія и безукоризненныя, не смотря на знаніе шести языковъ, могъ назваться смертнымъ, тупоумнымъ до замѣчательной степени. Природа, истощивъ всѣ свои дары на его благородное, свѣжее лицо, на его станъ гибкій и атлетическій, на его густые волосы и прочія наружныя совершенства, на томъ и пріостановило свои благодѣянія. Павла Антоныча можно было встрѣтить двадцать пять разъ и всякій разъ счесть за человѣка не глупаго, но за то если вамъ, на двадцать шестое свиданіе, удавалось постичь его натуру, вы останавливались, смущенные, передъ всей пучиной его необразованности, безпредѣльной, какъ море. Впрочемъ то былъ добрый и незловредный человѣкъ, иногда однакоже способный нападать на бѣдняка, на котораго всѣ нападаютъ, или смѣрить презрительнымъ взглядомъ задушевнаго друга, одѣтаго не совсѣмъ тщательно. Безполезнѣе графа нельзя было найти ни одного человѣка въ Петербургѣ, но имѣлись въ немъ люди болѣе неловкіе нравственно, болѣе дикіе и болѣе способные прорваться. Подъ управленіемъ бойкой и ловкой жены, Павелъ Антонычъ могъ со временемъ прослыть за дѣльнаго человѣка, впрочемъ пустымъ человѣкомъ его никто не называлъ открыто, уважая его отличное состояніе и хорошія связи.

Миссъ Мери нѣсколько разъ смѣялась, слушая разсказъ объ оперѣ; выслушала всю рѣчь со вниманіемъ и еще разъ упрекнула графа за то, что онъ въ послѣднее время забылъ и ее, и ихъ домъ, и ихъ вечера по средамъ.

— Нѣтъ, я не забылъ васъ, отвѣтилъ красавецъ со своей тихой и ясной улыбкой. — Я не забываю даже того, что слѣдовало бъ забыть, для своего собственнаго спокойствія.

Семейство Штромменберговъ издавна было дружно съ семьей Марьи Александровны, потому Павелъ Антонычъ имѣлъ полное право дозволить себѣ этотъ нехитрый, но совершенно приличный и даже тонкій отвѣтъ, будто нарочно импровизированный для дѣвушки-невѣсты. Владиславъ внутренно отдалъ дань уваженія свѣтской рутинѣ, противъ которой такъ ополчаются философы; рутина, съ помощью которой человѣкъ, не имѣющій ровно ничего, кромѣ хорошаго воспитанія, человѣкъ съ камнемъ въ головѣ, умѣетъ говорить глаже и приличнѣе, нежели любой философъ. Мережинъ почти подумалъ: не права ли Мери съ своими свѣтскими афоризмами? И подумавъ это, онъ угрюмо поникнулъ головою, что тотчасъ же заставило молодую невѣсту усмѣхнуться и еще разъ обратиться къ новому гостю съ какимъ-то новымъ, обязательнымъ вопросомъ.

Марья Александровна была убѣждена въ томъ, что Владиславъ Сергѣичъ пылаетъ ревностью. Такого убѣжденія было достаточно для ея счастія. Столько шалостей впереди! столько нетронутыхъ еще средствъ поддразнивать юнаго энтузіаста!

Къ сожалѣнію, она ошиблась въ своемъ предположеніи: молодой женихъ не имѣлъ въ своей душѣ никакихъ ревнивыхъ наклонностей. Ему было просто скучно въ присутствіи Павла Антоныча; до того скучно, что нашъ молодой пріятель два раза поглядѣлъ на часы, будто приглашая лишняго собесѣдника поскорѣе отправиться во свояси.

— Гдѣ вы сегодня обѣдаете, графъ? поспѣшила сказать лукавая Мери, замѣтивши этотъ жестъ и перетолковавши его по своему.

— Я никому не давалъ слова. Мнѣ сегодня взгруснулось и я стану обѣдать одинъ, то-есть почти не обѣдать вовсе.

— Оставайтесь съ нами. Папа два раза про васъ спрашивалъ. Мы обѣдаемъ одни, только Владиславъ Сергѣичъ представитъ намъ какого-то своего друга. Вы съ нами?

