Новые заметки Петербургского Туриста (Дружинин) — ДО

Front matter

Собраніе сочиненій

А. В. ДРУЖИНИНА

Томъ восьмой

I.

Вступительное привѣтствіе читателю съ иными, цѣлебными для ума и сердца, предметами.

Одинъ изъ петербургскихъ старожиловъ, нынѣ покоящійся въ безвременной могилѣ (впрочемъ «безвременной» говорится лишь для красоты слога, ибо старожилъ дожилъ до девяностошестилѣтняго возраста), разсказывалъ мнѣ — драгоцѣнный читатель — что въ нашей Сѣверной Пальмирѣ, во времена Императора Александра Перваго, процвѣталъ великій мотъ, весельчакъ и фланеръ, по имени Семенъ Борисычъ. Этотъ Семенъ Борисычъ отличался, во первыхъ, тѣмъ, что его зналъ весь городъ, во вторыхъ, тѣмъ, что, имѣя хорошее состояніе, всегда былъ безъ гроша, а въ третьихъ, тѣмъ, что, занимая безпрерывно деньги, не платилъ никому и все-таки оставался общимъ другомъ. Самого этого, вышепрописаннаго Семена Борисыча, нашъ старожилъ встрѣтилъ весною 1815 года, на Невскомъ проспектѣ, въ день полученія весьма важнаго, весьма грознаго, весьма бѣдственнаго извѣстія изъ-за границы. Весь занятый новостью, старожилъ тутъ же началъ: «бѣда, бѣда, милый Семенъ Борисычъ! слышалъ ты, что Бонапартъ улизнулъ съ острова Эльбы?» Каково же было изумленіе разскащика, когда, въ отвѣтъ на патетическій, горемъ исполненный его возгласъ, Семенъ Борисычъ отвѣтилъ весьма хладнокровно: «ну его, Бонапарта! а ты лучше скажи, найдется ли у тебя рублей пять въ займы?»

Всѣ седмь философовъ Греціи, съ приложеніемъ къ нимъ Сенеки и Эпиктета, по моему мнѣнію, меркнутъ передъ Семеномъ Борисычемъ и его великимъ словомъ: «ну его, Бонапарта! скажи-ка лучше, нѣтъ ли у тебя пяти рублей ассигнаціями?» Тутъ все зерно истинной философіи и такой урокъ о ничтожествѣ земного величія, какому сами Шексппровы могильщики позавидуютъ. Великій изгнанникъ и пять ассигнаціонныхъ рублей, — міръ, потрясенный до основанія, и холодное: «ну его, Бонапарта!» — смутное предчувствіе новой міровой грозы и забота о перехваткѣ синей бумажки — вотъ черта изъ нашей житейской траги-комедіи, и черта, по истинѣ, художественная. Семенъ Борисычъ великій философъ въ своемъ родѣ, это безспорно, — и великъ онъ не столько по глубинѣ и новости своей философіи, сколько по ея близости къ сердцу человѣческому. Всѣ мы отчасти Семены Борисычи, и ты самъ немного Семенъ Борисычъ, мой добрый читатель, въ настоящую минуту сидящій за моимъ фельетономъ. Само собою разумѣется, что сходство твое съ великимъ петербургскимъ мудрецомъ тысяча восемьсотъ пятнадцатаго года основывается не на потребности занять синенькую, очень можетъ быть, что ты не только не совершаешь займовъ, а, напротивъ, другихъ еще снабжаешь деньгами. Не въ синенькой ассигнаціи сущность дѣла, а въ философской апоѳегмѣ, которой она была причиною. «Ну его, Бонапарта!» и припомни хорошенько, читатель, сколько разъ, въ твоей жизни, тебѣ приходилось повторять: «ну его, Бонапарта!» И въ настоящую минуту, когда ты сидишь за газетою, напитавшись политическими извѣстіями, съ достодолжнымъ вниманіемъ прослѣдивъ за новостями учоными, финансовыми и акціонерными, и когда твои утомленные глаза, наконецъ, спускаются въ нижній этажъ листка, къ фельетону, подписанному знакомымъ тебѣ именемъ, — развѣ, признайся мнѣ, въ эту минуту ты не говоришь самъ себѣ: «ну ихъ, — Бонапарта, Кавура и Перейру — дай-ка посмотрю, что тамъ наболтано въ фельетонѣ!»

