Пашенька (Дружинин) — ДО

ПАШЕНЬКА.

(Провинціальный разсказъ).

То breathe, to feel, to hope — are worth the pain Of Death, of Life? B. Cornwall. (Дышатъ, чувствовать, надѣяться — развѣ все это не стоитъ и жизни и смерти?) Б. Корнвалль.

I.

Послѣ добраго и гостепріимнаго Арсенія Ильича Самборскаго, всю свою жизнь процвѣтавшаго въ Петербургѣ и въ Петербургѣ же прожившаго три или четыре отличныя наслѣдства, остались двое сыновей, Алексѣй и Викторъ. Алексѣй — живое изображеніе всѣми любимаго родителя — считался безукоризненнымъ юношей, держалъ до десяти лошадей на конюшнѣ, танцовалъ превосходно, дѣла же по уцѣлѣвшимъ имѣніямъ велъ весьма-плохо; но, женившись, какъ слѣдуетъ, онъ не только поправилъ свои финансы, но даже сталъ давать великолѣпные обѣды, за которые весь городъ прославилъ его умнѣйшимъ человѣкомъ. Правду сказать, Алексѣй Арсеньевичъ вовсе не блисталъ умственными качествами, но его тучность и физіономія, вѣчно-холодная и какъ-будто озабоченная, совершенно оправдывали лестное вниманіе свѣтскихъ судей и цѣнителей. Несмотря на свои молодые годы, Алексѣй Арсеньевичъ былъ толстъ и вмѣстѣ съ тѣмъ блѣденъ, страдалъ одышкою, на двадцать-шестомъ году лишился волосъ, и вообще не могъ похвалиться завиднымъ здоровьемъ.

Братъ его, Викторъ, плотный и довольно-красивый холостякъ лѣтъ тридцати, въ свою очередь слылъ за отъявленнаго чудака, или, какъ стали говорить недавно, «джентльмена эксцентричнаго». И въ этомъ отношеніи судъ свѣта оказывался загадочнымъ для нашего темнаго пониманія! До того года, въ который начинается нашъ разсказъ, поведеніе Виктора Арсеньевича не имѣло въ себѣ ровно ничего причудливаго. Онъ почти безвыѣздно жилъ въ своихъ владѣніяхъ, вслѣдствіе чего всякій разъ, когда дѣла вынуждали его являться въ столицу, друзья и родственники встрѣчали нашего героя точь-въ-точь какъ путника, только-что вернувшагося изъ степей Аравіи. Мало того, онъ жилъ въ деревнѣ не по-пустому. Онъ занимался своимъ имѣніемъ и его крестьяне благоденствовали безъ конторъ и нѣмцовъ-управляющихъ; это весьма-простое и ничуть не рѣдкое обстоятельство было самымъ эксцентрическимъ изъ всѣхъ дѣяній молодаго человѣка. Вообще Викторъ Арсеньевичъ ничуть не отклонялся отъ законовъ свѣта, ибо одѣвался прилично, жилъ тихо и поддерживалъ свои связи никѣмъ не одолжаясь. Но прозвище чудака и человѣка эксцентричнаго, несмотря на то, былъ его неотъемлемымъ достояніемъ.

Сначала такой странный и нерушимый приговоръ свѣта сердилъ меньшаго Самборскаго; но, войдя въ лѣта, Викторъ Арсеньевичъ сталъ даже имъ утѣшаться. Она, понялъ, что считаться чудакомъ бываетъ иногда полезно и всегда спокойно; уразумѣвъ же сказанную истину, сталъ немного рисоваться въ своихъ идеяхъ и поступкахъ. Поддразнивать и слегка затрогивать людей всегда пріятно, а нашъ Викторъ Арсеньевичъ, кромѣ-того, былъ несомнѣнно уменъ, отчасти самолюбивъ и вполнѣ зналъ себѣ цѣну. Ему стало весело, входя въ ту или другую гостиную, говорить самому себѣ: «всѣ эти люди скорѣе нуждаются во мнѣ, нежели я въ нихъ». Слушая разсказы о стѣсненномъ положеніи одного родственника, о разстроенныхъ дѣлахъ другаго, она, сталъ думать не безъ гордости: «мои дѣла блистательны; я богатъ». Отъ такихъ мыслей нетрудно было перейдти къ изустному ихъ изложенію. Викторъ Арсеньевичъ, доживъ до тридцати лѣтъ, пріобрѣлъ нѣсколько коньковъ, съ которыхъ сбить его было трудно. Онъ любилъ подсмѣиваться надъ петербургскими увеселеніями и столичною роскошью, началъ насмѣшливо отзываться о домахъ, гдѣ его любили и ловили какъ выгоднаго жениха. Онъ ужь находилъ наслажденіе въ толкахъ про чужія дѣла, если они были запутаны и рознились съ его собственными. Чаще прежняго сталъ нашъ пріятель являться въ столицу и заживался въ ней все долѣе и долѣе. Таковъ человѣкъ, даже самый добрый и умный: онъ всегда любитъ озадачивать другихъ и рисоваться передъ другими; въ немъ всегда есть частица актёра, и оттого онъ не можетъ жить безъ зрителей.

