Легенда о кислых водах (Дружинин) — ДО

ЛЕГЕНДА О КИСЛЫХЪ ВОДАХЪ.

(Посвящается доброму другу и товарищу Дмитрію Васильевичу Григоровичу.)

I.

Много лѣтъ тому назадъ, когда еще живописныя окрестности кавказскихъ минеральныхъ источниковъ считались краемъ безпокойнымъ и опаснымъ для путешественниковъ, въ казачью станицу Есентуки, извѣстную своими щелочными ключами, въѣхалъ весьма красивый молодой человѣкъ лѣтъ двадцати-трехъ, по одеждѣ, посадкѣ и вооруженію совершенно похожій на кабардинца. Бѣлая черкеска всадника казалась сѣрою отъ покрывавшей ее пыли, отъ пыли же загорѣлое лицо юноши имѣло видъ необыкновенно суровый, а небольшіе усы его, формою и цвѣтомъ напоминавшіе классическую moustache blonde древнихъ рыцарей, казались густыми и щетинистыми. На серединѣ дороги, около почтоваго домика, утомленная горская лошадь закачалась, понурила голову и остановилась, а самъ ѣздокъ воспользовался минутой отдыха, чтобъ перевести духъ, снять мѣховую шапку съ разгорѣвшейся головы и любопытнымъ взглядомъ окинуть унылую степную станицу, въ этотъ часъ, отъ близости горъ и мягкаго вечерняго освѣщенія, казавшуюся мѣстомъ особенно милымъ и какъ будто похожимъ на пейзажи Швейцаріи. Солнце давно уже закатилось, но до красна разгорѣвшееся небо еще не меркло, а узорчатые скаты трехъ-главой горы Бештау кое-гдѣ еще были изукрашены яркими пурпуровыми отблесками.

Въ воздухѣ было такъ тихо, что пыль, поднятая всадникомъ, не ложась на дорогу, длинною лентою стояла надъ частью ея поверхности, даже за тыномъ и воротами, даже еще далеко по пути къ Горячеводской станицѣ и Пятигорску. Завалинки около казачьихъ домовъ были заняты воинами и казачками, спѣшившими отдохнуть отъ зноя, между тѣмъ какъ зеленое или скорѣе бурое, сожженное солнцемъ пространство въ видѣ лужка, близъ дороги, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ теперь разведенъ красивый садъ и поставлена каменная галлерея, занималось нѣсколькими десятками временныхъ посѣтителей, которымъ злая судьба судила скучать и пить щелочную воду на половинѣ дороги между шумнымъ собраніемъ пятигорскихъ гостей и романической долиною Кисловодскою. Къ кучкѣ этихъ послѣднихъ съ усиліемъ подъѣхалъ поближе нашъ молодой всадникъ и, пристально въ нее всматриваясь, началъ въ ней искать кого-то, между тѣмъ какъ остальныя партіи больныхъ и здоровыхъ гостей есентуцкихъ поспѣшили подойти поближе, будто желая поскорѣй посмотрѣть на новое лицо и скорѣе дать ему на себя насмотрѣться.

Въ одно съ нимъ время изъ ближайшей мазанки вышелъ довольно угрюмаго вида человѣчекъ съ преогромною головою, въ сѣромъ сюртукѣ, офицерской фуражкѣ и широкихъ шараварахъ съ кистями.

— Барсуковъ, сказалъ, подавая ему руку, пріѣзжій всадникъ въ кабардинской одеждѣ: — нельзя ли, Бога ради, телѣгу? нѣтъ телѣги — хоть какую нибудь чертопхайку? Я вторыя сутки не схожу съ лошади. Нѣтъ чертопхайки — дай другую лошадь!

— На кислыя? лѣниво спросилъ Барсуковъ, играя поданною ему рукой и въ тоже время поднимая свои маленькіе, но крайне насмѣшливые глаза на запыленное лицо своего пріятеля.

— Вѣдь я же писалъ тебѣ изъ отряда! вскричалъ пріѣзжій съ нетерпѣніемъ, которое человѣкъ можетъ испытывать только въ самыя порывистыя времена первой молодости.

— Нельзя, улыбаясь сказалъ человѣчекъ, поддѣлываясь, вѣроятно, подъ голосъ кого нибудь изъ знакомыхъ товарищей, болѣе извѣстныхъ своей осторожностью, чѣмъ смѣлостью: — нельзя и никакъ нельзя. Приказомъ отъ тринадцатаго мая подтверждено, чтобъ не ѣздить ночью между окрестностями минеральныхъ водъ. Завтра утромъ больные имѣютъ отправиться къ Кисловодску караваномъ, подъ прикрытіемъ изъ законнаго числа линейныхъ казаковъ. Ночуй у меня, прибавилъ онъ уже своимъ голосомъ: — оставайся въ Есентукахъ: развѣ здѣсь нѣтъ дамъ и игроковъ? Наша родина, другъ мой Саша, вездѣ, гдѣ есть хоть капля минеральной воды!

— Я сегодня буду на кислыхъ, сказалъ молодой человѣкъ съ тѣмъ тихимъ упрямствомъ, противъ котораго безсильны всѣ убѣжденія.

— Зачѣмъ тебѣ въ Кисловодскъ? Ѣхать въ такую ночь по ущелью! Что тебѣ дѣлать въ Кисловодскѣ въ глухую ночь?

— Выпить стаканъ нарзана, сухо отвѣтилъ юноша.

И онъ слѣзъ съ лошадки, которая совершенно раскиснувъ вслѣдствіе минуты отдыха, понурила голову и машинально стала щипать полынь по дорогѣ.

— Я тебѣ не совѣтую пить нарзанъ по ночамъ, холодно сказалъ Барсуковъ, въ то же время ослабляя подпругу у бѣднаго животнаго: — потому не совѣтую, что всѣ тебя знаютъ, и если ты сейчасъ поскачешь какъ бѣшеный, предмету нашей рыцарской страсти не будетъ житья отъ сплетенъ!

