Детские портреты (Воронова) — ДО

ДѢТСКІЕ ПОРТРЕТЫ.

АВГУСТЫ ВОРОНОВОЙ.

СЪ ШЕСТЬЮ РАСКРАШЕННЫМИ КАРТИНКАМИ,

ОТПЕЧАТАННЫМИ ВЪ ДВА ТОНА.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.

У ИЗДАТЕЛЯ, КНИГОПРОДАВЦА, Ю. А. ЮНГМЕЙСТЕРА.

1855.

СОДЕРЖАНІЕ.

1) Поѣздка въ Ростовъ

2) Святки въ 1847 году

3) Мой маленькій другъ Митя Б—въ

ПОѢЗДКА ВЪ РОСТОВЪ.

ИЗЪ ЖУРНАЛА УЧИТЕЛЬНИЦЫ.

ПОСВЯЩАЕТСЯ ВСѢМЪ УМНЕНЬКИМЪ ДѢВОЧКАМЪ.

Былъ ненастный, октябрскій день или, лучше, вечеръ, потому-что уже смеркалось въ пятомъ часу послѣ обѣда. Грязь на улицахъ города Ярославля была непроходимая. Цѣлую недѣлю дождь шелъ почти безпрерывно, и небо, на которое такъ любятъ смотрѣть и дѣти, и большіе, когда оно темносинее, прозрачное или когда, какъ снѣгъ бѣлыя, круглыя и красивыя облачка съ желтоватосѣрымъ отливомъ гуляютъ по голубому своду небесъ и ярко освѣщены весеннимъ солнышкомъ, — небо октябрское, послѣ цѣлой недѣли ненастья, было необыкновенно пасмурно, свинцоваго цвѣта и такое тяжелое, что, казалось, будто валится на голову того, кто печально или съ любопытствомъ взглядывалъ на него, желая узнать, не перемѣнится ли погода.

Я сидѣла у окна, въ нумеръ одной изъ ярославскихъ гостинницъ, одѣтая по-дорожному, смотрѣла на огромныя лужи на улицѣ и ожидала съ большимъ нетерпѣніемъ моего добраго знакомаго, почтеннаго Андрея Павловича, который долженъ былъ заѣхать за мной и везти меня сперва къ себѣ въ усадьбу, куда онъ спѣшилъ на свиданье съ милыми своими дочерьми, племянницами и ихъ маменькой, а потомъ ѣхать со мной въ Ростовъ, куда собиралась я, на возвратномъ пути изъ Ярославля, чтобъ поклониться мощамъ святаго Димитрія и древней святынѣ ростовской.

Еще съ утра дѣвушка моя уѣхала со всѣми моими дорожными вещами впередъ и должна была ожидать меня въ усадьбѣ. Я провела цѣлый день одна въ неудобной, нечистой, очень располагающей къ скукѣ комнатѣ безъ всякаго занятія, исключая какой-то старинной книги, переведенной съ французскаго за сто лѣтъ назадъ, которая нашлась у хозяйки гостинницы. Книга эта не могла меня развлечь и мнѣ сдѣлалось наконецъ очень скучно ждать напрасно нѣсколько часовъ сряду.

Изъ окна не на что было смотрѣть: напротивъ были лавки и переулокъ; изрѣдка проѣзжалъ экппажъ или извощичьи дрожки, которыя въ Петербургѣ называются линейкой, а во всей Россіи извѣстны подъ именемъ пролётокъ. Въ комнатѣ тоже ничего не было особеннаго: запачканные и мѣстами изорванные обои, голыя стѣны, кожаный диванъ, самый жесткій изъ жесткихъ, и нѣсколько креселъ, у которыхъ недоставало или ручки, или ножки. Все это такъ было некрасиво, что я предпочла смотрѣть на темносѣрое, пасмурное небо и забыть настоящую минуту.

Такъ-какъ я половину своей жизни провела съ дѣтьми, всегда была окружена ихъ милыми личиками и привыкла слышать около себя ихъ веселый лепетъ, а теперь въ комнатѣ было и пусто, и тихо, то очень натурально, что мысль моя перенеслась къ дѣтямъ, которыхъ не было теперь подлѣ меня, и я съ удовольствіемъ начала припоминать всѣхъ милыхъ маленькихъ моихъ знакомыхъ, которыхъ я любила за ихъ доброе сердце и умъ. Ближе всего были теперь въ памяти моей дѣти Андрея Павловича, потому-что я ждала его и знала, что увижу ихъ. Я была съ ними знакома болѣе пяти лѣтъ и всегда съ особенною радостью проводила съ ними нѣсколько дней и съ невыразимо-пріятнымъ чувствомъ вспомнила о нихъ теперь. Рѣдко случалось мнѣ встрѣчать такихъ умныхъ дѣтей, и понятно, что, думая о нихъ, я забыла свою скуку.

Вотъ маленькое описаніе моихъ любимцевъ, и я желала бы, чтобъ знакомые ихъ сказали, что портреты похожи.

Маша, старшая дочь Андрея Павловича, была еще крошечка, лѣтъ девяти, когда я познакомилась съ ней. Я говорю крошечка потому, что Маша очень мала ростомъ; но большіе сѣрые глаза ея смотрятъ такъ серьёзно и умно на всѣхъ, что забываешь и ея годы.