Былъ еще конёкъ у эксцентричнаго Виктора Арсеньевича: женитьба и женщины. Объ этомъ предметѣ онъ любилъ говорить очень-много и говорилъ хорошо, вставляя въ свою рѣчь импровизаціи противъ блѣдныхъ, избалованныхъ, ничего-несмыслящихъ въ хозяйствѣ, неразвитыхъ умственно, но до изступленія тщеславныхъ дѣвицъ. Викторъ Арсеньевичъ считался отличнымъ женихомъ, и чѣмъ усерднѣе матери семействъ за нимъ ухаживали, тѣмъ неподатливѣе и угрюмѣе становился предметъ ихъ исканій. Онъ съ охотой развивалъ свои теоріи жизни женатыхъ, и, слушая разсказы о неравныхъ бракахъ, всегда принималъ сторону обвиняемыхъ. Но его словамъ, только въ сельской тиши, только въ маленькихъ городкахъ, только посреди небогатыхъ и патріархальныхъ семействъ человѣкъ, ищущій счастія въ бракѣ, могъ отъискать себѣ милую и любящую сожительницу. А между-тѣмъ уѣздныя барышни и дочери деревенскихъ его сосѣдей вовсе ему не нравились: съ идеаломъ чистоты, добра и простоты, витавшимъ въ воображеніи нашего пріятеля, видимо не улаживалась никакая дѣйствительность. Что же заставляло его и въ деревнѣ и въ Петербургѣ посѣщать домы, обильные невѣстами, знакомиться съ дѣвицами сколько-нибудь-сноснаго вида и толковать о своихъ планахъ съ братомъ, друзьями, тётками и даже другими особами, къ его дѣламъ непричастными? Роль мизантропа и обличителя свѣтскихъ слабостей видимо нравилась нашему герою, а, сверхъ-того, ему было скучно, между-тѣмъ, какъ въ душѣ таилось много любви и много способности къ счастію.

Отдѣливъ себя отъ массы общества и выказавъ нѣкоторую независимость духа, Викторъ Арсеньевичъ самъ наложилъ на себя обязанность быть благоразумнѣе своихъ друзей и родственниковъ. Онъ сталъ еще усерднѣе заниматься своимъ имѣніемъ, устроивать нововведенія — не щегольскія, но основанныя на практикѣ хозяйства. Хозяйство его прославилось и сдѣлалось образцомъ для сосѣдей. Въ сношеніяхъ пріятельскихъ и сосѣдскихъ, эксцентрическій человѣкъ оказывался существомъ простымъ и негордымъ, услужливымъ, умнымъ и всѣми уважаемымъ. Въ его домъ ѣздили сосѣди съ женами и даже дочерьми, всякій тамъ веселился и дѣлалъ, что хотѣлъ, не стѣсняя радушнаго хозяина. Всѣ просьбы товарищей по уѣзду Викторъ Арсеньевичъ исполнялъ съ полной готовностью и съ равнымъ спокойствіемъ — шло ли дѣло о ссудѣ книги, о займѣ денегъ для изворота по хозяйству, объ опредѣленіи ли дѣтей въ училища, или о пріисканіи мѣста какому-нибудь недорослю. Но, несмотря на день, полный занятій, несмотря на близость столицы, не взирая на посѣщенія сосѣдей, Викторъ Арсеньевичъ, переступивъ роковый годъ своей жизни, стоя на знаменитомъ mezzo del’cammi’n di nostra vita (въ наше время mezzo del cammin надо считать въ тридцать, а не въ тридцать-пять лѣтъ, какъ прежде считали), началъ скучать и грустить, тяготиться своимъ одиночествомъ, чаще прежняго ѣздить въ Москву и Петербургъ…

II.

Наступленіе поздней осени всегда бываетъ временемъ кризиса для сельскихъ жителей. Охота прекращается; въ домахъ начинаетъ гулять вѣтеръ; дурная дорога полагаетъ конецъ выѣздамъ и прогулкамъ; аппетитъ становится ничтожнымъ. Въ эти тяжкіе дни не одинъ философъ, еще недавно-хвалившій сельское уединеніе и готовый всю свою жизнь пролежать на лонѣ природы, мчится вдаль отъ хозяйственныхъ занятій. Осенью 18… года великая тоска напала на Виктора Арсеньевича. Ѣхать за границу, ввѣривъ имѣніе чужому человѣку, онъ считалъ за непростительное ребячество; стало-быть, оставалось ему для развлеченія: ѣхать или въ Петербургъ или въ Москву. Но, чтобъ хотя сколько-нибудь поразнообразить свою поѣздку, онъ рѣшился отправиться до столицы въ дилижансѣ: видъ своего камердинера, своей собственной кареты давно былъ ему противенъ. Подобно калифу Аль-Рашиду, нашъ пріятель жаждалъ какихъ-нибудь приключеній и встрѣчи съ новыми лицами.

Ѣдучи въ ***, откуда дилижансъ имѣлъ тронуться въ шесть часовъ вечера, нашъ странникъ предавался самымъ безотраднымъ умствованіямъ. Передъ нимъ ужь раскидывался чистый городокъ съ почтовой конторою на горѣ; уже глазъ его различалъ огромную карету около почты; черезъ четверть часа предстояло ему быть въ своемъ уголку дилижанса — а ни приключеній, ни новыхъ лицъ нигдѣ не оказывалось. «Странная, печальная моя судьба!» думалъ молодой человѣкъ, всегда откровенно говорившій съ самимъ собою: "моя жизнь стала похожа на тихую, свѣтлую, мѣсячную, но такую холодную ночь! Я боленъ безлюдьемъ — болѣзнью, про которую, кажется, нигдѣ не писано. Существованіе мое гибнетъ, и осень жизни подходитъ ко мнѣ быстро. Ни друзей, ни любимой женщины, ни просто умныхъ пріятелей нѣтъ возлѣ меня; а, видитъ Богъ, немногаго требую я отъ людей и не наполнено мое сердце идеальными поползновеніями! Всю свою молодость сближаясь съ изящнѣйшими но образованію женщинами, не найду я себѣ ни одной даже пріятельницы! Мало того, нѣтъ мнѣ даже отрады посреди тишины и деревенскихъ наслажденій. Отчего съ другими людьми случаются происшествія, неожиданности, непріятности, любовь невзначай, неравные браки? Почему въ одномъ изъ этихъ сѣренькихъ городскихъ домиковъ, подъ окошкомъ, не привидится мнѣ какая-нибудь фея, романическая невинность, деревенская простота, въ которую я могъ бы влюбиться отчаяннымъ образомъ?