— Давай лошадь, сплетникъ! давай лошадь, болтунъ, проклятая водяная газета! закричалъ молодой человѣкъ, и смѣясь, и сердясь, и грозя Барсукову. — Если ты сталъ жидомъ и жалѣешь такой дряни, укажи по крайней мѣрѣ, гдѣ почта или казачьи лошади!

Должно быть въ его голубыхъ глазахъ, свѣтлыхъ и добрыхъ, какъ глаза маленькаго мальчика, таилась какая-то особенная сила убѣжденія. Барсуковъ, подумавъ еще съ минуту, закричалъ деньщику, болтавшему на ближайшей завалинкѣ съ молодой казачкой:

— Осѣдлай лошадь, что выиграна у майора!

Не успѣлъ путешественникъ улыбнуться и кивнуть головой въ знакъ признательности, какъ уже увидѣлъ себя въ кругу цѣлой толпы, составленной изъ знакомыхъ ему, а еще болѣе незнакомыхъ жителей и гостей станицы. Въ старое время всѣ больные, отправляемые медиками на щелочныя воды, начинали курсъ своего леченія тѣмъ, что съ первыхъ дней своего переселенія въ Есентуки, поддавались духу сплетни и любопытства самаго необузданнаго. Однообразная жизнь, затруднительность поѣздокъ по окрестностямъ, доходившая до того, что каждое передвиженіе отъ сѣрныхъ водъ къ желѣзнымъ и отъ щелочныхъ къ кислымъ совершалось не иначе, какъ массами больныхъ, при отрядѣ казаковъ и пѣхоты, крайне содѣйствовало развитію скуки и слѣдовательно всѣхъ золъ, имѣющихъ праздность своей матерью. Неизвѣстно, какъ это дѣлалось, но каждый посѣтитель Есентуковъ зналъ всѣ происшествія въ Пятигорскѣ, Желѣзноводскѣ и Кисловодскѣ, зналъ ихъ до малѣйшей подробности, прибавляя къ событіямъ, дѣйствительно случившимся, нѣчто въ родѣ собственно ему принадлежащей эпопеи, несомнѣнно доказывающей живительное дѣйствіе кавказскаго климата на фантазію человѣка. Находились даже на водахъ молодцы, умѣвшіе за нѣсколько недѣль предсказывать какія семейства имѣютъ явиться въ Пятигорскъ для леченія, много ли въ этихъ семействахъ женщинъ и даже какого вида эти женщины. И слухи оказывались довольно вѣрными, только за исключеніемъ свѣдѣній о состояніи и количествѣ приданаго ожидаемыхъ невѣстъ; тутъ извѣстія спутывались, десятки душъ увеличивались вдесятеро и жалкіе капиталы превращались въ фондъ самый заманчивый. Изъ числа дамъ, проживающихъ для леченія на водахъ, сплетники обыкновенно выбирали двухъ или трехъ самыхъ хорошенькихъ и слѣдили за ними неотступно, перетолковывая по своему каждый ихъ шагъ, заботясь о ихъ сердечныхъ дѣлахъ конечно болѣе, нежели иной нѣмецкій любитель политики заботится о судьбахъ Испаніи или Португаліи. Даже всѣ нестарые мужчины, особенно столичные, или извѣстные чѣмъ нибудь на Кавказѣ, подвергались тому же наблюденію, и потому намъ будетъ понятна причина, по которой есентуцкіе больные поспѣшили окружить молодаго всадника, носившаго имя, начинавшее пріобрѣтать извѣстность и часто упоминаться въ разсказахъ объ экспедиціяхъ за послѣдніе два года. Въ числѣ праздной компаніи, вкушавшей вечернюю прохладу на выгорѣвшей отъ солнца полянѣ, подъ высокими тополями, нашлись люди, лично знавшіе Оленинскаго и служившіе съ нимъ вмѣстѣ. Они подошли первые, а за ними потянулась и вся ватага, торопясь посмотрѣть на юношу, о которомъ, какъ мы скоро увидимъ, довольно много говорилось на водахъ въ послѣднее время.

Компанія, окружившая молодаго всадника, безъ сомнѣнія, могла бы плѣнить собой всякаго любителя живописныхъ группъ. Общій характеръ ея былъ пестрый и воинственный.

Замѣчательнымъ въ ней могло назваться то, что въ ея числѣ особы гражданскаго званія, по всей вѣроятности никогда не нюхавшіе пороха, походили на суровыхъ и неукротимыхъ сыновъ Марса, между тѣмъ, какъ кое-гдѣ мелькавшіе въ толпѣ настоящіе кавказскіе воины имѣли видъ туристовъ тихихъ, скромныхъ вѣжливыхъ и даже застѣнчивыхъ. Эти послѣдній не носили при себѣ никакого оружія (между ними были щеголи, небравшіе оружія даже въ походъ), но за то гости, пріѣхавшіе «изъ Россіи» лечиться и любоваться горами, поражали какъ своимъ грознымъ видомъ, такъ и великимъ запасомъ плохихъ шашекъ, кинжаловъ и пистолетовъ, на нихъ навѣшанныхъ. Неопытный посѣтитель, конечно, не преминулъ бы принять этихъ величавыхъ путниковъ за истинныхъ героевъ Кавказа, — что, нужно признаться, имъ бы очень польстило. Въ заднихъ рядахъ группы мелькали лица двухъ скромныхъ молодыхъ медиковъ, трехъ заѣзжихъ игроковъ и еще нѣсколько чисто водяныхъ посѣтителей, по всей вѣроятности даже незнавшихъ о томъ, откуда они пріѣхали, зачѣмъ проживаютъ въ станицѣ и отъ какихъ недуговъ пользуются щелочными ваннами.