У нея свѣтлыя косы, темныя брови, черныя рѣсницы и нѣсколько смуглый цвѣтъ лица. Все это вмѣстѣ съ ея умнымъ, наблюдательнымъ взглядомъ, тонкимъ носикомъ и маленькими губками, придастъ лицу ея такую оригинальность и прелесть, что я засматриваюсь на нее чаще и болѣе, чѣмъ на другихъ, очень хорошенькихъ дѣтей. Взрослыя думаютъ, что у Маши много твердости воли и характера. Дѣти моложе и старше ея говорили мнѣ, что очень ее любятъ и вмѣстѣ съ тѣмъ боятся ее. Имъ стыдно въ присутствіи Маши шалить или говорить неправду. Однимъ словомъ: Машу уважаютъ всѣ ея маленькіе знакомые.

Между-тѣмъ Маша вовсе не угрюма и не молчалива. Она любитъ поговорить, посмѣяться и даже порѣзвиться. Конечно, она охотнѣе сидитъ съ своей старшей кузиной, уже взрослой дѣвицей, и слушаетъ ея громкое чтеніе и охотнѣе бѣгаетъ съ ней по саду, чѣмъ съ меньшой сестрой своей Леной и маленькими мальчиками, роднымъ и двоюроднымъ братцами своими.

Еще охотнѣе она садится на колѣни къ отцу своему, обнимаетъ его съ нѣжностью и разспрашиваетъ его о томъ, что случилось въ жизни, что можетъ ему нравиться, что дѣлаетъ его веселымъ и счастливымъ, или что причиняетъ ему горе и печаль. Изъ этого видно, что Маша болѣе всего любитъ своего отца и что всѣ ея мысли и чувства посвящены ему. Маша прелестно танцуетъ, такъ граціозно, что не налюбуешься на ея маленькія ножки. Андрей Павловичъ очень любитъ танцы, пѣніе и музыку, и любитъ смотрѣть, когда дѣти его танцуютъ.

Когда я въ первый разъ увидѣла Машу, она была одѣта мальчикомъ и танцовала съ сестрой своей русскую. Нельзя вообразить себѣ той прелести, съ какой она повертывала кучерскую шляпу въ своихъ маленькихъ ручкахъ или притоптывала ножкой. Но меня болѣе всего поразило то, что личико ея оставалось во все время танца и послѣ, когда дѣтей окружали и засыпали похвалами и ласками, совершенно спокойнымъ и задумчивымъ. Машенька привѣтливо цаловала всѣхъ, кто желалъ этого и хвалилъ ее; но я замѣтила, что она раза два оглядывалась туда, гдѣ сидѣлъ ея папенька и, какъ только ее оставили, она однимъ прыжкомъ очутилась подлѣ него и, обхвативъ его за шею, крѣпко начала цаловатъ.

Это быстрое движеніе, эта живая ласка, сейчасъ послѣ всѣхъ похвалъ и ласкъ родныхъ и гостей, показали мнѣ, что Машенька танцуетъ хорошо болѣе всего для того, чтобъ доставить удовольствіе папенькѣ и услышать его похвалу.

Вотъ вамъ портретъ Маши. Съ того же вечера я подружилась съ ней.

Саша, братъ Машинъ, годомъ моложе ея, теперь въ кадетскомъ корпусѣ, носитъ мундиръ и похожъ на маленькаго воина; но тогда онъ ходилъ еще въ красной рубашечкѣ. Волосы его вились на лбу бѣлокурыми колечками, и его называли маленькимъ рыцаремъ.

Ни одинъ танцоръ не галопировалъ такъ ловко, какъ Саша съ своими сестрами, и всѣ любовались, когда онъ леталъ съ своей маленькой дамой по залѣ, потомъ расшаркивался и съ улыбкой посматривалъ на своего папашу, какъ-будто спрашивалъ: «вѣдь я славно танцовалъ?» Онъ былъ очень вѣжливъ и угодителенъ съ дамами, безпрестанно прислуживалъ своей тётѣ и кузинамъ и старался угадывать ихъ желанія; особенно любилъ онъ свою младшую сестру Леночку.

Лена была красивая, стройная и высокая дѣвочка семи лѣтъ, когда я въ первый разъ увидѣла ее; она была выше Маши и брата своего и красивѣе ихъ обоихъ. Глазки ея, свѣтлокаріе, блестящіе, были длинны, съуживались и поднимались къ вискамъ; обыкновенно они были полузакрыты вѣками, но сквозь длинныя рѣсницы все что-то сверкало, и ротикъ ея все улыбался.

Когда Леночка родилась, маменька ея была уже очень больна и черезъ полгода умерла въ чахоткѣ. Потому ли, что это дитя напоминало Андрею Павловичу раннюю потерю его любимой жены, или Лена была очень похожа на маменьку свою, только онъ ласкалъ ее больше другихъ дѣтей, очень берегъ ее и, казалось, она была любимица его и семейства тетки, въ которомъ она воспитывалась. И точно, нѣжность, ласковость и дѣтская откровенность Лены привлекали къ ней всѣхъ. Но въ разговорахъ съ Андреемъ Павловичемъ я замѣтили, что онъ чаще упоминалъ имя Маши.