Павелъ Антонычъ отвѣчалъ поклономъ, женихъ въ свою очередь сдѣлалъ знакъ неудовольствія.

— Впрочемъ, готовьтесь скучать, улыбаясь прибавила Мери. Mr. Мережинъ не въ духѣ, а другъ его, какъ слышно, сильно преданъ нѣмецкой философіи.

Павелъ Антонычъ улыбнулся въ свою очередь, сказалъ что-то очень лестное для Владислава, очень хорошо отозвался о людяхъ, занимающихся философіею и, не желая мѣшать молодымъ людямъ заниматься самой пріятнъйшей изъ всѣхъ философій на свѣтѣ, тихонько скользнулъ въ анфиладу комнатъ, отдѣлявшихъ гостиную Марьи Александровны отъ кабинета ея вѣчно занятаго родителя.

Съ полминуты времени женихъ и невѣста молча глядѣли другъ на друга. «А! вы ревнивы!» думала Мери. Владиславъ Сергѣичъ не любилъ думать про себя, онъ придвинулъ свое кресло ближе къ кушеткѣ, сказавши съ выраженіемъ истинной, непритворной горести:

— За что вы испортили нашъ день, миссъ Мери?

— Это какими судьбами? въ свою очередь спросила дѣвушка.

— Для чего вы пригласили къ обѣду Павла Антоныча?

— Для чего же мнѣ не пригласить его, Владиславъ?

— Мери! Мери! произнесъ женихъ съ неудовольствіемъ. Я двѣ недѣли не могу допроситься у васъ одного тихаго, дружескаго вечера, безъ лишнихъ людей, безъ суматохи, безъ бароновъ и графовъ. Неужели вы, будущая хозяйка, не видите ничего хорошаго въ моей претензіи? Я хотѣлъ привезти къ вамъ, сегодня, человѣка, который въ нравственномъ отношеніи замѣнилъ мнѣ отца. Этотъ человѣкъ (я уже предувѣдомлялъ васъ) не любитъ общества. Чтобъ разшевелить его и ему понравиться, нужно сойтись съ нимъ не иначе, какъ въ тихомъ и небольшомъ кругѣ. Я такъ разсчитывалъ на сегодняшній обѣдъ и вечеръ, я такъ желалъ, чтобъ сегодня вы показались и мнѣ и ему своей самой лучшею стороною? За что вы охолодите нашу семейную радость присутствіемъ ненужнаго гостя, который сейчасъ можетъ повѣситься въ той комнатѣ, не огорчивъ насъ обоихъ нисколько? Для чего посреди насъ будетъ нѣсколько часовъ торчать эта добрая, но глупая фигура, во фракѣ и бѣломъ галстухѣ. Я знаю, что онъ сейчасъ, на минуту уѣдетъ домой и надѣнетъ къ обѣду, по англійски, бѣлый галстухъ. Отъ этой мысли я несчастенъ! Будемъ ли мы смѣяться, шутить, разсказывать другъ другу свои маленькія тайны, въ присутствіи этого денди? Выпьемъ ли мы при немъ, за здоровье другъ друга, лишнюю рюмку шампанскаго? Наконецъ даже обычные споры наши, въ которыхъ все-таки бездна пріятности, могутъ ли эти споры имѣть мѣсто въ присутствіи такого свидѣтеля, какъ Павелъ Антонычъ? Вы испортили цѣлый веселый день, душа моя Мери!…

Невѣста задумалась, ей стало немножко совѣстно, а еще болѣе досадно по случаю своей недавней ошибки на счетъ ревности.

— Не гнать же мнѣ человѣка, который приходитъ за полчаса до обѣда, сухо отозвалась она.

— Все-таки, сказалъ Владиславъ, пожимая руку невѣсты: — все-таки, моя душа, вы мнѣ задолжали одинъ обѣдъ. Сегодня проскучаемъ — дѣлать нечего. Я пойду и скажу моему пріятелю, что наше дружеской собраніе состоится завтра.