Въ ожиданіи коня завязался общій разговоръ или скорѣе бесѣда молодого человѣка съ цѣлымъ хоромъ есентуцкихъ посѣтителей, — бесѣда очень сухая со стороны Оленинскаго и очень оживленная со стороны хора. Одни гости совѣтовали пріѣзжему подождать утра, говоря, что еще третьяго дня двухъ казаковъ подстрѣлили около брода, другіе предлагали составить партію, а кто даже и подсмѣивался безъ церемоніи надъ странной прихотью незнакомца пить нарзанъ посреди ночи. Но каково же было удивленіе нашего всадника, когда онъ изъ устъ людей никогда имъ невиданныхъ услыхалъ сперва темные намеки, а потомъ открытыя разглагольствованія о причинѣ своей опасной поѣздки, объ отрядѣ, изъ котораго онъ пріѣхалъ, о романической встрѣчѣ двухъ сердецъ, разрозненныхъ на холодномъ сѣверѣ и имѣющихъ встрѣтиться въ виду кавказскихъ горъ, наконецъ даже о томъ, что одна особа, слывущая подъ именемъ «кисловодской розы» плачетъ и тоскуетъ подъ властію «свирѣпаго восточнаго человѣка»! Какъ ни былъ, повидимому, добръ и молодъ Оленинскій, какъ ни утомила его верховая ѣзда по іюньскому зною, но при здѣсь приведенныхъ замѣткахъ румянецъ выступилъ на его щекахъ и глаза разгорѣлись не совсѣмъ ласковымъ образомъ. Отвѣты его стали грубѣе, короче и онъ уже успѣлъ съ самонадѣянной смѣлостью молодости два раза обвести гнѣвнымъ взглядомъ столпившихся сплетниковъ, когда, къ счастію для него, деньщикь Барсукова явился на дорогѣ съ стройной вороною лошадью, нѣсколько превышавшей своимъ ростомъ ростъ обыкновенныхъ горскихъ лошадокъ, но сходною съ ними но необыкновенно лукавому взгляду и тонкости жилистыхъ ногъ. Въ послѣдній разъ окинувши глазами толпу больныхъ и будто въ послѣдній разъ изыскивая на кого бы изъ нихъ обрушить свое справедливое негодованіе, Оленинскій не встрѣтилъ ничего особенно непріязненнаго, или по крайней мѣрѣ годнаго для придирки. Небо все темнѣло и темнѣло, будто напоминая о вредѣ медленности, а потому нашъ молодой наѣздникъ, сухо поклонясь компаніи, прыгнулъ въ сѣдло, подобралъ поводья, и только выжидалъ Барсукова, чтобъ поблагодарить его и отправиться.

Въ эту минуту ему представился хорошій случай проучить сплетниковъ. Двое недавно прибывшихъ больныхъ, повидимому предполагавшихъ, что на Кавказѣ не обходится дня безъ убійствъ и нечаянныхъ нападеній, съ важнымъ видомъ спросили молодого человѣка объ отрядныхъ новостяхъ и наконецъ о томъ, во какому случаю сотня — скихъ казаковъ недавно прошла чрезъ станицу, направляясь къ Кисловодску?

— Неужели же вы здѣсь ничего но знаете? спросилъ Оленинскій съ такимъ изумленнымъ видомъ, что всѣ слушатели, кромѣ военныхъ конечно, почувствовали какое-то странное сжиманіе сердца. — Увидавъ васъ толпой и съ оружіемъ, я думалъ, что вы уже…

— Что такое, что такое? раздалось со всѣхъ сторонъ, а нѣкоторые изъ больныхъ бросились заграждать дорогу всаднику, чтобъ онъ не уѣхалъ прочь, оставивши публику въ томительномъ ожиданіи.

— Сами увидите завтра! вскричалъ Оленинскій, ловко направляя коня вскачь, мимо церкви, къ сторонѣ противоположныхъ воротъ станицы.

Еслибъ нашъ молодой пріятель явился раненымъ и сообщилъ о взятіи Пятигорска, о возмущеніи всѣхъ кабардинскихъ и карачаевскихъ племенъ, онъ навелъ бы на публику ужасъ, но не поразилъ бы ее тѣмъ невыразимымъ мученіемъ неизвѣстности, которое послѣдовало за его угрюмымъ, загадочнымъ восклицаніемъ. По случаю зноя, съ самаго утра доходившаго до сорока градусовъ, черезъ Есентуки во весь этотъ день не проѣхало ни одного человѣка, — обстоятельство очень обычное въ краѣ мало населенномъ и довольно лѣнивомъ, но уже подготовившее русскихъ посѣтителей къ ожиданію чего-то необыкновеннаго. Появленіе молодаго офицера, извѣстнаго своей службой и довѣренностью начальниковъ, — одного послѣ заката солнца на лошади, почти загнанной, его нетерпѣніе, его угрюмые отвѣты давно уже заставляли больныхъ думать: не таится ли подъ романической исторіею нѣчто уже слишкомъ романическое, то есть страшное. Общее замѣшательство сплетниковъ еще болѣе усилилось вслѣдствіе поведенія Барсукова, не только на отрѣзъ отказавшагося дать какое нибудь объясненіе, но еще поспѣшившаго отозвать къ себѣ всѣхъ товарищей-кавказцовъ и тихо сказать имъ нѣсколько неслышныхъ словъ, сопровождаемыхъ самою свирѣпо-таинственною миною. Читатель уже догадывается, что пріятель Оленинскаго, по натурѣ своей наклонный къ злымъ мистификаціямъ, просто попросилъ офицеровъ молчать и не выводить пріѣзжихъ храбрецовъ изъ заблужденія по части ожидаемыхъ опасностей. Въ какія нибудь пять минутъ больные разсыпались no домамъ, сообщили своимъ семействамъ о наступленіи горцевъ на станицу, объ опасности, въ которой находятся воды, о цѣлыхъ толпахъ хищниковъ въ степи, даже о фантастическомъ сраженіи подъ стѣнами крѣпости Георгіевска, находящейся очень недалеко отъ станицы. Всюду зажглись огоньки, всюду заряжались ружья; каждый казакъ, отправлявшійся на часы къ воротамъ, служилъ несомнѣннымъ признакомъ приготовленій къ защитѣ; всякая баба, запиравшая свои ставни, доказывала, что «дѣло заварилось не на шутку». Пріѣзжія дамы обмерли и принялись пилить своихъ мужей, зачѣмъ тѣ вмѣсто водъ липецкихъ вздумали ѣхать къ кавказскимъ. Молодежь, обрадованная случаемъ похрабриться, только усиливала общее волненіе своими мужественными выходками. Лакеи и горничныя разнесли страшную вѣсть по казачьимъ мазанкамъ такъ успѣшно, что не одинъ казакъ, покачавъ головой и на первый разъ не повѣривъ разсказу, — черезъ минуту принимался приводить въ порядокъ свое оружіе, занятіе не бывшее лишнимъ ни въ какомъ случаѣ. Всѣ увѣщанія коренныхъ кавказцовъ, ихъ ручательство за безопасность Есентуковъ принимались дамами за обычный долгъ вѣжливости, мужчинами — за признакъ обиднаго недовѣрія.