Думая подобнымъ образомъ, Викторъ Арсеньевичъ успѣлъ проѣхать изъ конца въ конецъ весь городокъ съ его древнимъ замкомъ и остатками древнихъ укрѣпленій; коляска его остановилась возлѣ конторы дилижансовъ, кондукторъ ужь трубилъ два раза, но экипажъ не трогался: въ маленькихъ городахъ публика не любитъ торопиться. Когда вещи Виктора Арсеньевича перенеслись на имперіалъ кареты и самъ ихъ обладатель влѣзъ въ ея внутренность, пассажиры не всѣ еще собрались. Внимательнымъ и вмѣстѣ тревожнымъ взглядомъ окинулъ нашъ туристъ своихъ восьмерыхъ сосѣдей и сталъ прислушиваться къ ихъ говору. Въ каретѣ происходила бесѣда, обычная при подобныхъ случаяхъ. Изъ одного угла раздался крикъ: Karl!… изъ другаго: Friedrich!… и ужь два нѣмца, невидавшіе другъ друга лѣтъ десять, обнимались по срединѣ экипажа, отдавивъ ноги своимъ сосѣдямъ. Правѣе отъ нихъ, блѣдная, но, очевидно, цѣпкая дама тщательно запирала всѣ окна, будто желая хотя чѣмъ-нибудь насолить публикѣ. Возлѣ дамы два горожанина говорили о политикѣ, крича во все горло, а третій читалъ листокъ Rigaische Zeitung, не взирая на ненастное время и сумракъ. Въ дилижансѣ не слышно было ни одного русскаго слова. Самборскій вздохнулъ и пожалѣлъ о своей каретѣ; но когда ближайшій къ нему сосѣдъ воспламенилъ зловонную сигару и сталъ пускать дымъ прямо въ слабонервную даму, нашему искателю приключеній стало душно, и невыразимой грустью наполнилось все его существо. Въ это время кондукторъ затрубилъ въ третій разъ; въ послѣдній разъ дверцы кареты отворились, и на ступенькѣ показалась молодая, высокая дѣвушка, безъ перчатокъ, въ простенькой бѣлой шляпкѣ и очень-лёгонькомъ шерстяномъ пальто, съ капюшономъ и кисточкой сзади. При появленіи молодой особы, почти всѣ пассажиры поклонились ей, какъ старой и уважаемой знакомкѣ: даже Карлъ и Фридрихъ, люди, очевидно, пріѣзжіе, на-время прекративъ свой крикливый разговоръ, обратили на нее полное вниманіе. Господинъ, курившій вонючую сигару, тутъ же погасилъ ее, старательно спрятавъ окурокъ въ кожаную сигарочницу. «Мейне герренъ!» спросила дѣвушка, какъ-то особенно-свѣтло и привѣтливо поглядѣвъ на всю компанію: «не можете ли указать мнѣ, гдѣ первый нумеръ? Я еще никогда не ѣздила въ дилижансѣ».

Она говорила чистѣйшимъ нѣмецкимъ произношеніемъ, что заставило Виктора Арсеньевича, нелюбившаго нѣмецкаго языка, вздохнуть съ неудовольствіемъ. Онъ, однако, вынулъ свой билетъ и объяснилъ на русскомъ діалектѣ, что первый нумеръ выданъ ему собственно.

— Извините меня, отвѣтила дѣвушка порусски же не сконфузясь и садясь на первое свободное мѣсто: — на моемъ билетѣ составился одинъ нумеръ съ вашимъ. И она спустила окно, не соглашаясь на предложеніе Самборскаго помѣняться мѣстами.

— Мейне фрейлейнъ! раздалось подъ окномъ: — Лизхенъ хочетъ съ вами абшидъ пеленъ.

— Дайте сюда Лизхенъ, сказала дѣвушка, и при этомъ приказаніи, кондукторъ, велѣвшій уже кучеру трогаться, вымолвилъ быстро: «ну, чего торопишься?»

Опять отворили дверь и подали крошечную толстую дѣвочку. Новая путешественица взяла дитя на руки, поцаловала ее и отдала назадъ, перекрестивъ ребенка два раза.

«Она русская!» подумалъ Викторъ Арсеньевичъ, ощутивъ какое-то радостное чувство.

— Что жь мы тутъ копаемся столь долго? сердито спросилъ нѣмецъ, трудившійся надъ рижскими вѣдомостями, въ первый разъ отводя глаза отъ газеты. Но, встрѣтивъ лицо дѣвушки, причинившей всю задержку, суровый любитель политики только поклонился и, кротко замолчавъ, снова погрузился въ чтеніе.

— Можно ѣхать, господа? спросилъ кондукторъ, отворивъ дверцы и обозрѣвая всю публику, причемъ однакожь глаза его прежде всѣхъ устремились на дѣвушку.

— Можно, сказала она, слегка улыбнувшись и поглядѣвъ на тощую даму, которой видимо не нравилась общая непонятная предупредительность въ-отношеніи къ ея спутницѣ.

Карета тронулась, и отъ стука колесъ разговоръ сталъ невозможнымъ; одинъ только Карль съ Фридрихомъ, вспоминая событія своей юности, пытались перекрикивать глухой гулъ ѣдущаго экипажа.

— Помнишь ли ты, какъ Густавъ насыпалъ намъ табаку въ пиво? возглашалъ первый.

— А помнишь, какъ насъ вывели, питъ скандалъ, изъ собранія? отвѣчалъ его товарищъ громовымъ голосомъ.

Оба они сидѣли въ противоположныхъ углахъ кареты: оттого ихъ крикъ началъ приводить въ отчаяніе другихъ пассажировъ. Съ общаго согласія, Карла и Фридриха наконецъ посадили рядомъ. Пользуясь минутой перемѣщенія, Самборскій во второй разъ предложилъ сосѣдкѣ занять его мѣсто въ уголку кареты, поближе къ дверцамъ и, стало-быть, къ чистому воздуху. На этотъ разъ дѣвушка ласково приняла его предложеніе и пересѣла тотчасъ же, признавшись, что ѣзда начала ужь ее укачивать. При такихъ словахъ всѣ окна кареты вдругъ были спущены, къ ужасу больной дамы, зардѣвшейся отъ негодованія; тогда предметъ общей угодливости тихо попросилъ Виктора Арсеньевича позаботиться о томъ, чтобъ окна пришли въ старое положеніе.