Онъ былъ счастливъ, когда говорили ему о ея достоинствахъ и однажды, когда я, разговаривая съ нимъ про свою любимицу, что случалось очень часто, сказала ему, что Маша должна получить тщательное образованіе и что она будетъ тогда замѣчательной женщиной, онъ съ большимъ жаромъ пожалъ мою руку и сказалъ, что будетъ помнить мои слова

Маша оставалась нѣсколько лѣтъ въ домѣ тётеньки и воспитывалась наравнѣ съ сестрой и братомъ; но, замѣчая ея способности, ея серьёзный образъ мыслей и страсть къ наукамъ, Андрей Павловичъ отдалъ двѣнадцатилѣтнюю Машу въ такой домъ, гдѣ оканчивали воспитаніе дѣвицы старше ея. Маша скоро опередила ихъ всѣхъ.

Я слышала потомъ отъ Андрея Павловича объ успѣхахъ моей любимицы и о ея необыкновенныхъ познаніяхъ, тогда-какъ ей не было еще и четырнадцати лѣтъ, и вспомнивъ все это теперь, съ любовью и съ отраднымъ чувствомъ думала о миломъ ребенкѣ, который такъ много обѣщалъ и такъ прекрасно развился.

Въ то самое время, когда мои воспоминанія заключились этой радостной мыслію, вошелъ Андрей Павловичъ.

Увидя веселое и спокойное лицо, съ которымъ я подала ему руку, онъ съ недоумѣніемъ поглядѣлъ на меня и сказалъ:

«Ну, я совсѣмъ обманулся въ своихъ ожиданіяхъ!»

— А что такое? Чего же вы ожидали? — спросила я.

«Да у васъ превеселое лице, а я ожидалъ и брани, и грознаго вида, " сказалъ онъ и засмѣялся.

— За-то у васъ, Андрей Павловичъ, морщинъ на лбу пропасть и видъ былъ самый плачевный, когда вы вошли въ комнату.

«Въ томъ виноваты вы и мой кучеръ» сказалъ Андрей Павловичъ. «Тарантасъ мой былъ въ кузницѣ все утро и теперь еще остался тамъ. Я напрасно ждалъ до трехъ часовъ и васъ заставилъ ждать, а потомъ вышелъ изъ терпѣнія и велѣлъ заложить свою маленькую тележку. Такъ я и пріѣхалъ къ вамъ. Не могъ же я быть веселъ, зная, что вы сидѣли тутъ съ утра и ждали меня и что вы должны сѣсть со мной въ тележку».

— Но тѣмъ лучше. Это неожиданно, а вы знаете, что всякая неожиданность имѣетъ свою прелесть. Я ѣздила въ почтовой кибиткѣ, въ весеннюю распутицу по Новгородской Губерніи, такъ отчего же мнѣ не ѣхать въ маленькой тележкѣ по прекрасному шоссе въ Ростовъ?

«Я очень понимаю, что вы, какъ женщина, много-испытавшая и снисходительная, готовы найдти хорошую сторону въ каждой вещи и въ каждомъ непріятномъ положеніи въ жизни, и увѣрите и себя, и меня, что ѣзда въ тележкѣ, когда надъ головой виситъ дождь, очень пріятна, чуть-чуть не маленькая partie de plaisir. За это я вамъ, конечно, благодаренъ. Но вотъ что объясните мнѣ — прибавилъ Андрей Павловичъ съ любопытствомъ — отчего, послѣ цѣлаго дня самаго глупаго и скучнаго ожиданія, на вашемъ лицѣ не было и слѣдовъ досады и скуки? Напротивъ, оно поразило меня своимъ пріятнымъ выраженіемъ».

— Ахъ, Боже мой! не сами ли вы сказали, что я готова найтди во всякой дурной вещи прекрасную сторону? Впрочемъ, я заплачу вамъ добромъ за зло и отвѣчу вашими же словами: въ пріятномъ выраженіи моего лица, какъ вы выразились — "вы виноваты, « отвѣчала я, кутаясь въ дорогу.

Мы вышли на крыльцо. Дождь уже шелъ, но очень мелкій. Андрей Павловичъ опять-было наморщился и серьёзно взглянулъ на кучера, который покрывалъ мои ноги какимъ-то непромокаемымъ одѣяломъ. Но я увѣрила Андрея Павловича, что мои черный капоръ и дорожный салопъ не боятся дождя и что я въ тележкѣ сижу лучше, чѣмъ сидѣла бы въ тарантасѣ.

Пара вороныхъ лошадокъ помчала легкій экипажъ; и хотя я увѣряла сперва Андрея Павловича, что мнѣ очень ловко сидѣть, но, не привыкнувъ скакать въ открытой тележкѣ, я съ трудомъ удерживалась, чтобъ не опрокинуться назадъ при какомъ-нибудь неловкомъ скачкѣ нашего экипажа.

Къ счастью, до заставы было недалеко. Мы переѣхали черезъ Котрость, рѣчку, впадающую въ Волгу въ самомъ Ярославлѣ, и увидѣли передъ собой двѣ длинныя аллеи, обсаженныя березками.

Вся Ярославская Губернія перерѣзана такими аллеями. Большія дороги, почтовыя и не-почтовыя окаймлены въ два ряда съ каждой стороны нашимъ русскимъ деревомъ, березой, и образуютъ три дороги: двѣ боковыя, узкія, для пѣшеходовъ, и среднюю, широкую для экипажей.