— Отчего вы намъ не довѣряете, господа! почти со слезами говорилъ одинъ больной помѣщикъ, Филимонъ Петровичъ, тощій и хворый до того, что могъ разсыпаться въ кусочки при первомъ выстрѣлѣ. — За что вы насъ обманываете, господа! возглашалъ онъ начальнику станицы; — мы хотимъ защищаться не хуже другихъ и никакой татаринъ насъ не испугаетъ!

Другой посѣтитель, поэтъ старыхъ временъ, тутъ же сочинилъ стихи «Ночное нападеніе горцевъ», стихи, съ честью послѣ того напечатанные въ одномъ изъ тогдашнихъ петербургскихъ альманаховъ. Короче сказать, тревога росла съ каждой минутою. Около почтоваго домика сформировался цѣлый легіонъ непрошенныхъ воиновъ, вооруженныхъ лакеевъ и волонтеровъ-помѣщиковъ, подъ предводительствомъ тамбовскаго агронома, когда-то служившаго въ милиціи. Этотъ легіонъ шумѣлъ болѣе всѣхъ, предлагая свои услуги, свои совѣты воинскому начальству станицы. Кто трепеталъ самъ, кто поминутно бѣгалъ успокоивать дамъ, а кто уже начиналъ упрекать офицеровъ въ нерѣшительности, предлагая оставить часть людей для защиты вала, а съ остальными сдѣлать рекогносцировку со стороны Пятигорска!

Натѣшившись вдоволь, Барсуковъ, вмѣстѣ съ главнымъ командиромъ казаковъ, расположенныхъ на станицѣ, поспѣшилъ сдѣлать публикѣ новое, торжественное увѣщаніе и честью своей поручиться въ общей безопасности. Но рѣчи его, только-что начавъ производить должный эффектъ, прекратились вслѣдствіе неожиданнаго, страшнаго событія. Неистовый топотъ коня раздался въ сторонѣ кисловодской дороги, — и все собраніе, уже чуя что-то ужасное, кинулось къ тыну за рѣчку. При лунномъ свѣтѣ, въ облакѣ пыли, выбивая искры изъ каменистой дороги, неслась прямо къ станицѣ высокая лошадь безъ сѣдока, съ сѣдломъ, сбитымъ на сторону. Сторожевые казаки, во-время ухвативъ ее за поводья, вскрикнули отъ изумленія: въ ихъ рукахъ храпѣлъ и рвался тотъ самый конь, на которомъ Оленинскій часа за два назадъ ускакалъ къ Кисловодску! Въ чушкахъ не оказывалось пистолетовъ, вся сбруя находилась въ безпорядкѣ. Тутъ уже самъ Барсуковъ поднялъ яростный крикъ, свидѣтельствовавшій какъ о горячности его сердца, такъ и о привязанности къ несчастному всаднику. Оленинскій слишкомъ хорошо ѣздилъ, чтобъ самому повалиться съ сѣдла, Оленинскій былъ слишкомъ зорокъ и ловокъ для того, чтобъ позволить себя живымъ стащить съ лошади. Быстрѣй требовалось разъяснить все дѣло, накрыть хищниковъ на мѣстѣ, тѣмъ болѣе, что большая часть дороги шла ущеліемъ, — обстоятельство всегда облегчающее поимку злодѣевъ. Не прошло двухъ минутъ, какъ Барсуковъ, куда-то скрывшійся отъ глазъ, но все-таки продолжавшій кричать на всю станицу, явился у воротъ на новой лошади въ черкескѣ, торопливо пристегивая кинжалъ къ поясу. За Барсуковымъ ѣхали казаки съ офицерами и рвались нѣкоторыя изъ больныхъ, останавливаемые своими сродниками, — что отчасти напоминало отъѣздъ Регула къ врагамъ-карфагенянамъ. Оказалось, какъ оно всегда водится при тревогѣ, что многіе изъ станичныхъ жителей еще съ утра слышали выстрѣлы въ сторонѣ горъ, между тѣмъ какъ другіе давно уже примѣтили цѣлый столбъ пыли, посреди темноты все ближе и ближе двигавшійся къ станицѣ. Этотъ несчастный столбъ, вѣроятно, поднятый прибѣжавшей лошадью и не ложившійся на земь по причинѣ тишины въ воздухѣ, могъ назваться послѣдней каплею, послѣ которой сосуду ужаса оставалось только пролиться. Старыя бабы, воины пѣшіе и конные, дѣти, ямщики, больныя дамы въ кофтахъ, повара, медики и плачущія дѣвушки засыпали всю улицу, толкали другъ друга, въ темнотѣ натыкались на завалинки, отдавливали ноги и хвосты собакамъ, которыя выли, лаяли и дико бросались повсюду. Самая тѣнь порядка исчезла въ этомъ содомѣ. Начальство станицы, истощивъ всѣ мѣры къ успокоенію пріѣзжихъ и зная, что серьезнаго нападенія опасаться нечего, предоставило пріѣзжихъ храбрецовъ ихъ собственной участи. Десятокъ шалуновъ, во время этой суматохи могъ бы дѣлать въ Есентукахъ все, что угодно и даже увезти изъ станицы всѣхъ наполнявшихъ ее посѣтителей и посѣтительницъ.