Сумракъ спускался на землю тяжелой свинцовою тучею, и при этомъ тускломъ освѣщеніи Виктору Арсеньевичу легко было разглядѣть во всей подробности свою сосѣдку, которая, значительно поблѣднѣвъ, прижалась къ окну такъ, что ея смѣлый и чистый профиль находился передъ глазами наблюдателя будто въ рамкѣ. Бѣдная дѣвушка, какъ истинное дитя природы, почти задыхалась безъ свѣжаго воздуха и отъ этого глядѣла часто особенно-трогательно. Разсматривая ее съ величайшемъ наслажденіемъ, Викторъ Арсеньевичъ ощущалъ то самое чувство почтенія, которое питали къ незнакомкѣ всѣ пассажиры кареты, жители одного съ ней города. То не было сухое и скучное почтеніе, съ какимъ люди иногда смотрятъ на величавыхъ и чопорныхъ красавицъ, даже просто на горделивыхъ дамъ высокаго роста; ощущеніе, рождавшееся въ Викторѣ Арсеньевичѣ видомъ его сосѣдки, напоминало собой ту деликатность, вслѣдствіе, которой мы не позволяемъ себѣ нескромнаго слова, или грубаго жеста въ присутствіи умнаго, милаго и благовоспитаннаго мальчика хорошей фамиліи. Дѣвушка, о которой идетъ рѣчь, далеко не могла назваться красавицей, но въ изяществѣ всей фигуры и чрезвычайно-умномъ выраженіи лица отказать ей было невозможно. Высокій лобъ, ласковые черные глаза и продолговатый носикъ выказывали въ ней смегливость и проницательность не по лѣтамъ. Она вся была необыкновенно-чиста и прилична; въ обращеніи ея не имѣлось тѣни щепетильности, или провинціальной наивности. Она говорила со всякимъ, отвѣчала на всѣ вопросы и, какъ-бы въ благодарность за общую угодливость, привѣтно смотрѣла на каждаго изъ своихъ спутниковъ. На вопросы Самборскаго отвѣчала она стыдливо, но безъ ужимокъ, примѣшивая къ своей рѣчи провинціализмы, способные насмѣшить всякаго, будь они въ чужихъ устахъ: но ея рѣчи не портились этими смѣшными выраженіями. На первой же станціи Викторъ Арсеньевичъ узналъ отъ самой дѣвушки, что она на-дняхъ только вышла изъ нѣмецкаго пансіона; что ея папаша, *** скій аптекарь, недавно умеръ; что у мамаши ея есть еще племянница, сирота Лизхенъ; что ее самоё зовутъ Пашенькой, и что она ѣдетъ къ своимъ роднымъ, въ третью роту Семеновскаго Полка, гдѣ проживетъ двѣ недѣли, а если Петербургъ ей понравится, то и больше. Въ отвѣтъ на такую откровенность, Самборскій сказалъ ей свое имя и даже съ такимъ прибавленіемъ: «а я, благодаря вашему пансіону, чуть-было не принялъ васъ за нѣмку, что меня могло бы огорчить». Казалось бы, послѣ такихъ словъ и улыбки, съ какою на нихъ отвѣтили, искателю приключеній оставалось поплыть на всѣхъ парусахъ по морю нѣжныхъ разговоровъ; но даже помыслить о нѣжномъ разговорѣ и цѣли его не былъ способенъ Викторъ Арсеньевичъ. Мало того: чья-нибудь нескромная рѣчь въ присутствіи Пашенька обидѣла бы его, возмутила бы такъ, какъ, напримѣръ, возмутило бы дерзкое обращеніе посторонняго съ его родной маленькой сестрою.

Въ свою очередь и юная путешественница, замѣтивъ, что бесѣда съ новымъ человѣкомъ развлекаетъ ее отъ качки экипажа и такимъ-образомъ даетъ ей переводить духъ безъ томительнаго замиранія сердца, дѣлалась менѣе-дика и не разъ начинала говорить первая. Разговоръ ея довершилъ чувство очарованія, овладѣвшее Викторомъ Арсеньевичемъ; мало того, что глаза Пашеньки смѣялись и говорили заодно съ устами, что ея живое личико становилось неизъяснимо-привлекательнымъ при смѣхѣ, удивленіи, спорѣ и вниманіи — слова ея были такъ же умны и просты, какъ и черныя, ласковыя очи. Ни одного пустаго вопроса, ни одной банальной фразы не примѣтилъ Викторъ Арсеньевичъ въ рѣчахъ своей спутницы. Разсказы Пашеньки объ обычаяхъ нѣмецкаго пансіона были чрезвычайно-смѣшны и метки; въ разспросахъ же своихъ она вѣчно касалась чего-нибудь дѣльнаго. Такъ разузнала она отъ Самборскаго кое-что о родѣ жизни въ деревнѣ, зимой и лѣтомъ и, сверхъ-того, собрала нѣсколько свѣдѣній о Петербургѣ и о томъ, что въ немъ слѣдуетъ осмотрѣть прежде всего и какъ лучше будетъ воспользоваться двумя недѣлями столичной жизни. Вообще, къ нашему сѣверному Вавилону Пашенька не чувствовала ни провинціальнаго страха, ни провинціальнаго удивленія. «У кого денегъ немного (замѣтила она), тому, конечно, во сто разъ веселѣе жить въ маленькомъ городѣ». Вспомнивъ о признакахъ почтенія, возбужденнаго Пашенькой во всѣхъ пассажирахъ, ея согражданахъ, Викторъ Арсеньевичъ не могъ не согласиться съ мнѣніемъ дѣвушки; однако онъ, отъ нечего дѣлать, сталъ нападать на жизнь въ маленькихъ городахъ. «Да, въ Петербургѣ весело (отвѣтила дѣвушка), у насъ въ городѣ скучно, а у васъ въ деревнѣ еще скучнѣе». Викторъ Арсеньевичъ пустился восхвалять прелести деревенскаго спокойствія… «А для чего жь вы оттуда ѣдете? (спросила Пашенька, тихо улыбнувшись). Мнѣ по чемъ-то кажется, что вы ѣдете въ городъ отъ большой скуки!»