— Завтра обѣдъ у Сергѣя Юрьевича, возразила Мери, недовольная все болѣе и болѣе.

— Тѣмъ болѣе причинъ обѣдать здѣсь, втроемъ, даже обѣдать въ вашихъ комнатахъ. Согласитесь, Marie, я такъ люблю ваши комнаты....

— Ни за что въ свѣтѣ! возразила дѣвица, сердясь сама не зная на что. Вы забыли, по обыкновенію, чѣмъ можетъ быть для васъ по службѣ Сергѣй Юрьевичъ.

— Этого уже слишкомъ много, Marie, неужели вы хотите быть моей опекуншей даже по части служебныхъ занятій?..

— Для вашей же пользы! и дѣвушка пожала плечами.

Пламенный юноша едва не вскочилъ со стула. Капризы невѣсты зашли слишкомъ далеко. Она уже захватывала своего возлюбленнаго цѣликомъ, и рѣшительно не хотѣла предоставятъ ему никакой самостоятельности, даже на счетъ обѣдовъ. Споръ на прежнюю тему готовился вспыхнуть въ огромныхъ размѣрахъ, но къ счастію, шумъ разговора въ сосѣдней залъ остановилъ на устахъ Владислава всѣ упреки, готовившіеся изъ нихъ вырваться.

— Такъ вы не даете мнѣ завтрашняго дни, Marie? спросилъ онъ, взявшись за шляпу.

— Не могу, холодно оказала дѣвушка.

— Въ такомъ случаѣ извините, я сегодня не буду обѣдать съ вами.

— Ваша воля, отвѣтила Мери.

— Sans rancune?

— Je n’en garde jamais.

— Веселитесь съ вашимъ графомъ.

— A вы съ вашимъ философомъ.

— Мы ссоримся шестой разъ эту недѣлю, Marie.

— Я не считала. Я никогда не ссорюсь.

— Прощайте, душа моя. Вы не уступите завтрашняго дня?

— Не уступлю… Хотите на той недѣлѣ?

— Я и такъ много уступалъ, Мери.

— Это ваше дѣло,

— Прощайте, Marie.

— Прощайте, Владиславъ.

— Опять поссорились! пробормоталъ папа Марьи Александроввы, проводивъ глазами уходящаго юношу.

— Лѣтнія бури! очень поэтически замѣтилъ графъ Павелъ Антоновичъ, снисходительно улыбнувшись.

II.

Владиславъ Сергѣичъ Мережинъ родился за границей, гдѣ отецъ его провелъ почти всю свою жизнь по дѣламъ службы, первое воспитаніе получилъ онъ въ Парижъ, затѣмъ слушалъ курсы въ германскихъ университетахъ. Благодаря своему серьозному воспитанію, нашъ молодой пріятель составлялъ рѣдкое и рѣзкое исключеніе въ ряду петербургской молодежи: свѣтъ находилъ его образованнымъ, даже можетъ быть черезъ-чуръ образованнымъ человѣкомъ, но такъ какъ онъ никогда не совался впередъ, въ рѣчахъ рѣдко бывалъ задоренъ, и со смертію отца получилъ въ руки большое состояніе, то на непривѣтливость петербургскаго общества Владиславъ не могъ жаловаться. Покойный отецъ его былъ великимъ англоманомъ, почти не умѣлъ говорить по русски, и — странное дѣло для человѣка старыхъ временъ — стыдился этого послѣдняго обстоятельства. При жизни своей онъ часто посылалъ сына въ Россію, держалъ при немъ русскихъ гувернеровъ, всѣми мѣрами заботился о сохраненіи святой связи между юношей и его родиной, но къ сожалѣнію, достигъ своей цѣли лишь до нѣкоторой степени. Тому, кто не провелъ своего дѣтства въ отечествѣ, всегда будетъ трудно съ нимъ сблизиться, полюбить родное общество наперекоръ его слабостямъ, искренно примириться съ его временными неутѣшительными явленіями. Владиславъ Сергѣичъ, не смотря на свой умъ и доброе сердце, во многихъ отношеніяхъ оставался чужестранцемъ въ Петербургѣ. французское воспитаніе надѣлило его сосредоточенною пылкостью нрава, изъ Германіи вывезъ онъ юношескую идеальность понятій съ юношеской нетерпимостью во взглядахъ, а странническая и независимая жизнь ученическихъ годовъ дала ему великую и упорную молодость, отъ которой онъ и не думалъ исправляться съ каждымъ днемъ, наперекоръ анекдоту, сіяющему во всѣхъ учебныхъ книгахъ.