Сначала это нравится: кажется красиво; но послѣ дѣлается скучно ѣхать все между березками, которыя часто закрываютъ хорошенькіе виды; и только частыя деревни разнообразятъ монотонность этихъ аллеи.

Я возвращаюсь опять къ своей поѣздкѣ. Двѣ длинныя аллеи тянулись передъ нами. Аллея влѣво ведетъ въ сосѣднюю Владимірскую Губернію. Мы повернули направо и выѣхали на чудесное, гладкое ростовское шоссе. Несмотря на безпрерывные дожди, тележка наша катилась какъ по паркету, и я забыла свой страхъ опрокинуться назадъ, усѣлась какъ можно удобнѣе, натянула поля капора своего на глаза, потому-что дождь шелъ прямо въ лицо, уговорила Андрея Павловича оставить зонтикъ въ покоѣ, а вмѣсто того взять на себя трудъ разсказать мнѣ, почему его невѣстка съ племянницами и его дочери собрались на свиданье съ нимъ въ самое ненастное время, когда проселочныя дороги залиты грязью и опасны для колясокъ и каретъ.

Андрей Павловичъ, вспомнивъ о своей милой семьѣ, которая, можетъ-быть, уже ждетъ его съ нетерпѣніемъ, развеселился и разговорился. Я узнала, что въ Ростовѣ живетъ его племянница, которая выходитъ замужъ, и потому всѣ родные съѣзжаются на семейный пиръ. Онъ боялся, однакожь, что ужасная погода остановитъ пріѣздъ его дѣтей, или что дурныя дороги заставятъ ихъ пріѣхать позже назначеннаго дня. Обѣ причины его страха были очень основательны, и мнѣ самой казалось, что мы не встрѣтимъ никого въ усадьбѣ.

Но пока мы разговаривали о томъ, что такъ близко было сердцу спутника, мы не замѣтили, что дождь пересталъ, пасмурный вечеръ превратился въ темную ночь и мы проѣхали пятнадцать верстъ. Намъ оставалось только четверть дороги до деревни Андрея Павловича. Но желаніе быть скорѣе дома и встрѣтить милыхъ своихъ такъ было велико, что онъ съ нетерпѣніемъ ожидалъ поворота съ большой дороги къ его усадьбѣ. Разговоръ что-то не клеился и послѣднія пять верстъ показались намъ длиннѣе пятнадцати.

Наконецъ кучеръ ловко завернулъ направо и въ совершенной темнотѣ попалъ прямо въ огромную яму грязи и воды. Съ обѣихъ сторонъ узкаго проселка были, сколько я могла замѣтить, кочки и кустарникъ, и лошади должны были тянуть храбро впередъ, не имѣя мѣста свернуть въ сторону, чтобъ вывезти изъ грязи тележку. Конечно, она была такъ легка для пары сильныхъ лошадей, что черезъ минуту мы уже выѣхали на сухую горку и я опять начала бояться, чтобъ не потерять баланса и, по неловкости своей, не очутиться подъ тележкой.

Со страхомъ представляла я себѣ тяжелую и огромную коляску, которая должна была проѣхать это вязкое мѣсто за нѣсколько часовъ до насъ, а можетъ-быть и позже насъ, въ такую же темную ночь, представляла и безпокойство, и нетерпѣніе маленькихъ путешественниковъ, еслибъ съ ними что случилось въ полуверстѣ отъ роднаго дома.

Но въ ту же минуту Андрей Павловичъ схватилъ меня за руку и радостно проговорилъ: „Смотрите!“

И точно, я увидѣла множество огней, выходящихъ какъ-будто изъ земли: мы ѣхали тогда по возвышенію, а домъ стоялъ въ лощинѣ; онъ былъ ярко освѣщенъ, и мнѣ казалось, что мы были уже подлѣ него.

„Насъ ждутъ!“ сказалъ Андрей Павловичъ: „и въ домѣ гости!“

Мнѣ сдѣлалось веселѣе, когда я увѣрилась, что Андрей Павловичъ встрѣтитъ своихъ дѣтей и что я тоже ихъ увижу. Въ ожиданіи скораго свиданья, я забыла свой страхъ, пока мы ѣхали еще съ полверсты ужаснѣйшей дорогой, спускались въ оврагъ и едва не сломали плетня, въѣзжая въ деревню.

Но все кончилось благополучно. У подъѣзда меня вытащили изъ тележки, и пока я взбиралась на крыльцо, множество молоденькихъ голосковъ закидали нѣжными привѣтствіями моего спутника, и дѣтскія ручки обвивали его шею. Онъ едва могъ освободиться, чтобъ снять съ себя дорожное платье,

Крикъ, смѣхъ, вопросы безъ отвѣтовъ, рѣчи безъ связи, не умолкали нѣсколько минутъ.

„Милая бабушка!“ говорила мнѣ Маша, цалуя меня, „какъ я рада, что вижу васъ!“

Дѣти называли меня бабушкой, сперва въшутку, а потомъ это названіе осталось за мной.

„А я еще больше рада, моя крошка“, сказала я ей, разглядывая ее. „Но пора перестать величать тебя крошкой: ты выросла и похорошѣла, Маша; сверхъ того, ты ужасно ученая дѣвица, маленькій синій чулокъ., какъ я слышу!“ Маша улыбнулась на мои похвалы, какъ улыбаются дѣти, когда ихъ хвалятъ, и мнѣ понравилось, что она не показала притворно-скромнаго вида, съ которымъ слушаютъ иныя дѣвицы неумѣстныя похвалы, сказанныя имъ въ лицо, и подъ которымъ прячется часто столько гордости и самоувѣренности.