Эта проницательность, соединенная съ беззаботной откровенностью, озадачила Виктора Арсеньевича. Пользуясь свѣтомъ отъ зажженнаго фонаря и тою минутою, когда дѣвушка пустилась разспрашивать одного изъ своихъ визави о здоровьѣ фрау Луизы и маленькихъ Мины, Лины, Иды, Терезы, Лизы, Ѳеди, Эди и Ганса, Викторъ Арсеньевичъ сталъ опять вперять осторожные взгляды въ особу, его заинтересовавшую. Какъ мечтатель и отчасти резонёръ, онъ не любилъ поддаваться чувству безъ достовѣрнаго анализа, не восходя отъ мелкихъ частностей къ сущности дѣла. «Передо мной истинное chef d’oeuvre прихотливой природы!» думалъ онъ, надвигая фуражку на глаза, для-того, чтобъ наблюдать удобнѣе. «Истинно, съ полнымъ хладнокровіемъ говоря, ни порода, ни годы блистательнаго воспитанія не подарятъ женщинѣ этой мягкости движеній, этихъ простыхъ пріемовъ, которые никуда не годились бы отъ одной черты лишней, отъ одного малѣйшаго недостатка, „отъ одного недостающаго луча, отъ одной лишней тѣни“… Взглянемъ на пустяки, на мелочи: женщина можетъ обойдтись безъ красивой руки — отличныхъ рукъ почти нигдѣ не видно; у этого ребенка, можетъ-быть, надѣвающаго перчатки только по праздникамъ, рука гибка, тонка и развита превосходно! Волосы ея пришли въ безпорядокъ и сами улеглись артистически, а я очень-хорошо видѣлъ, что она ихъ ни разу не поправила! Она грызетъ свои мятныя лепешечки съ такимъ видомъ, какъ-будтобы угощалась ананасами на богатомъ пиру! У ней отличные зубы и она совсѣмъ ихъ не показываетъ… я всегда дивился женщинамъ которыя, имѣя это достоинство, смѣются и мало и тихо! Не дуракъ же я, наконецъ, не ослѣпъ же я, но мнѣ ясно чудится что-то необыкновенно-милое въ покроѣ ея платьица, въ ея бѣлой шляпкѣ, въ этомъ пальто съ кисточкой назади! Мнѣ весело глядѣть на мою сосѣдку, весело и отрадно говорить съ нею! Половина пассажировъ ужь храпитъ; вѣроятно, скоро заснетъ и Пашенька. Я спать не имѣю намѣренія. Мнѣ хочется, чтобъ она поскорѣе заснула. Если она спитъ такъ же хорошо, какъ разговариваетъ, я буду въ-состояніи сказать, по моемъ пріѣздѣ, что сутки прошли не даромъ.»

Дѣйствительно, на третьей станціи, послѣ поздняго чая, наступила пора самая забавная для всѣхъ наблюдателей, когда-либо ѣздившихъ въ дилижансѣ. Сопѣніе раздалось во всѣхъ углахъ кареты; особы, до-сихъ-поръ ещё немѣнявшіяся словомъ, храпѣли чуть не на груди другъ у друга; лица измѣнились совершенно; Карль и Фридрихъ удили рыбу носами, сердито урча въ-просонкахъ; тощая дама, уснувъ, помертвѣла и стала похожа на покойника. Викторъ Арсеньевичъ сидѣлъ задумавшись и повернулъ голову такъ, что могъ глядѣть на Пашеньку, не представляя изъ себя докучнаго зрителя. Дѣвушка, прекративъ разговоры, стала внимательно разглядывать всю сцену, слегка приподнимая голову, когда голова Фридриха съ шумомъ стукалась въ чью-нибудь спину, или когда любитель политики ронялъ очки съ носа. Отъ забавныхъ фигуръ глаза ея перепорхнули на Виктора Арсеньевича, поспѣшившаго полузакрыть свои, не безъ замиранія сердца — такъ боялся онъ показаться смѣшнымъ своей сосѣдкѣ. Вслѣдъ затѣмъ Пашенька совершенно подмостилась къ своему уголку, положила ножки на пустое мѣсто, сняла шляпку и, особенно-плѣнительно изогнувшись всѣмъ корпусомъ, тотчасъ же заснула, выронивъ шляпку изъ рукъ. На своемъ маленькомъ мѣстечкѣ она помѣстилась вся, не трогая никого и не захвативъ вершка изъ пространства, принадлежавшаго кому-либо изъ сосѣдей…

Здѣсь слѣдуетъ признаться, что въ эти минуты нашъ почтенный помѣщикъ началъ чувствовать себя помолодѣвшимъ до крайности. Онъ тихо принялъ на свои руки Пашенькину шляпку, полюбовался ея формою, чистотой бѣлаго атласа и затѣмъ съ прежней робостью поднялъ глаза свои до лица дѣвушки. Пашенька съ закрытыми глазами казалась нехороша собою, но за-то она живо напомнила Самборскому лицо лучшаго изъ его дѣтскихъ товарищей, мальчика, особенно имъ любимаго и много разъ оправдывавшаго первую привязанность нашего пріятеля. Тревожно всматриваясь въ черты сосѣдки, наблюдая всѣ ея движенія и каждую минуту думая: «вотъ она прійметъ неловкую позу, вотъ она повернется некрасивымъ образомъ», Викторъ Арсеньевичъ не дождался, однакожь, со стороны Пашеньки ни непріятнаго склоненія головы, ни дубоватаго поворота, ни глупой сонной улыбки. Дѣвушка спала, какъ-будто чувствуя, что на нее смотрятъ, при каждомъ толчкѣ экипажа слегка выгибаясь и тихо принимая свое обычное положеніе. Только при одномъ, крайне-сильномъ потрясеніи кареты, она глубоко вздохнула и, раскрывъ глаза, сказала Виктору Арсеньевичу: — мы съ вами одни не спимъ во всей каретѣ.