По всей вѣроятности, петербургская жизнь и петербургская служба не легко пришлись бы по сердцу нашему пріятелю, если бы судьба, всегда почему-то балующая смѣлыхъ и красивыхъ юношей, не наградила его двумя сильными привязанностями. Онъ былъ обрученъ съ дочерью своего начальника и бывшаго опекуна, генерала Озерскаго, да сверхъ того привезъ съ собой въ Россію друга, съ которымъ сошелся на скамьяхъ берлинскаго университета. Если невѣста была хороша и блистательна, за то другъ Владислава, по мнѣнію многихъ людей его знавшихъ, былъ ничто иное, какъ чудакъ, смѣшной философъ и человѣкъ чуть-чуть не юродивый. Во-первыхъ онъ былъ вдвое старѣе Владислава, во-вторыхъ онъ не имѣлъ гроша за душой и жилъ на счетъ молодаго человѣка, въ-третьихъ онъ принадлежалъ къ разряду людей совершенно безполезныхъ въ обществѣ. Однако краткій разсказъ о сближеніи двухъ пріятелей покажетъ лучше всего, что иногда и самый безполезный философъ можетъ имѣть полезное и даже благотворное вліяніе на другаго человѣка.

Дѣло происходило лѣтъ за шесть до начала разсказа нашего. Владиславъ Сергѣичъ, имѣя отъ роду девятнадцать лѣтъ, присланъ былъ изъ Парижа въ Берлинъ, съ кучей рекомендательныхъ писемъ и кредитивами на большую сумму къ банкиру Магнусу и . Для помѣщенія его уже были приготовлены комнаты въ домѣ одного изъ знаменитѣйшихъ профессоровъ того времени. Мальчикъ, избалованный французами и сильный своимъ званіемъ парижанина, съ перваго шага очаровалъ и своего ученаго хозяина, и все его тихое семейство. На первомъ же вечери у профессора, онъ курилъ изъ его завѣтной трубки, рылся въ его книгахъ, рекомендовалъ себя лѣнивѣйшимъ изо всѣхъ будущихъ слушателей, смѣшилъ его дочерей и копировалъ передъ ними m-lle Rachel, буффа Фредерика-Леметра. Онъ вмѣшивался во всѣ разговоры, судилъ о самыхъ трудныхъ вопросахъ съ рѣшимостью говоруна-француза, и всѣ ученые мужи глядѣли на него съ снисходительною привѣтливостью: такъ милъ и увлекателенъ казался новый гость въ своихъ ребячествахъ. При концѣ бесѣды Владиславу, вдругъ, безъ всякой видимой причины, приглянулся одинъ некрасивый, бѣдно одѣтый посѣтитель, весь вечеръ молчавшій и глядѣвшій на него изъ уголка съ какимъ-то стариковскимъ восторгомъ.

— Что это за мудрецъ? отчего не говоритъ онъ ни слова? спросилъ мальчикъ у бѣлокурой племянницы хозяина. Та засмѣялась и сказала: онъ вашъ соотечественникъ, русскій.

— Какъ его зовутъ?

— Фонъ-Тальгофъ.

— У насъ такихъ русскихъ нѣтъ. A мудрости у него очень много?

— Богъ знаетъ, отвѣчала дѣвушка, онъ ходитъ въ университетъ лѣтъ пять, говорятъ всѣ, что по напрасну.

— Я страшно хочу съ нимъ подружиться сказалъ Владиславъ.

— Перестаньте, неодобрительно замѣтила нѣмочка, не хорошо смѣяться надъ бѣднымъ человѣкомъ.