II.

Такъ какъ читатель, по всей вѣроятности, очень хорошо знаетъ, что молодые и красивые юноши не за тѣмъ появляются въ повѣстяхъ и легендахъ, чтобы погибать въ концѣ первой главы, то мы испрашиваемъ себѣ дозволенія, не стѣсняясь потребностію эффектовъ, тотчасъ же изложить похожденія Оленинскаго въ тѣ самыя минуты, когда друзья считали его убитымъ, или по крайней мѣрѣ увлекаемымъ въ тяжкую и постыдную неволю.

Проѣхавъ станицу и миновавъ степную часть дороги, нашъ молодой всадникъ спокойно добрался до горнаго пути — того мѣста, гдѣ начинается ущеліе и гдѣ цѣлые ряды коническихъ возвышенностей то бѣлыхъ или покрытыхъ зеленью, то темныхъ и угрюмыхъ, какъ стѣны старой изстрѣлянной крѣпости, начинаютъ тѣсниться надъ Подкумкомъ и по временамъ свѣшиваться надъ головой путника, изумленнаго внезапнымъ переходомъ отъ равнины къ скаламъ и утесамъ. Мало во всей Россіи мѣстъ болѣе сумрачныхъ и уныло-плѣнительныхъ. Весь пейзажъ выигрывалъ еще больше отъ страннаго освѣщенія, составленнаго изъ послѣднихъ отблесковъ зари, смѣшивающихся съ первыми лучами только-что выходившаго мѣсяца. Голова Оленинскаго закружилась не столько отъ быстрой ѣзды, сколько отъ восхищенія, возбужденнаго въ немъ видомъ окрестности и отдаленныхъ кремнистыхъ горъ, таинственно выглядывавшихъ по временамъ изъ-за гряды ближайшихъ къ нему возвышенностей. Горный потокъ, шумѣвшій по камнямъ, далеко-далеко внизу шепталъ какую-то рѣчь, невнятную, но поэтическую. Какъ сонныя грёзы въ лѣтнюю ночь, поминутно смѣнились меланхолическія картины окрестности справа и слѣва, вверху и внизу, вдоль по бѣлой дорогѣ, будто искрившейся во всю длину по причинѣ своей каменистой поверхности. Десять разъ сердце молодого путника подъ вліяніемъ чудныхъ видѣній будто хотѣло выпрыгнуть изъ его груди, десять разъ слезы выступали на глаза Оленинскаго, и онъ тихо отиралъ ихъ, не зная самъ, были ли то слезы восторга, радости, унынія и горести. Въ мысляхъ его происходила завидная путаница, знакомая только людямъ, испытавшимъ всѣ ощущенія молодости, — и не простой, а счастливой и блистательной молодости. Оленинскій то пускалъ коня вскачь, то вдругъ его останавливалъ и ѣхалъ шагомъ, слѣдя глазами за каждой перемѣной скалистой мѣстности, почти желая бросить коня и сойдти на траву, смоченную росою, жадно броситься на нее и лежать въ зелени до утра, плача безъ причины, вспоминая лучшіе годы своего дѣтства; то вспоминалъ онъ, что на пути ему нетрудно черезъ минуту встрѣтить врага предпріимчиваго и безпощаднаго. А вспоминая о томъ, гордо выпрямлялся грудью, касался правой рукой своего оружія и дыша горнымъ воздухомъ, такъ возбуждающимъ всѣ воинственные инстинкты души человѣческой, почти желалъ и нападенія, и бѣшенаго боя грудь съ грудью, и побѣды, и погони за уступившимъ недругомъ. На короткія минуты Оленинскій забывался совершенно: онъ не могъ сообразить, гдѣ и въ какое время дня онъ ѣдетъ, — начало ночи казалось ему разсвѣтомъ и красная линія померкшей зари на западѣ — предвѣстницей солнечнаго восхода. Лошадь его захотѣла пить и сама, мастерски выщупывая копытами крѣпкое мѣсто, спустилась къ рѣчкѣ. Своеволіе это только одно вывело нашего пріятеля изъ его оцѣпененія. Давши коню напиться и перемѣстивъ сѣдельные пистолеты за поясъ, онъ поднялся опять на дорогу, два раза переѣхалъ въ бродъ Подкумокъ — и наконецъ добрался до линіи кремнистыхъ горъ, у подножія которыхъ лѣпилась станица Кисловодска, будто кучка игрушечныхъ домиковъ.