— Позвольте вамъ не повѣрить, возразилъ Викторъ Арсеньевичъ, показывая шляпку, спасенную имъ отъ крушенія подъ ногами публики.

— Ахъ! сказала Пашенька покраснѣвъ: — а мнѣ казалось, что я только сижу съ запертыми глазами. И она хотѣла взять шляпку обратно, улыбнувшись, въ знакъ благодарности.

— Спите покойно: — ваша миленькая шляпка доѣдетъ до города въ-цѣлости.

— Не уроните же, сказала дѣвушка, засыпая.

Такъ прошла ночь, о которой, вѣроятно, всю жизнь будетъ помнить эксцентричный помѣщикъ.

III.

Свѣжее, морозное осеннее утро загорѣлось надъ полями, среди которыхъ скакала карета съ недремлющимъ нашимъ туристомъ.

Послѣ вчерашняго ненастья и лѣсъ, и озимь, и господскіе домики, попадавшіеся все чаще-и-чаще, глядѣли особенно-весело. Воздухъ холодѣлъ, но солнце грѣло: оттого внутренность почтовдго экипажа представляла изъ себя какую-то оргію въ честь Морфея, картину, никѣмъ ненарисованную и никѣмъ неописанную. Въ разныхъ неслыханныхъ положеніяхъ лежали пассажиры обоего пола: кто скатился на полъ, кто положилъ ноги на подушку сосѣда, кто просыпался отъ сильнаго толчка и, дико взглянувъ по сторонамъ, поднималъ свистъ и храпѣніе, невыразимыя словомъ. Забытый фонарь догоралъ и ужь началъ испускать длинное облако, когда, наконецъ, его погасила твердая рука Виктора Арсеньевича, на котораго и спереди и съ правой стороны поминутно валились головы, руки и туловища дремавшихъ сосѣдей. Но слѣва все оставалось въ прежнемъ положеніи: Пашенька не захватила ни пяди чужихъ владѣній и не отдала никому вершка изъ своихъ собственныхъ. Она тихо спала, сложивъ руки; можно было отвѣчать, что даже сны снятся ей тихіе и радостные — такъ привѣтливо и ясно смотрѣло ея свѣжее личико. Наконецъ солнце, загорѣвшись прямо въ боковое окно кареты, потревожило Пашеньку; она раскрыла глаза, улыбнувшись своею особенной, тихой и едва-примѣтной улыбкой, неразлучной спутницей счастливыхъ натуръ и счастливаго возраста. Затѣмъ одна минута посвятилась на туалетъ, приглаживанію волосъ и надѣванію шляпки. Этихъ минутъ оказалось болѣе, чѣмъ достаточно; только по одному, немного-лѣнивому выраженію глазъ можно было примѣтить, что дѣвушка спала и спала очень-крѣпко. Въ первый разъ во всю свою жизнь Викторъ Арсеньевичъ почувствовалъ себя неловкимъ — и передъ кѣмъ же? — передъ дѣвочкой безъ перчатокъ, передъ дочерью уѣзднаго аптекаря! Ему скорѣй хотѣлось привѣтствовать Пашеньку, заговорить съ нею, опять наслаждаться звуками ея тихаго голоса (тихій голосъ — великая вещь въ женщинѣ; смотри Шекспира) и, странное дѣло, онъ находилъ себя упорно-молчаливымъ, тупымъ и дубоватымъ. Ему желательно было отпустить какую-нибудь умную фразу, пріятную шуточку… Желаніе, никогда не увѣнчивающееся успѣхомъ! Богъ знаетъ, какія рѣчи потекли бы у него изъ устъ, еслибъ сама Пашенька не положила предѣла такому состоянію, спросивъ у него, сколько верстъ осталось до Петербурга.

Едва наши молодые люди завели бесѣду и принялись любоваться сонными фигурами Карла и Фридриха, какъ карета остановилась возлѣ красиваго домика, въ родѣ дачи, и кондукторъ, вѣжливо отворивъ дверцы, попросилъ своихъ пассажировъ немного потѣсниться, чтобъ дать мѣсто двумъ новымъ путешественникамъ. Прекословіе не повело бы ни къ чему: въ каретѣ было двѣнадцать мѣстъ, между которыми два оставались еще незанятыми. Со вздохами и протяжными зѣвками публика стала жаться къ угламъ, между-тѣмъ, какъ къ дилижансу подъѣхала красивая коляска съ двумя сѣдоками, презрительно-глядѣвшими на своихъ будущихъ спутниковъ. Еще нога новыхъ пассажировъ не была въ почтовой каретѣ, еще вещи ихъ не были перетащены на имперіалъ, а ужь вся недавно-дремавшая публика почувствовала недовѣрчивость къ этимъ щеголеватымъ туристамъ въ круглыхъ шляпахъ и сюртучкахъ самаго лучшаго покроя. То были очевидно два столичные льва, возвращавшіеся съ небольшой поѣздки за городъ; они только-что поужинали и доѣхали до большой дороги въ коляскѣ своего амфитріона. Глядя на нихъ, можно было подумать, что ѣзда въ дилижансѣ съ небогатыми пассажирами представляетъ для нихъ какой-то стыдъ. Десятки шутокъ сыпались на дилижансъ, на ямщика и на кондуктора, который, озадаченный такими привѣтствіями, стоялъ не надѣвая шапки. Послѣ долгихъ переговоровъ и многихъ презрительныхъ усмѣшекъ, юноши помѣстились въ каретѣ, не поклонясь никому и болтая между собою; только старшій изъ нихъ что-то сказалъ на ухо младшему и взглянулъ на Пашеньку, конечно, непонявшую, что ее похвалили на какомъ-то странномъ нарѣчіи.