Но Владиславъ сошелся съ Фонъ-Тальгофомъ, что-то невыразимо-пріятное тянуло его къ этому смирному, недаровитому и отчасти безтолковому человѣку. Онъ перевезъ его къ себѣ, потому что Тальгофъ жилъ гдѣ-то въ подвалѣ. Въ свободные мѣсяцы послѣ курса, оба друга ушли пѣшкомъ въ Швейцарію. Когда нашему пріятелю пришлось поселиться въ Россіи, Осипь Карлычъ Фонъ-Тальгофъ безпрекословно послѣдовалъ за Мережинымъ. Что бы обезпечить своего товарища, Владиславъ поручилъ ему управлять своими имѣніями, Тальгофъ согласился. Дѣлъ по управленію ему никакихъ не было, деревнями правили выборные старосты — Осипъ Карлычъ тѣмъ не обижался. Наши друзья переписывались, скучали другъ безъ друга, и очень часто Тальгофъ не зная что дѣлать въ деревнѣ, пріѣзжалъ въ Петербургъ, конечно въ домъ Владислава Сергѣича.

Повидимому, во всей этой исторіи Владиславъ былъ господиномъ и повелителемъ, благодѣтельнымъ покровителемъ добраго, но ни на что не пригоднаго человѣка. На дѣлѣ же выходило противное. Есть какая-то химическая связь между людьми, та связь, отъ недостатка которой двѣ одинакія натуры, будто созданныя на сближеніе, не даютъ ничего одна другой, тогда какъ рядомъ съ ними самая благотворная дружба соединяетъ сильнаго съ слабымъ, мыслителя съ весельчакомъ, практическаго человѣка съ идеалистомъ. Подобнаго рода связь была между мальчикомъ Владиславомъ и сорокалѣтнимъ искателемъ мудрости, надъ которымъ даже германская молодежь не разъ подсмѣивалась и забавлялась Золотыя качества лифляндца Тальгофа, скрытые для самыхъ опытныхъ и снисходительныхъ глазъ, съ перваго раза были поняты вѣтренымъ русскимъ юношей, до тѣхъ поръ болѣе готовымъ посмѣяться надъ ближними, нежели вглядываться въ нихъ снисходительно-зоркимъ взглядомъ. Тальгофъ былъ романтикомъ до послѣдней степени — реальное развитіе новой науки сбивало его съ толку, вотъ почему ученые труды его были безплодны, а посреди Германіи новыхъ временъ, онъ чувствовалъ себя слабымъ и потеряннымъ. Для чего онъ скитался за границей, почему онъ по годамъ поселялся въ университетскихъ городахъ, никто не зналъ, и самъ онъ не зналъ хорошенько, — но Владиславъ зналъ лучше всякаго. Мережинъ зналъ, что безъ слушанія просвѣщеннаго слова, безъ созерцанія людей великой учености, безъ общества людей благихъ и мыслящихъ, жизнь для Тальгофа не имѣла никакого значенія. Старый чудакъ былъ чтителемъ всего славнаго и выдающагося впередъ изъ ряда житейскихъ явленій, ко всему мудрому и великому прилѣплялось его простое, поэтическое сердце, и Мережинъ зналъ это, и не смѣялся, когда Тальгофъ, при насмѣшливыхъ взглядахъ студентовъ, подавалъ теплый сюртукъ такому-то профессору, и важно относилъ въ квартиру знаменитаго мужа зонтикъ, забытый имъ у швейцара. Разъ оцѣнить чудака Фонъ-Тальгофа значило признать его превосходство надъ собою, потому что эта чистая, любящая душа, не загрязненная ни одною постыдною слабостью, прошедшая жизненный путь безъ малѣйшей уступки пороку или себялюбію, возвышенностью своею не могла не поразить всякаго, кому лишь было дано разглядѣть ее подъ ея тусклой и шероховатою оболочкою.