До крѣпости и цѣлебнаго источника оставалось версты двѣ или три; длинная аллея изъ пирамидальныхъ тополей, видомъ похожихъ на кегли гигантскаго размѣра, обозначилась озаренная луною но дорогѣ къ богатырскому ключу. Съ отрадой, понятною людямъ, часто бывавшимъ въ дальней дорогѣ, посреди краевъ унылыхъ или удаленныхъ отъ Европы, Оленинскій примѣтилъ по сторонамъ дороги всѣ признаки такъ давно имъ забытой изящной и осѣдлой жизни. Живописные домики украшали собою скаты холмовъ, снова сдвигавшихся направо и налѣво, другіе дома, съ балконами, зелеными кровлями и садиками, сидѣли въ разсыпную на долинѣ, пересѣченной во всю длину рѣчкою; по всему незастроенному пространству той же долины тянулся паркъ, котораго могучая растительность составляла его главную и неоцѣненную прелесть. Высоко надъ прямыми стволами деревьевъ, будто надъ лабиринтомъ изъ темныхъ колоннъ, сцѣплялась, раскидывалась и перепутывалась ихъ широколиственная зелень, будто кровля, непроницаемая ни дождемъ, ни лучами солнечными. Зеленые холмы окаймляли паркъ, замыкали долину со стороны крѣпости, заслоняли мѣсяцъ, залипавшій всю окрестность серебрянымъ свѣтомъ; между тѣмъ какъ ночной воздухъ, пресыщенный благоуханіемъ полевыхъ и садовыхъ цвѣтовъ, туманилъ голову, причинялъ трепетаніе сердца.

Нашъ Оленинскій, за неимѣніемъ многихъ качествъ, приличныхъ романическому герою, имѣлъ нѣкоторыя юношескія достоинства, въ совершенствѣ развитыя боевой жизнью и вліяніемъ природы кавказской, такъ хорошо дѣйствующей на развитіе молодого человѣка. Во-время перенесенный отъ пустой петербургской жизни въ сферу, гдѣ нельзя было шагу ступить безъ смѣлости и самостоятельности, въ край, гдѣ столичная апатія и модное nil admirari могли только насмѣшить собой публику, нашъ герой не только сохранилъ всю чистоту и воспріимчивость юности, но во многихъ отношеніяхъ могъ назваться гораздо моложе своего возраста. Нигдѣ не даютъ товарищу прозваній такихъ мѣткихъ и живописныхъ, какъ въ полкахъ и всякаго рода военныхъ командахъ: Оленинскаго всѣ сослуживцы и даже офицеры младшіе его чиномъ звали не иначе, какъ истиннымъ прапорщикомъ. Не смотря на свои чины и знаки отличія, нашъ молодой человѣкъ служилъ какъ бы олицетвореніемъ всѣмъ знакомаго и всѣмъ милаго типа юноши въ первомъ офицерскомъ чинѣ, типа такъ уважаемаго великими полководцами, считая въ томъ числѣ нашего Суворова, всегда любившаго и лелѣявшаго прапорщиковъ. Оленинскій дѣйствительно былъ истиннымъ и вѣчнымъ прапорщикомъ по своей веселой храбрости, по своей моложавой наружности, по готовности влюбляться во всѣхъ женщинъ и по многимъ другимъ замашкамъ. Надъ нимъ много смѣялись, но его уже начинали цѣнить какъ офицера, подававшаго огромныя надежды въ будущемъ, то есть соединявшаго запасъ всѣмъ доступной храбрости съ распорядительностью, въ тяжелую минуту боя умѣвшаго сказать веселое слово солдату, полезное замѣчаніе товарищу, а въ случаѣ спроса и начальнику. Въ частной жизни достоинства Оленинскаго казались менѣе ясными, можетъ быть, по причинѣ его лѣтъ, а можетъ быть и по недостатку людей, способныхъ его понятъ какъ слѣдуетъ. То капризный, то способный къ перенесенію всякихъ трудовъ, то апатичный, то самонадѣянный, то кроткій, то вспыльчивый, то простой какъ дитя, то преданный сантиментальному пустословію, какъ худшій изъ героевъ Марлинскаго, нашъ пріятель обладалъ неоспоримымъ запасомъ поэзіи — не той, которая пишется со скрежетомъ зубовъ, печатается на мягкой бумагѣ и потомъ восхищаетъ институтокъ, а поэзіи, какая должна вмѣстѣ съ кровью играть около сердца каждаго юноши, непораженнаго золотухой или другими зловредными болѣзнями. Потому всю свою жизнь Оленинскій провелъ счастливо, потому и въ ночь, описанную нами, онъ считалъ себя блаженнѣйшимъ изъ смертныхъ въ подсолнечной, не имѣя къ тому, повидимому, никакого основанія, кромѣ южной ночи, луннаго сіянія, свѣжей зелени и красавца коня, игравшаго подъ сѣдломъ послѣ длиннаго переѣзда, какъ будто бы ему довелось всего сдѣлать двѣ или три лансады. Даже вороной конь, повидимому, оказался лишнимъ для совершеннаго счастія, потому что около самого источника, нынѣ бьющаго посреди величавой галлереи, а въ то время просто огороженнаго нѣсколькими перекладинами на тумбахъ, нашъ герой спрыгнулъ на землю и, привязавъ лошадь гдѣ-то къ дереву, опять подошёлъ къ нарзану, легъ около и, зачерпнувъ искрометной влаги, выпилъ ее съ такимъ наслажденіемъ, съ какимъ мы никогда не пьемъ шампанскаго, умылъ лицо и долго потомъ, не покидая своего мѣста, вслушивался въ шипѣніе и бурчаніе ключа, пѣнившагося подъ его глазами.

Молодому человѣку стало еще веселѣе и отраднѣе. Очень не мудрено, что окрестный воздухъ, на разстояніи нѣсколькихъ десятковъ шаговъ напитанный живительнымъ газомъ, тому много содѣйствовалъ. Но если всадникъ наслаждался, конь его, но видимому, не былъ вполнѣ доволенъ своимъ положеніемъ. Чуть Оленинскій отошелъ отъ аллеи, хитрое животное, примѣтивъ слабость узла, которымъ задернутъ былъ поводъ, завертѣлось около тополя и, потянувъ свои узы, сдѣлало поворотъ въ другую сторону, а на пути тихо, тихо ослабило ихъ еще болѣе. При четвертомъ или пятомъ кругѣ поводъ упалъ на землю и развязался. Тогда лошадка безъ шума, какъ котъ, пробралась къ дорогѣ и, убѣдившись въ успѣхѣ своего коварства, взмахнула хвостомъ, радостно рванулась всѣмъ корпусомъ и, какъ изъ лука стрѣла, пустилась къ Есентукамъ, не желая ночевать нигдѣ, кромѣ барсуковской конюшни.