Но улыбнувшись, какъ довольное дитя, Маша покачала головой, какъ взрослая разумница и сказала голосомъ учительницы, дѣлающей выговоръ:

„Зачѣмъ вы хвалите меня въ глаза?“

— Зачѣмъ, душечка, что эти похвалы тебѣ не повредятъ, и затѣмъ еще, что похорошѣть не значитъ быть красавицей; а заслужить названіе синяго чулка не значитъ быть умнѣе и ученѣе всѣхъ. Но ты и безъ меня понимаешь это».

«А развѣ я была такъ дурна прежде, бабушка?» спросила меня Маша.

Чтобъ наказать маленькую умницу за ея нравоученіе мнѣ, я отвѣтила ей:

— Да, моя крошка, ты была предурна собою!

«Какъ хорошо, что я этого не знала тогда!» сказала Маша со вздохомъ.

— А если бы?.. съ любопытствомъ спросила я ее.

«Да вотъ, если бы я теперь была увѣрена, что я глупа, т. е. глупѣе многихъ другихъ, такъ-что это всѣмъ замѣтно, какъ замѣтно для всѣхъ очень дурное лицо, на которое смотрятъ или съ сожалѣніемъ, или съ отвращеніемъ, то я, кажется, не пережила бы долго этого…»

Я остановила ее.

— Еслибъ ты была такъ глупа, что на тебя смотрѣли бы всѣ, какъ на дурочку, то была бы совершенно спокойна — будь увѣрена въ этомъ. Ты и не воображала бы, что тебя считаютъ дурой. Потомъ: если бы ты была такъ дурна, что обращала бы на себя взоры всѣхъ, то привыкла бы къ своему безобразію еще въ дѣтствѣ, когда самолюбіе и чувствительность не развиты еще такъ сильно. Но во всякомъ случаѣ, какъ бы дурна ты ни была, вѣрно, никто не глядѣлъ бы на тебя, ни съ сожалѣніемъ, ни съ отвращеніемъ, а любилъ бы смотрѣть на умное и доброе выраженіе твоего лица, которымъ Господь, по благости Своей, наградилъ тебя, не давши тебѣ того безобразія, которое пугаетъ тебя такъ, что ты готова лечь въ могилу.

«Вы прекрасно объяснили мнѣ, бабушка, что всякое горе имѣетъ свое утѣшеніе и всякое зло — свою добрую сторону», сказала Маша очень серьёзно: «но все-таки я очень рада, что я не уродъ и не дура. Какъ велико было бы несчастіе папеньки, еслибъ у него была такая дочь!»

Опять я услышала въ этомъ невольномъ восклицаніи мою милую Машу, которой первая и единственная мысль была объ отцѣ. Зная ея прямодушіе, я увѣрена была, что она этими словами не хотѣла прикрыть и оправдать то, что высказала очень рѣзко. Однако я сказала ей:

— Скажи мнѣ, Маша, откуда это страшное самолюбіе, этотъ смѣшной страхъ къ недостаткамъ? Я считала тебя разсудительнѣе.

«О, я желала бы быть совершенною! — сказала Маша, съ большой живостью, схвативъ меня за обѣ руки — „Тогда я знала бы, что мой папа счастливый отецъ, и пока онъ живъ, я была бы его радостью, его счастьемъ, однимъ словомъ: всѣмъ, всѣмъ для моего папа!“

Сѣрые глаза Маши, всегда задумчивые и спокойные, вдругъ заблистали какими-то искрами и потомъ сдѣлались влажны.

Въ эту минуту я увидѣла, что Маша уже не дитя, которое за пять лѣтъ танцовала русскую, но и тогда уже думала свою думу. Молодая головка моей Маши кипѣла уже юношескими восторгами, замыслами высокими, прекрасными, благородными, но часто несбыточными и безполезными въ обыкновенной жизни.

Маша убѣжала, закрывъ личико руками, какъ-будто испугалась своего увлеченія.

Весь этотъ разговоръ происходилъ въ маленькой боковой комнатѣ, куда утащили меня дѣти послѣ первыхъ привѣтствій, чтобъ я могла снять съ себя дорожное платье. Оставшись одна, я поторопилась переодѣться, но маленькій Вася, двоюродный братъ Маши, предупредилъ меня:

„Золотая бабушка!“ закричалъ онъ, вбѣгая ко мнѣ, „маменька зоветъ васъ пить чай.“

Андрей Павловичъ сидѣлъ уже за круглымъ столомъ, въ залѣ, подлѣ своей невѣстки, которая разливала чай и слушала его разсказъ о неудачахъ его въ тотъ день, о его нетерпѣніи быть въ деревнѣ и о страхѣ не встрѣтить здѣсь никого.

Ольга, старшая племянница Андрея Павловича, дѣвица лѣтъ восемнадцати, подала мнѣ чашку чая, придвинула ко мнѣ мое любимое варенье и жаловалась дядѣ, что Маша заставила меня забыть ихъ всѣхъ.