Неизмѣримый запасъ добра былъ принесенъ Владиславу черезъ сближеніе его съ Тальгофомъ, но никогда еще это сближеніе не давало юношъ болѣе благихъ плодовъ, какъ по возвращеніи нашихъ двухъ друзей въ Россію. Безспорно, молодой Мережинъ, имѣя двадцать лѣтъ отъ роду, могъ назваться блистательнымъ молодымъ человѣкомъ, но мы всѣ знаемъ, какъ кончаютъ всѣ блистательные юноши, обезпеченные богатствомъ отъ житейской борьбы, отдѣленные отъ родныхъ интересовъ чужеземнымъ воспитаніемъ, да еще и надѣленные большимъ запасомъ самонадѣянности. Свѣтскія удачи опошли ли бы Владислава въ самое короткое время, неудачи могли раздражить его на первыхъ порахъ и окончательно склонить къ праздной жизни, потому что въ натурѣ юноши не было стойкости, а самъ онъ не имѣлъ еще ни здраво-поэтическаго, ни здраво-практическаго взгляда на задачу жизни. Можно сказать утвердительно, что безъ Тальгофа Владиславъ не могъ быть ничѣмъ, кромѣ увеселительнаго члена столичныхъ гостиныхъ — жизненная пошлость охватила бы его со всѣхъ сторонъ и охватила бы тѣмъ скорѣе, что Мережинъ ѣхалъ въ Петербургъ съ предубѣжденіемъ, съ ребяческою вѣрою въ то, что ему тамъ нечего дѣлать, что его рѣдкихъ достоинствъ тамъ никто не пойметъ и не оцѣнитъ.

Не убѣжденіями и не рядомъ глубокихъ афоризмовъ Тальгофъ имѣлъ вліяніе на душу Владислава; нашъ чудакъ отъ всей души считалъ своего молодаго друга великимъ человѣкомъ и «существомъ, отмѣченнымъ перстомъ Божіимъ». Но два или три неважныхъ примѣра покажутъ всего лучше, какъ совершался процессъ вліянія, о которомъ оба пріятеля и не подозрѣвали. Всѣ знаютъ, какъ утомительна и некрасива дорога отъ прусской границы до Петербурга. Владиславъ, совершая этотъ путь, рѣшительно умиралъ отъ грусти. Сердцу его ровно ничего не говорила русская природа, при видѣ широкихъ полей и дремучаго лѣсу онъ могъ думать лишь о томъ, что его родина страшно обижена судьбою. Тальгофъ съ нимъ не спорилъ и даже внутренно не осуждалъ молодаго человѣка. Но самъ онъ провелъ дѣтство въ Россіи, его поэтически одаренная душа видѣла скрытую, никѣмъ еще не разъясненную прелесть родной природы, и онъ увлекался ею, и радостно глядѣлъ на необозримый просторъ встрѣчныхъ полей, на сонныя воды широкихъ рѣкъ, на зеленовато-холодные тоны осенняго яснаго неба. Владиславъ видѣлъ, что спутникъ его, недавно безъ особеннаго восторга бродившій по берегамъ швейцарскихъ озеръ, здѣсь отчего-то испытываетъ какое-то тихое, могущественное наслажденіе. Примѣръ дѣйствуетъ яснѣе всѣхъ описаній, слово человѣка, проникнутаго сильнымъ чувствомъ, бьетъ вѣрнѣе всякаго другаго слова. Всю вторую половину переѣзда, Мережинъ совершилъ въ задумчивости; его понятливому сердцу сказалась та не сокрушимая связь мыслящаго человѣка съ родиной, о которой когда-то его покойный отецъ говорилъ ему такъ много.