III.

Отрадная, но никакъ не мертвая тишина царствовала по всей знаменитой долинѣ, свидѣтельницѣ столькихъ проказъ и нѣжныхъ свиданій, любовныхъ ссоръ и слезъ разлуки и многихъ поэтическихъ моментовъ жизни человѣческой. Луна, добравшись до середины неба и наконецъ перевысивъ горы, засіяла какъ бенгальскій огонь на фейерверкѣ; при блескѣ ея влѣво отъ Оленинскаго и высоко надъ его головой обрисовалось въ зелени тополей, ясеней и липъ большое строеніе, ярко сіяющее огнями. Слабо доносились оттуда звуки духовой музыки, между тѣмъ какъ по одной изъ заднихъ аллей начали мелькать бѣлыя платьица, вѣроятно платья дамъ, поспѣшавшихъ на танцы въ собраніе. Жизнь европейская со всей своей обстановкой — жизнь, навѣки утратившая свое значеніе для насъ, городскихъ жителей, разомъ раскинулась передъ юношей, болѣе года повидавшимъ ничего кромѣ степи, хотя и затканной цвѣтами, кромѣ дикихъ горъ, хотя и покрытыхъ вѣчнымъ снѣгомъ. Прелесть всего вида необходимо увеличилась мечтою о ней, невинной мечтою, безъ которой, можетъ быть, молодые люди не умѣли бы находить сладости въ безчисленныхъ дарахъ, разсыпанныхъ благимъ Провидѣніемъ на долю юности. Оленинскій почувствовалъ, что вся усталость его покинула. Еслибъ ему дозволено было, въ своемъ походномъ нарядѣ, явиться посреди танцующей компаніи, онъ, конечно, не сталъ бы въ углу залы съ лорнетомъ, какъ слѣдуетъ лицу новоприбывшему, а безтрепетно пустился бы на всѣ извѣстныя, полуизвѣстныя и вовсе неизвѣстныя ему пляски. Чѣмъ явственнѣе доносились до ушей юноши раздражительные звуки такъ давно неслыханной имъ музыки, тѣмъ болѣе сердце его наполнялось той безпричинной порывистой радостью, для возбужденія которой и придумана музыка. Остановившись посреди большой аллеи, около грота, впослѣдствіи такъ прославленнаго геніемъ великаго кавказскаго поэта, Оленинскій почувствовалъ сильное желаніе идти вверхъ по лѣстницѣ, во что бы то ни стало, и только одно появленіе на ступеняхъ нѣсколькихъ дамъ въ самыхъ щеголеватыхъ нарядахъ побудило его поскорѣе укрыть въ чащѣ свою дорожную фигуру и нарядъ, способный ужаснуть веселящуюся публику.

Тихо двигаясь вверхъ по горѣ и прислушиваясь къ музыкѣ, то осторожно ступая по выдавшимся камнямъ, то притаптывая росистую траву, отъ которой съ каждымъ движеніемъ ноги поднималось благоуханіе сокрушенныхъ растеній, нашъ молодой человѣкъ пробирался все выше и выше, по крутизнѣ нынѣ сглаженной и пересѣченной дорожками, а въ то время совсѣмъ поросшей частыми липами, позволявшими каждому посѣтителю водъ, не желавшему лично являться въ собраніе, наблюдать всю картину бала, стоя подъ самыми окнами строенія. Тамъ и сямъ около Оленинскаго, подъ кустами сидѣла, стояла и лежала публика, не имѣвшая охоты или права присутствовать на балѣ, то есть горничныя, казачки, пріѣзжіе байбаки и наконецъ компанія мирныхъ кабардинцевъ, — племени, съ давняго времени имѣющаго особенное влеченіе ко всѣмъ проявленіямъ нашей образованной жизни. Первый взглядъ сквозь растворенныя окна по внутренность бѣлой залы съ лампами, гирляндами цвѣтовъ и кружками нарядныхъ женщинъ почти ослѣпилъ Оленинскаго, у него сердце затрепетало и передъ глазами забѣгали зеленые огоньки. Бальное помѣщеніе, прелесть котораго состояла въ простотѣ, безукоризненной чистотѣ и группахъ изъ свѣжей зелени по угламъ, окончивалось дверями въ другую большую комнату, гдѣ тоже бродили люди обоего пола. Всюду танцовали, — такъ много набралось посѣтителей; всѣ почти дамы имѣли на себѣ бѣлыя платья; на террасѣ и на отлогой каменной лѣстницѣ, сбѣгающей черезъ всю гору къ главной аллеѣ парка, толпились посѣтители, покинувшіе залъ для того, чтобъ налюбоваться видомъ лѣтней лунной ночи. Глазу, отвыкшему отъ многолюдныхъ собраній съ ихъ неизбѣжными пятнами и смѣшными сторонами, все казалось новымъ, свѣжимъ, улыбающимся, молодымъ и необыкновенно блистательнымъ. Усачи въ венгеркахъ, тамъ и сямъ свирѣпо топающіе въ мазуркѣ, старикашки, учившіеся танцамъ во времена Вестриса и оттого отвертывавшіе всякое па со стараніемъ неописаннымъ, дамы отлично разряженныя и плохо одѣтыя, даже вѣчныя зрительницы чужого веселья, — престарѣлыя невѣсты и горбатыя гостьи, даже ряды мусульманъ, засѣдавшіе, подобно кумирамъ одинъ возлѣ другого, не возбуждали въ душѣ Оленинскаго никакихъ признаковъ неприличной веселости. Разныя отклоненія отъ моды нисколько не тревожили человѣка, отвыкшаго отъ моды съ ея прихотями. Слишкомъ шумные проблески веселья не казались странными юношѣ, у котораго на сердцѣ было весело. Всѣ женщины собранія казались Оленинскому гуріями, достойными магометова рая, воздушными пери волшебной долины, цвѣтками образованной Европы, доннами, за одинъ взглядъ которыхъ можно было сейчасъ пойдти на ножи и шашки.... За минуту сладкаго ощущенія, волновавшаго всю душу нашего молодого героя при видѣ чужого веселья, можно было отдать всю жизнь какого нибудь столичнаго нахальнаго фата, умѣющаго только тяготить себя и другихъ, глупо усмѣхаться на пирахъ — гдѣ поэзія образованной жизни должна тѣшить сердце человѣческое, и безплоднымъ, такъ часто поддѣльнымъ равнодушіемъ портить себѣ блага юности, которыхъ періодъ такъ быстро, даже слишкомъ быстро для насъ проходитъ!