И ты правъ, мой читатель, правъ какъ нельзя болѣе. Человѣкъ есть не только потому человѣкъ, что ничто человѣческое ему не чуждо, а отчасти и по той причинѣ, что ему дозволяется, въ извѣстныя минуты жизни, на короткое время быть чуждымъ всему, что серьозно занимаетъ собой человѣчество. Мазарини, уставши отъ государственныхъ дѣлъ, толковалъ съ продавцами картинъ и игралъ съ котятами, Генрихъ Четвертый, послѣ трудового дня, пѣлъ пѣсни съ дѣтьми и ползалъ съ ними по комнатѣ, и самъ Бонапартъ, такъ нелюбезный для Семена Борисыча, въ свободныя отъ занятій минуты, спрашивалъ у Камбасереса: возможно ли приготовлять цыпленка на триста шестьдесятъ пять манеръ, совершенно несходныхъ между собою. Великіе люди, упомянутые сейчасъ мною, такъ сказать, предчувствовали одну изъ насущныхъ потребностей будущихъ поколѣній, потребность беззаботнаго разглагольствованія, какъ услажденія праздной минуты, какъ отдыха напряженному мышленію. Нынѣ такую потребность уже не предчувствуетъ, а чувствуетъ каждый читатель, каждый труженикъ жизни, каждый газетчикъ, каждый кандидатъ на крошечное мѣстечко въ храмѣ Славы. Не понимаютъ сказанной потребности лишь сами фельетонисты, сами жрецы беззаботнаго разглагольствованія, и здѣсь то слѣдуетъ искать причины ихъ неуспѣха въ русскомъ обществѣ. Бѣда наша въ томъ, что мы, по выраженію Гоголя, вѣчно натуживаемся съиграть роль хотя вершкомъ выше той роли, къ которой мы предназначены, шагнуть въ чужую область, прикинуться мудрецами и изъ своего скромнаго пріюта въ нижнемъ этажѣ газеты состряпать какую-то, никому не нужную, аудиторію съ каѳедрой. Ко мнѣ, фельетонисту, читатель приходитъ за шуткой, а я ударяю объ полъ стуломъ и говорю, что Александръ Македонскій былъ великій человѣкъ, отъ меня хотятъ легкихъ новостей ежедневной жизни, а я мрачно объявляю: «плачьте, плачьте, Англія готовитъ великіе ужасы на Востокѣ» — послѣ этого не мудрено, что читатель взглянетъ на меня, какъ на окаяннаго и отойдетъ въ молчаніи. Убѣдясь, наконецъ, что другіе писатели верхнихъ этажей гораздо болѣе его знаютъ объ Александрѣ Македонскомъ и о политикѣ Англіи, фельетонистъ быстро впадаетъ въ болѣе игривый тонъ, сообщая, напримѣръ, о томъ, что одинъ его пріятель подрался на улицѣ, а другой допился полынной водкою до горячки, и былъ принужденъ выбрить голову. На эту болѣе скандалезную, чѣмъ игривую рѣчь, пріятели неминуемо отвѣчаютъ такимъ протестомъ: «тебѣ ли, эдакой червякъ, касаться тайнъ нашей частной жизни, и кидать каменья въ насъ, забывая о твоей собственной стеклянной храминѣ? Ты выбилъ у насъ окна, это справедливо, но если мы бросимъ по камню въ твое хрустальное зданіе, что будетъ съ тобою?» Такимъ образомъ, попытка фельетонной игривости часто кончалась горькою бранью, — и читатель начиналъ скорбѣть о униженіи русской литературы, или (если былъ злобенъ), то радостно оскабляясь, говорилъ проходящимъ: «постойте-ка, да поглядите, сейчасъ эти писаки подерутся!»