Петербургская служба за старое время представляла мало радостей для молодаго человѣка, пылкаго и жаждущаго широкой дѣятельности. Положеніе Мережина; принятаго въ домъ своего главнаго начальника и вытягиваемаго впередъ всѣми средствами, положеніе завидное для всѣхъ его сверстниковъ, самому Владиславу казалось унизительнымъ и противнымъ. Никакого дѣла серьознаго онъ не имѣлъ, жажда дѣятельности пропадала напрасно, а на глазахъ его поминутно совершались несправедливости и злоупотребленія, противъ которыхъ даже и лица, надѣленныя властью, останавливались въ безотрадномъ сознаніи своего безсилія. Владиславъ, отъ вліянія ли французскихъ нравовъ на его дѣтство, отъ собственной ли своей нравственной организаціи, былъ съ дѣтства склоненъ къ временнымъ припадкамъ душевнаго унынія. Не успѣлъ онъ прослужить нѣсколько мѣсяцевъ, какъ на него нашелъ одинъ изъ такихъ припадковъ. Жизнь показалась юношѣ несноснымъ бременемъ, ему захотѣлось бросить столицу, отказаться отъ своей будущности и уѣхать навѣки куда нибудь къ Средиземному морю, гдѣ безъ сомнѣнія, черезъ полгода напала бы на него тоска еще болѣе сильная. Къ счастію, чудакъ Тальгофъ находился тогда при Владиславѣ. Онъ не возмутился противъ плановъ своего молодаго пріятеля, не прочелъ ему никакихъ наставленій, но, увлекшись собственными воспоминаніями, разсказалъ нѣсколько случаевъ изъ своей собственной жизни, ознаменованныхъ годами добровольнаго изгнанія и долгой жизнью между чужими людьми. Душевная тоска молодаго человѣка прошла такъ же быстро, какъ и появилась. Владиславъ понялъ, какъ мелки, какъ ничтожны его собственныя огорченія передъ испытаніями человѣка, ѣвшаго чужой хлѣбъ со слезами, и просиживавшаго горькія ночи, безъ сна, на своей постели, подъ чужимъ небомъ.

Годы шли, событія жизни начинали улыбаться молодому Meрежину: въ свѣтѣ стали его уважать, на службѣ оцѣнили и берегли къ чему-то важному. При всей безплодности своего должностнаго положенія, Владиславу удалось выполнить нѣсколько полезныхъ дѣлъ, показать въ себѣ человѣка, сжившагося съ дѣйствительностью, готоваго на честный и сильный трудъ, когда въ такомъ трудѣ повстрѣчается надобность. Онъ уже не былъ новичкомъ и мальчикомъ въ петербургскихъ кругахъ, и не смотря на то, вліяніе Тальгофа не ослабѣвало на Владислава. Въ этомъ человѣкѣ для юноши таилось противоядіе отъ всѣхъ сухихъ сторонъ столичной жизни, живая память о счастливыхъ ученическихъ годахъ, полныхъ поэзіи и высокихъ мыслей. Случалось ли уму его погрузиться въ праздность, Тальгофъ былъ тутъ со своей пламенной идеологіей, со своимъ стремленіемъ къ міру умственной дѣятельности, поселялись ли въ душѣ Владислава начатки тщеславія или честолюбія, одна мысль о бѣдномъ и старомъ товарищѣ какъ бы убивала всѣ эти злые ростки въ ихъ зародышѣ. Чѣмъ тверже дѣлался Владиславъ въ нравственномъ отношеніи, тѣмъ необходимѣе становилась ему привязанность простодушнаго Тальгофа, чѣмъ зорче дѣлался онъ на распознаваніе людей, тѣмъ яснѣе видѣлъ онъ все благо, данное ему дружбой Тальгофа. И въ довершеніе всего, какъ читатель самъ можетъ догадаться, эта дружба не имѣла въ себѣ ровно ничего однообразно сухаго или разсудительно скучнаго. Въ ней было много самыхъ комическихъ сторонъ, потому что Тальгофъ, если и не могъ явиться юродивымъ, то уже конечно былъ чудакомъ оригинальныхъ свойствъ и любезной наружности. Извѣстіе о помолвкѣ Владислава Сергѣича застало Осипа Карловича въ деревнѣ, но онъ поспѣшилъ своимъ пріѣздомъ въ столицу, и какъ мы видѣли при началѣ разсказа нашего, долженъ былъ познакомиться съ Marie Озерской за обѣдомъ у ея родителя.