Пока Андрей Павловичъ разговаривалъ съ Катериной Ивановной, невѣсткой своей, голоса затихли; по какъ только онъ замолчалъ, закурилъ погасшую трубку и вспомнилъ о своемъ стаканѣ чая, всѣ опять защебетали, засмѣялись, заспорили. Лена утверждала, что дождь шелъ справа, потому-что она сидѣла на правой сторонѣ въ коляскѣ и вся правая сторона салопа ея была мокра. Вася не вѣрилъ этому, потому-что дождь попадалъ ему на лѣвую щечку, и долго спорилъ бы еще, еслибъ Варенька, вторая его сестра, не напомнила ему, что онъ сидѣлъ на заднемъ мѣстѣ, между мамашей и Олей, а Лена насупротивъ его, на переднемъ мѣстѣ коляски, и потому дождь мочилъ и его лѣвую щеку и Леночкину правую сторону. Вася подумалъ нѣсколько секундъ и сказалъ: „Вѣдь ты говорись правду, Варенька!“

Всѣ засмѣялись его справедливому рѣшенью, но Вася не обидѣлся. Его черные глазки блистали отъ удовольствія и онъ захохоталъ громче всѣхъ.

Андрей Павловичъ заставилъ всѣхъ замолчать своимъ вопросомъ:

„Что же вы еще ничего не разсказали мнѣ о томъ, что случилось съ вами послѣ вашего письма ко мнѣ?“

— Ничего не могло случиться съ нами, дяденька, въ одну недѣлю — сказала вострушка Варя, — пока Маши не было, мы все ждали ея, готовили себѣ чудесные наряды къ свадьбѣ, учились…

„И очень дурно, дяденька!“ замѣтила Ольга, которая давала уроки меньшимъ дѣтямъ.

— Ты вѣчно бранишь насъ, Оля — подхватила Варенька. — Потомъ, дяденька, потомъ мы дождалось Маши, все слушали, что она намъ разсказывала, показывали ей тетради, и Маша похвалила насъ. Вѣдь такъ, Лена?…»

Лена и Вася кивнули головками, посмотрѣли на Машу и спросили: «Вѣдь такъ, Маша?…»

Но, къ общему изумленію дѣтскому, Маша ни слова не отвѣчала.

Дѣти сконфузились и притихли. Я взглянула на Машу: она мѣшала ложечкой давноналитый чай, а въ другой рукѣ, которая лежала на колѣняхъ, мяла свернутую бумажку. Маша и не слыхала, о чемъ ее спрашивали дѣти.

Ольга толкнула Машу: «Что съ тобой? О чемъ задумалась опять, Marie?»

Маша подняла свои глазки на кузину и сказала:

«Разскажи папа про больную Клавденьку.

— Что же ты сама не разскажешь?

— Нѣтъ, моя очередь послѣ.

Андреи Павловичъ, сидѣвшій подлѣ Маши, вслушался въ разговоръ ихъ и спросилъ:

„Что это за больная Клавденька.?“

— Это приключеніе въ дорогѣ, mon oncle, сказала Ольга — и очень печальная исторія!

„Да у васъ и приключенія были въ дорогѣ!“ воскликнулъ Андрей Павловичъ. „А я только-что хотѣлъ просить васъ, старшихъ, чтобъ вы, по примѣру Васи и Лены, позволили мнѣ услышать и ваши дорожныя наблюденія.“

Катерина Ивановна, которая до-сихъ-поръ, не вмѣшивалась въ разговоръ дѣтей, положила свое вязанье и сказала:

„Да, братецъ, нынѣшняя дорога оставила во мнѣ очень непріятное впечатлѣніе.“

— Что это такое: впечатлѣніе, Маша? — спросилъ живо Вася, уставивъ на нее свои блестящіе глазки.

„Впечатлѣніе значитъ радостное или печальное чувство, которое остается въ насъ послѣ того, что случилось съ нами или съ другими, и что мы сами видѣли или о чемъ слышали.“

— А, а, вотъ что! — сказалъ Вася протяжно и раздумывая. — Такъ я вамъ скажу, дяденька, что у меня теперь очень пріятное впечатлѣніе послѣ дороги.»

«Какое же?» спросили всѣ съ любопытствомъ.

— Намъ попадалось много бабъ и мужиковъ, которые несли свои лапти и сапоги въ рукахъ, или на палкѣ, а сами шли по лужамъ босые. Вотъ я и замѣтилъ, что они всѣ очень гадко держали ноги свои, точно лапки гусиныя. Теперь я знаю, что не я одинъ ставлю ноги нехорошо. А ты, Оля, сердишься, когда я танцую французскую кадриль! Выучусь, такъ буду чудесно держать ноги.

«Ахъ Вася! Вася! какой онъ дурачокъ!» сказали сестры и кузины.

— Я, напротивъ, очень доволенъ Васей, — перебилъ Андрей Павловичъ. Вотъ онъ разсказалъ мнѣ уже второе свое наблюденіе въ дорогѣ, и я, по-крайней-мѣрѣ, знаю, чѣмъ его головка была занята. А отъ васъ всѣхъ я, кажется, ничего не узнаю."