Столичный житель вообще тщеславенъ; эту истину знаетъ, конечно, всякій изъ нашихъ читателей; но едва-ли всѣмъ извѣстно, до какой степени доходитъ тщеславіе внѣ столицы, посреди положеній несовсѣмъ-пріятныхъ и несовсѣмъ-львиныхъ. Не одинъ членъ модной молодежи немного напоминаетъ собою обитателя Нука-Гивы, неумѣющаго отличить платья отъ человѣка. Мы знаемъ не одного господина, скорѣе готоваго умереть, нежели поѣхать по шоссе въ старомъ рыдванѣ, или даже въ дилижансѣ, рядомъ съ небогатой публикой въ неизящныхъ нарядахъ. Если истинно-столичному франту и выпадетъ иногда на долю такое бѣдствіе, то онъ тотчасъ начнетъ принимать противъ него всѣ должныя мѣры. Такъ онъ непремѣнно сообщитъ во всеуслышаніе, что одно только неслыханное стеченіе обстоятельствъ вынудило его сѣсть въ общую карету, что онъ обыкновенно ѣздитъ въ собственной каретѣ, выписанной изъ Лондона, что его друзья, князь Сергѣй Ильичъ и графъ Алексѣй Юрьевичъ расхохотались бы, увидя его въ такомъ странномъ экипажѣ. У настоящаго свѣтскаго льва, даже если онъ очень-уменъ, всегда есть запасъ громкихъ фамилій для озадачиванія своихъ собесѣдниковъ. Разсказавъ все, что слѣдуетъ, онъ, натурально, оскорбится тѣмъ; что его рѣчь не произвела должнаго впечатлѣнія на слушателей, начнетъ морщиться и сердиться, захватывать чужія мѣста, подсмѣиваться надъ какимъ-нибудь простакомъ-сосѣдомъ, надменно ухаживать за своей сосѣдкой, если она недурна собою, и такимъ образомъ, насоливъ всѣмъ и каждому, при концѣ поѣздки непремѣнно наткнется на непріятность.

Два молодые щеголя, усѣвшіеся противъ Виктора Арсеньевича и Пашеньки, оказались истинными львами, и къ тому еще, на бѣду, молодыми, неопытными львами. Они дѣйствительно никогда не ѣздили въ дилижансѣ. Старшій изъ нихъ тотчасъ же вступилъ въ разговоръ съ Пашенькой, увлекся ея довѣрчивой словоохотливостью, мысленно поздравилъ себя съ побѣдою, и успѣлъ раза два заставить покраснѣть свою собесѣдницу. Второй, закуривъ сигару и вставивъ лорнетъ въ глазъ, отдѣлилъ Виктора Арсеньевича отъ другихъ спутниковъ и мало-по-малу удостоилъ его своимъ разговоромъ. Узнавъ, что Викторъ Арсеньевичъ имѣетъ деревню подъ Петербургомъ, молодой человѣкъ сталъ перебирать всѣхъ помѣщиковъ его роднаго уѣзда такъ подробно, какъ-будто жилъ съ ними Богъ знаетъ сколько лѣтъ. Нѣсколько знакомыхъ именъ коснулись слуха Самборскаго, поспѣшившаго сказать съ улыбкой: «однако вы, какъ кажется, считаете нашу братью, подгородныхъ владѣльцевъ, порядочными медвѣдями!» На это ему было отвѣчено десяткомъ знакомыхъ, а иногда и родныхъ ему фамилій. Каждый изъ названныхъ джентльменовъ, если только имѣлъ несчастіе проживать въ деревнѣ, безжалостно причислялся къ разряду медвѣдей и чудаковъ. «Конечно, прибавилъ денди, всѣмъ имъ еще далеко до моего добраго друга Виктора Самборскаго, о которомъ и вы, вѣрно, слышали; но надо не упускать изъ виду, что подобныхъ эксцентриковъ, можетъ-быть, немного во всей Россіи»…

Можно представить себѣ чувства нашего добраго помѣщика при такомъ отзывѣ и еще болѣе при извѣстіи о томъ, что противъ него сидитъ другъ, никогда имъ невиданный! Зная, что столичный левъ часто лжетъ безъ надобности, Викторъ Арсеньевичъ поспѣшилъ привести свое лицо въ обычное положеніе, но въ эту минуту глаза его встрѣтились съ удивленнымъ взглядомъ Пашеньки, никогда неслыхавшей и невоображавшей ничего подобнаго. Онъ поспѣшилъ обмѣняться съ дѣвушкой одною едва-примѣтной улыбкой, пустился разспрашивать сроего новаго пріятеля о всѣхъ смѣшныхъ дѣяніяхъ Виктора Самборскаго и, какъ слѣдуетъ ожидать, былъ награжденъ со стороны молодаго человѣка самымъ подробнымъ и во многихъ отношеніяхъ нелживымъ разборомъ собственной своей особы и своихъ дѣяній.