Послѣ всего здѣсь сказаннаго, легко догадаться, каковы были взгляды Тальгофа на жизнь, бракъ и въ особенности на женщинъ. Въ пятьдесятъ лѣтъ отъ роду, другъ Владислава былъ счастливымъ поэтическимъ юношей не только по душѣ, но отчасти и по наружности. Отъ пѣшеходныхъ ли странствованій, или отъ безмятежной молодости, Тальгофъ могъ показаться меньшимъ братомъ Мережина. Въ своей конической голубой фуражкѣ и съ своей конусообразной бородкой, онъ совершенно походилъ на одного изъ африканскихъ егерей, изображаемыхъ во французской иллюстраціи; подъ этой конно-егерской наружностью скрывался истинный Германецъ, но Германецъ временъ Шиллера. Усердно желая быть современнымъ человѣкомъ и даже питая великое сочувствіе къ таланту Жоржа-Санда (къ которому въ Парижѣ не разъ ходилъ свидѣтельствовать свое почтеніе), Осипъ Карловичъ не могъ отрѣшиться отъ идей и мечтаній своей юности. Марью Александровну Озерскую онъ воображалъ не иначе, какъ Mapгаритой Фауста, изъ которой въ послѣдствіи, обоюдными стараніями Владислава и его самого, имѣетъ выйти героическій перлъ созданія, въ родѣ Рахили Фарнгагенъ или Шарлотты Штиглицъ, безъ трагическихъ сторонъ характера. Съ мыслью о невѣстѣ Владислава, къ нему приходили воспоминанія о его собственной первой любви (поэтической и высокой любви, надо признаться), посреди древняго университетскаго города, величавыхъ средневѣковыхъ зданій и башень полускрытыхъ между столѣтними деревьями. Передъ нимъ рисовалась и крошечная дѣвственная комната давно умершей Вильгельмины, и ея постель съ бѣлыми занавѣсками, и розмаринъ на окнахъ и томикъ Новалиса подъ дѣвственною подушкою. Невинно превращая miss Mary въ Вильгельмину, и Петербургъ въ Лейпцигъ, Тальгофъ боялся, чтобъ молодые люди, въ слѣдствіе сильной любви — не оставили навсегда свѣта. «Практическая сторона жизни» умно разсуждалъ Осипъ Карловичъ «всегда должна быть уважаема, и нѣмцы моего времени отчасти грѣшатъ, уважая ее такъ мало!» Увы! честный чудакъ, если бы онъ зналъ, какою излишней практичностію проникнуто все существо идеальной Мери, еслибъ онъ зналъ, что она никогда не читаетъ книгъ за недосугомъ, не слыхала имени Новалиса, и ложится въ свою дѣвственную постель не ранѣе третьяго часу утра, съ лихорадочнымъ волненіемъ крови, съ звуками бальной музыки въ ушахъ, съ насмѣшливыми мыслями о своемъ женихѣ энтузіастѣ!

Въ день, назначенный для обѣда у Марьи Александровны, Осипъ Карлавичъ сидѣлъ въ одной изъ комнатъ квартиры Мережина, брѣясь очень тупыми бритвами, о которыхъ уже много лѣтъ и много тысячь разъ говорилъ своему служителю. «Только что попаду въ Петербургъ, брошу навсегда эти проклятыя бритвы.» Равнымъ образомъ и о волосахъ своихъ другъ Владислава выражался очень часто: «иной подумаетъ, что я ношу такіе кудри изъ причуды, а все дѣло въ томъ, что меня нѣкому стричь въ деревнѣ.» A между тѣмъ кудри не стриглись и въ столицѣ, а росли свободно, придавая еще болѣе юношескій видъ фигурѣ Тальгофа.

— Удивительное дѣло! вскричалъ Владиславъ Сергѣичъ, входя къ своему наставнику и ставя шляпу подлѣ бритвенныхъ аппаратовъ: — тебѣ несли бриться, когда я ѣхалъ изъ дома, я вернулся, и ты все еще брѣешься.

— Я еще не перемѣнилъ бритвъ, и жалѣю о томъ, отвѣтилъ Тальгофъ, съ самой свѣтлой улыбкой: — жалѣю тѣмъ болѣе, что сегодня желалъ бы тщательно....