Ольга посмотрѣла на свою мать вопросительно. Катерина Ивановна кивнула ей головой и Ольга оборотилась къ дядѣ:

«Непріятное впечатлѣніе, mon oncle, мы вынесли изъ дома нашей кузины, Москвиной, маменькиной племянницы. Она живетъ немного въ сторонѣ отъ нашей дороги сюда, но какъ мы не были у нея болѣе года и выѣхали изъ дома днемъ раньше, то maman и вздумала дать отдохнуть малюткамъ отъ дурной дороги и повидаться съ кузиной Лизой. Мы не застали ея дома: она съ мужемъ была на чьихъ-то именинахъ, въ сосѣдствѣ, и хотѣла тамъ ночевать.

Насъ встрѣтила вся прислуга съ какими-то длинными, невеселыми лицами и всѣ говорили вполголоса, какъ-то таинственно. Потомъ пошли въ дѣтскую половину, доложить маленькому баргіну о пріѣздѣ гостей. Этотъ маленькій баринъ, дяденька, сынъ Лизы, шалунъ семи лѣтъ и такой несносный ребенокъ, что мы были очень рады, когда намъ сказали, что «маленькій баринъ изволитъ уже почивать». Было уже девять часовъ вечера, намъ приготовили на-скоро ужинъ и сдѣлали постели для гостей въ отдѣленіи, которое выходитъ на одинъ коридоръ съ дѣтской половиной.

Кузина Лиза, два года тому, взяла къ себѣ, изъ Москвы, маленькую сироту, дальнюю родственницу мужа ея. Ее зовутъ Клаведнькой. Она двумя годами старше Вани, но очень слаба и мала ростомъ. Ваня совершенный господинъ надъ ней, и эта бѣдняжка такъ боится его, что готова все сдѣлать, что онъ велитъ. Говорятъ, будто ей очень достается отъ него, а няня не смѣетъ говорить объ этомъ кузинѣ, потому-что она любитъ 3 сынка своего безумно и позволяетъ ему все дѣлать.

Мамаша, узнавъ, что Ваня «изволитъ почивать», спросила, гдѣ Клавденька и можетъ ли она выйти, если еще не спитъ? Няня, которая пришла къ намъ съ докладомъ о своемъ баринѣ, точно будто вдругъ подавилась чѣмъ-то: на-силу мы поняли отъ нея, что Клавденька больна, лежитъ въ жару. Маменька испугалась и не велѣла намъ входить въ дѣтскія комнаты, думая, что у Клавдиньки какая-нибудь дѣтская болѣзнь, отъ которой могутъ заразиться и наши дѣти. Няня, которая очень хорошо знала, что болѣзнь другаго рода, не вывела маменьки изъ заблужденія и, кажется, очень была рада, что къ больной никто не войдетъ.

Но когда мы раздѣвались, дѣвушка наша сказала мамашѣ и мнѣ тихонько, что Клавденька больна отъ испуга. Негодный Ваня бросилъ въ нее обломкомъ фарфоровой игрушки и сдѣлалъ ей большую царапину на шеѣ, а больше всего такъ испугалъ ее, что она вдругъ заболѣла и начала къ вечеру бредить. Когда всѣ дѣти улеглись, маменька и я пошли къ больной. Она точно вся горѣла и бредила, однако спала. Шейка у ней была повязана большой косынкой. Дѣвушка, приставленная ходить за Клавденькой, дремала на полу, а няня Ванина, услышавъ, что мы вошли къ больной, сейчасъ пришла къ намъ. Мамаша велѣла ей принести уксусу и горчицы, положила Клавденькѣ на ноги горчичники, а къ головѣ привязала платокъ, обмоченный въ уксусѣ. Бѣдняжка во снѣ вся дрожала, пальчики ея такъ и прыгали. Маменька хотѣла посмотрѣть царапину на шеѣ, но няня увѣрила насъ, что положила на больное мѣсто тряпочку съ деревяннымъ масломъ, и что все это пройдетъ, когда Клавденька выспится.

Было уже за полночь, когда мы вышли изъ Клавдепькиной комнаты и, усталые отъ дороги, мы крѣпко уснули, не слышали больше ничего и не узнали бы ничего, еслибъ одна маленькая особа, довольно любопытная и жалостливая, не была счастливѣе насъ. Она добилась правды и ей обязана будетъ Клавденька, можетъ быть, жизнью.

«Кто же эта маленькая любопытная?» спросилъ Андрей Павловичъ, осматриваясь вокругъ себя. Однакожь глаза его невольно остановились на Машѣ и голосъ его былъ необыкновенно ласковъ.

«Это вы узнаете послѣ, mon oncle. Теперь скажу вамъ, что когда я проснулась, мамаша уже не спала и подлѣ ея кровати стояла эта маленькая особа и просила у мамаши извиненія, что распорядилась ея именемъ, не смѣя будить ее, и что пріѣхалъ изъ города докторъ, за которымъ она послала ночью, потому-что Клавденька умираетъ. Въ это же время она вынула свой кошелекъ и взяла изъ него всѣ деньги, кажется, пять рублей серебромъ, которыя она завернула въ бумажку и просила позволенія у мамаши отдать ихъ доктору за визитъ.»

— А такъ-какъ эта маленькая распорядительница послала за докторомъ безъ меня, то я и согласилась, чтобъ она отдала ему собственныя свои деньги — сказала Катерина Ивановна.