Но гдѣ наконецъ, посреди всей толпы порхающихъ нимфъ, въ этомъ водоворотѣ изъ бѣлоснѣжныхъ платьевъ и букетовъ, яркихъ глазъ и пышныхъ волосъ, улыбающихся невѣстъ и гордыхъ красавицъ, находилась она, путеводная звѣзда юнаго странствователя по степямъ и ущельямъ, предметъ первой привязанности, товарищъ ребяческихъ игръ и предметъ рыцарскихъ помысловъ Оленинскаго? Около многихъ дамъ толпились старички и офицеры, многія блистали туалетомъ и молодостью, на многихъ жадно поглядывали даже горцы въ своихъ бѣлыхъ шапкахъ и, поглядывая, испускали весьма забавные гортанные звуки; каждая изъ нихъ походила на прежнюю Маленькую Лиди, покинутую именно въ ту пору, когда дѣвушки, переходя въ совершенный возрастъ, измѣняются и лицомъ, и ростомъ, и станомъ; но въ которой парѣ находилась Лиди настоящая, Лиди старыхъ годовъ, Оленинскій не могъ дать себѣ отчета, не смотря ни на какія усилія. Нашъ молодой другъ былъ въ той завидной порѣ жизни, когда человѣкъ, по видимому привязанный къ одной женщинѣ, любитъ въ ней всѣхъ женщинъ, весь женскій полъ, или по крайней мѣрѣ всю молодую и красивую часть женскаго пола. Каждая изъ молодыхъ особъ, танцующихъ въ кисловодной залѣ собранія, въ свою очередь казалась ему настоящей Лиди: одна обманывала его память какимъ нибудь милымъ поворотомъ посреди танца, другая сбивала его съ толка, особенно улыбнувшись своему кавалеру, волосы третьей были такъ длинны и густы, какъ у одной только женщины во всемъ свѣтѣ. Оленинскому было очень пріятно и очень совѣстно, но временамъ ему хотѣлось отъ стыда заплакать. Какъ, столько лѣтъ грезить женщиной и не узнать ее среди толпы, проскакать нѣсколько верстъ съ одной мечтою въ головѣ и не встрѣтить олицетворенія этой мечты, любить самымъ рыцарскимъ образомъ и даже не помнить въ лицо дамы своего сердца! Близорукій волокита, когда нибудь имѣвшій несчастіе явиться на балъ безъ лорнета, или почитатель модной танцовщицы, потерявшій при входѣ въ театръ свою зрительную трубку, одни могутъ вообразить положеніе Саши Оленинскаго. Подобно этимъ близорукимъ селадонамъ онъ смотрѣлъ, не зная куда смотрѣть, искалъ той, которую его глаза не имѣли силы узнать, ошибался и стыдился своихъ ошибокъ. Передъ нимъ, какъ свѣтлыя пятна, мелькали образы, между которыми онъ не умѣлъ различать любимаго образа, кипѣло дѣйствіе, смыслъ котораго былъ для него затерянъ. Со стороны своихъ сосѣдей-наблюдателей нечего было ждать пособія; наблюдательные посты передъ домомъ занимались татарами, глядѣвшими внутрь залы такъ жадно, какъ у насъ публика амфитеатра, или, по просту, райка, глядитъ на театральное сраженіе, пожаръ или «разрушеніе хижины». Оленинскій уныло поникнулъ головой и въ душѣ самъ себя назвалъ дитятей.

Такъ прошелъ часъ и еще часъ, но кто способенъ считать часы лунной южной ночи посреди музыки, запаха розъ, увлаженныхъ росою и зрѣлища, напоминающаго рай Магометовъ? Только черезъ долгое время одно неожиданное обстоятельство прервало поэтическое раздумье нашего пріятеля: вправо отъ него, на дорогѣ, ведущей къ заднему фасу собранія, послышался храпъ лошадей и звукъ оружія. Еще минута, — и шумъ усилился, смѣшанныя фразы и рѣзкій голосъ команды обозначились посреди окрестной тишины; еще минута, и Оленинскій ясно различилъ голосъ Барсукова, такъ недавно оставленнаго въ Есентукахъ, посреди полнаго бездѣйствія, въ ожиданіи штоса или ланскнехта.

— Скорѣе, говорилъ Барсуковъ, коротко и торопливо обращаясь къ казакамъ или солдатамъ: — отобрать свѣдѣнія на всѣхъ постахъ, осмотрѣть траву по сторонамъ дороги, татаръ, какіе встрѣтятся, братъ безъ оговорки. А теперь (тутъ голосъ смягчился, показывая, что Барсуковъ держалъ рѣчь къ кому нибудь изъ младшихъ товарищей) сдѣлайте дружбу, вызовите коменданта изъ залы, да не забудьте шепнуть полковнику, что кажется его офицера или убили, или увезли въ горы.