Едва прекратился этотъ нелишснный занимательности разговоръ, какъ оба новые пассажира, ближе приглядѣвшись къ Пашенькѣ, атаковали ее любезностями съ двухъ сторонъ, съ двухъ противоположныхъ пунктовъ. Старшій узнавалъ названіе дома, въ которомъ она остановится; меньшой объявлялъ, что отъ сотворенія дилижансовъ не сиживало въ нихъ особы столь привлекательной. Первый давалъ адресы модистокъ и магазиновъ, второй сообщалъ, что лично явится къ своей новой знакомкѣ и покажетъ ей Петербургъ во всей подробности. Глубоко-оскорбленный этой болтовнею и еще болѣе взглядами, съ ней неразлучными, Викторъ Арсеньевичъ устремился-было на помощь дѣвушкѣ, но она остановила его своею прежней, едва-примѣтной усмѣшкой. Съ той минуты, какъ въ ея присутствіи одинъ изъ волокитъ похвастался дружбой съ незнакомымъ ему человѣкомъ, Пашенька дурачила львовъ, а не львы приставали къ Пашенькѣ. Необыкновенно-мило и весело было смотрѣть и слушать, какъ шалунья отвертывалась отъ рѣчей слишкомъ-рѣзкихъ, отдѣлывалась отъ объясненій слишкомъ-пламенныхъ и, не кокетничая ни на волосъ, не давала своимъ новымъ поклонникамъ ступить одного шагу лишняго. Съ помощью спокойной простоты своихъ отвѣтовъ, простоты, какая дается только женщинамъ, очень-привыкшимъ нравиться, Пашенька дѣлала всякую грубость невозможною; бесѣда молодыхъ фатовъ то-и-дѣло прекращалась безъ поощренія, и любезность ихъ падала, какъ падаетъ парусъ безъ вѣтра. Ни одной ужимки, ни одного ободрительнаго слова не позволила себѣ дѣвушка. Львы поинтересовались ея жительствомъ въ Петербургѣ — она назвала домъ и улицу; спросили ее объ имени — она отвѣтила: «Прасковья Михайловна»; ей сказали Нѣсколько глупыхъ любезностей — она тихо улыбнулась, будто желая сказать: «что жь дальше?» Она хорошо понимала, что у всякой красивой дѣвушки есть и будутъ поклонники всякаго сорта, но самая мысль о кокетствѣ и двусмысленныхъ разговорахъ была чужда ея чистому разуму. Обращенія ея съ столичными юношами нельзя было ни перенять, ни подвести подъ житейскія правила: никакая женская ловкость не могла возвыситься до подобной степени. Тугъ была въ дѣлѣ одна чистая, умная и благородно-самоувѣренная натура.

На послѣдней станціи къ Петербургу, именно въ Стрѣльнѣ, Пашенькѣ пришлось выдержать послѣдній натискъ своихъ новыхъ обожателей. Карета остановилась передъ самымъ паркомъ, и пассажиры выползли изъ нея на свѣжій воздухъ. Ясно и привѣтливо глядѣли безлиственныя деревья, мелкая изморозь лежала по всей сухой дорогѣ, и осеннняя, силы возбуждающая прохлада окончательно расшевелила нашихъ путниковъ. Гурьбой двинулись они всѣ къ аллеямъ стрѣленскаго сада и вдругъ остановились у самыхъ дверецъ кареты, строя гримасы и совершая странныя тѣлодвиженія. Отъ долгаго сидѣнья на мѣстахъ у каждаго затекли ноги, свобода движеній пропала, между-тѣмъ какъ кровь, принявъ свое обычное обращеніе, начала покалывать затекшіе члены будто мильйономъ тончайшихъ булавокъ. Любитель политики остановился на одной ногѣ въ видѣ журавля, поджавъ подъ себя другую ногу, нѣмецкіе Орестъ и Пиладъ, Карль съ Фридрихомъ, сѣли на первой завалинкѣ, ихъ ноги болтались, какъ мѣшки съ паклею. Пашенька дѣлала крошечные шаги, морщась и все-таки улыбаясь; старшій изъ петербургскихъ львовъ хотѣлъ подойдти къ ней, но вскрикнулъ и остановился на полдорогѣ, согнувъ колѣни и удержавшись за перилы мостика. Часть нападенія выпала на долю меньшаго товарища; вдвоемъ съ дѣвушкой дошли они до аллеи; но здѣсь, должно-быть, нашъ левъ позволилъ себѣ объясненіе слишкомъ-рѣзкое, потому-что дѣвочка ловко высвободила свою руку изъ-подъ руки спутника и тревожно взглянула къ сторонѣ экипажа. Догадавшись въ чемъ дѣло, Викторъ Арсеньевичъ, приспѣвшій на выручку, не удостоивъ ни словомъ, ни взглядомъ своего недавняго собесѣдника, предложилъ свою руку Пашенькѣ и тихо пошелъ съ нею до кареты. Дѣвочка была блѣдна и глядѣла какъ-то особенно-грустно. Есть женскія натуры, на которыя грубый жестъ и дерзкое слово дѣйствуютъ съ ужасающею силою, и — странное дѣло! особы наиболѣе-откровенныя, даже довѣрчивыя и какъ-будто вольныя въ своемъ обращеніи, при такихъ случаяхъ выказываютъ наиболѣе болѣзненной стыдливости. Вся кровь нашего помѣщика кипѣла отъ злобы, но и молодой левъ, упорно-слѣдовавшій за нашей парою, чувствовалъ себя неменѣе озлобленнымъ. Презрительное молчаніе Самборскаго, общее нерасположеніе пассажировъ еще болѣе раздражали дерзкаго юношу. «А вы далеко располагаете идти съ моею дамою?» спросилъ онъ, заграждая путь къ экипажу.

Виктору Арсеньевичу, какъ сильному деревенскому жителю, стоило только сдѣлать одно движеніе локтемъ, не отвѣчая. Худенькій юноша отлетѣлъ шаговъ на пять въ сторону и едва устоялъ на ногахъ. Не помня себя, онъ опять кинулся за нашей парою, но въ ту же минуту встрѣтилъ неожиданный отпоръ со стороны всѣхъ пассажировъ. «Halt!» закричалъ изъ экипажа читатель рижскихъ вѣдомостей: — ни шагу далѣе, молодой господинъ!« — „Государь мой, въ свою очередь возопилъ Карлъ: — человѣкъ, начинающій ссору, не будетъ сидѣть въ каретѣ съ нами!“ — „Не нужно мнѣ сидѣть съ вами!“ насмѣшливо возразилъ юноша, оглядѣвъ нѣмца въ стеклышко съ головы до кончика сапоговъ: — мнѣ нужно узнать только имя господина, позволившаго себѣ шутить со мною!»