Ольга продолжала: «Докторъ оставался до 12 часовъ, и при немъ привезли лекарство, которое онъ давалъ ей нѣсколько разъ при себѣ. Бѣдняжка была очень опасна, но втиранія и ванны, которая употреблены были еще до привезеннаго лекарства, немножко смягчили болѣзнь, и докторъ, уѣзжая вмѣстѣ съ нами, далъ мамашѣ обѣщаніе непремѣнно быть на другой день у больной и надѣялся на ея выздоровленіе. Онъ сказалъ, что у нея воспаленіе въ мозгу отъ простуды и отъ испуга. Вмѣсто царапины, онъ нашелъ порядочную рану на шеѣ; рана эта не была обмыта и была воспалена. Маменька, желая успокоить и себя и насъ, оставила тамъ повара нашего, котораго мы везли съ собой на свадьбу, и дала ему денегъ нанять подводу, чтобъ пріѣхать сюда завтра послѣ визита доктора, который увѣдомитъ мамашу запиской о состояніи Клавденьки. Такъ-какъ мы боялись опоздать сюда по такой ужасной дорогѣ, то и выѣхали въ первомъ часу, не дождавшись кузины Лизы, которая, вѣрно, очень удивится, а можетъ быть и разсердится, когда, пріѣхавъ домой, узнаетъ, что гости безъ нея распоряжались какъ хозяева. Чтобъ предупредить всѣ непріятности, которыя могли имѣть черезъ это ея люди, мамаша оставила ей письмо, въ которомъ объяснила ей все, что случилось до нашего пріѣзда и что было при насъ.»

— Едва ли Лиза будетъ довольна моимъ письмомъ, сказала Катерина Ивановна, — и я прошу Бога, чтобъ несчастное баловство ея не стоило жизни человѣческой и чтобъ этотъ случай былъ ей полезнымъ урокомъ на будущее время.

«Бѣдная Клавденька!» сказалъ, вздохнувъ, Андрей Павловичъ, «какъ несчастна она, что у нея нѣтъ ни отца, ни матери. Но Господь сжалится надъ ея страданіями и, если Ему угодно будетъ продлить ея жизнь, то Онъ вѣрно пошлетъ ей лучшую участь. Неправда ли, моя Маша?»

И Андрей Павловичъ взглянулъ съ улыбкой на дочь свою, притянулъ ея головку ближе къ себѣ и нѣжно поцаловалъ ее въ лобъ.

«Вы думаете, папаша?»

— Вѣрю, дитя мое! Но какая же была настоящая причина внезапной болѣзни Клавдиньки?

«Машина очередь теперь», сказала Ольга.

Я приготовилась-было слушать окончаніе печальной исторіи, но Машута, отъ сильнаго душевнаго волненія, отъ усталости и безсонной ночи, такъ поблѣднѣла, что испугала насъ всѣхъ. Однако она увѣрила тётю и папеньку, что если ей позволятъ сейчасъ лечь спать, то завтра она будетъ совершенно здорова и вечеромъ надѣется танцовать больше всѣхъ на дѣвичникѣ у кузины своей.

Я вызвалась уложить въ постель мою бѣдную внучку. Ложась спать, Маша обѣщала мнѣ разсказать на другой день всѣ подробности, касающіяся до Клавденьки.

Варенька, Лена и Вася, вставъ изъ-за чайнаго стола, вздумали танцовать. Ольга, вмѣсто того, чтобъ сѣсть за фортепьяно должна была дополнить вторую пару для французской кадрили, а Андрей Павловичъ взялся быть музыкантомъ и играть на гитарѣ какую-то пѣсню, подъ звуки которой дѣти протанцовали всѣ пять фигуръ.

Вася премило передразнивалъ мужиковъ и бабъ, шагающихъ по грязи и лужамъ Маленькій плутишка хотѣлъ этой шуткой прикрыть собственный свой недостатокъ, потому-что его правая нога очень была похожа на гусиную лапку и никакъ не хотѣла вывернуться направо.

Въ одиннадцать часовъ мы всѣ разошлись по нашимъ спальнямъ…

Я такъ устала въ этотъ разнообразный своими впечатлѣніями день, что сейчасъ же легла, оставивъ свой журналъ до утра.

По обыкновенію своему, я проснулась около семи часовъ и сѣла писать. Въ всемъ домѣ была еще тишина. Мнѣ сказала дѣвушка, что всталъ только баринъ и старшая барышня. Я подъ этимъ именемъ разумѣла Ольгу; вышло, что это была Маша. Въ восемь часовъ она вошла ко мнѣ съ маленькимъ румянцемъ на щекахъ и съ глазами, которые, кажется, только-что плакали, но плакали не отъ горя, потому — что лицо ея было оживлено и Маша улыбалась.

«Я вамъ не мѣшаю, голубчикъ-бабушка?» спросила она, положивъ свою головку мнѣ на плечо и заглядывая мнѣ въ глаза.

Я бросила перо, отодвинула свои бумаги и взяла Машу, какъ ребенка, на колѣни.

«Ну, что, моя крошка, угомонилась ли теперь твоя головка и легче ли у тебя на сердцѣ, когда ты подѣлилась съ папенькой тѣмъ, что тревожило тебя?

— А вы почему знаете, что я уже говорила съ папашей?

«Очень трудно это угадать! Съ какой стати встала ты въ шесть часовъ, или еще раньше, когда весь домъ спалъ, и только одинъ папа твой, по обыкновенію своему, всталъ?