Иногда русскіе фельетонисты и добрые мои товарищи грѣшили именно тѣмъ, что подступали къ читателю уже слишкомъ безцеремонно, хлопали его по животу, ерошили ему волоса на маковкѣ и затѣмъ, заявивъ свои дружелюбныя наклонности, разсказывали о своихъ собственныхъ вкусахъ, о своихъ маленькихъ симпатіяхъ и антипатіяхъ. Помнишь ты, напримѣръ, мой драгоцѣнный собесѣдникъ, яркую плеяду бардовъ, импровизаторовъ, недавно горѣвшую на лазури «С.-Петербургскихъ Вѣдомостей», и нынѣ, увы! погрузившуюся въ бездну Эреба? У этихъ бардовъ (неслыханное дѣло)! была лишь одна страсть, одна дума, одно горячее стремленіе — воспѣвать достоинства «Отечественныхъ Записокъ», журнала стариннаго, толстаго, почтеннаго и именно потому-то нисколько не нуждающагося въ газетныхъ хваленіяхъ! Подумаешь, до чего доходятъ причуды сердца человѣческаго. Я люблю «Русскій Вѣстникъ», ты преданъ «Отечественнымъ Запискамъ», онъ всему предпочитаетъ газету Аскоченскаго, — все это похвально, да читателю-то отъ этого какая радость? Но мои барды, импровизаторы, цвѣтки академическаго вертограда, въ порывахъ своего восторга, даже этой простой истины признать не подумали. Всякій мѣсяцъ въ теченіи долгихъ лѣтъ, они пѣли намъ безконечное каприччіо на одну и ту же тему, самъ пьянистъ Вурстманъ, извлекая изъ пьянино варіаціи на подобіе звука воды, льющейся изъ бутылки, не могъ бы соперничать съ такимъ однообразіемъ. «Поздравляемъ читателя съ выходомъ второй книжки „Отечественныхъ Записокъ“, — давно не читали мы ничего столь увлекательнаго!» "Третій номеръ «Отечественныхъ Записокъ» читается съ жадностью — поспѣшимъ же дать краткій отчетъ о превосходныхъ статьяхъ, въ немъ заключенныхъ!" О всѣхъ другихъ повременныхъ изданіяхъ, барды академическихъ вѣдомостей отзывались какъ-то глухо, или съ озлобленіемъ, а если статья сотрудника «Отечественныхъ Записокъ» появлялась, напримѣръ, въ «Современникѣ», ее тотчасъ же объявляли прегнусною, да и автора отдѣлывали какъ слѣдуетъ. Конечно, совершая все это, барды не имѣли никакой задней мысли, струны ихъ позлащенныхъ арфъ бряцали лишь по повелѣнію ихъ собственнаго пылкаго сердца, —

По воздуху вѣтеръ свободно шумитъ,

Кто знаетъ, откуда, куда онъ летитъ?

сказалъ еще поэтъ Шиллеръ, — но публика отчасти близорука и не каждый читатель знакомъ съ поэзіею Шиллера! Безкорыстное служеніе бардовъ и звуки ихъ тихострунныхъ инструментовъ, стали казаться подозрительными, странными, нехорошими. Начались шутки, разспросы, серьозно внимательные взгляды на людей, мирно и незлобно бряцавшихъ на фельетонныхъ своихъ арфахъ.

И хорошо еще, какъ еще хорошо, что г. редакторъ «Отечественныхъ Записокъ», по самымъ безпристрастнымъ изслѣдованіямъ, и по печатному заявленію въ газетѣ, оказался неимѣющимъ ровно никакихъ сношеній и никакихъ дѣлъ, съ редакціею «Вѣдомостей С.-Петербургскихъ» — безъ этого совершенно случайнаго, но спасительнаго обстоятельства, еще одинъ Богъ знаетъ, до какихъ пагубныхъ послѣдствій могло довести его репутацію незлобное бряцаніе золотыхъ арфъ, въ нашу эпоху гласности и обличенія!

Но довольно говорить о заблужденіяхъ своихъ сверстниковъ и предшественниковъ, пусть онѣ служатъ намъ вмѣсто маяка на свирѣпомъ фельетонномъ морѣ, или тѣми поплавками, которые качаются на жолто-бурыхъ волнахъ финскаго залива, въ поученіе неопытнымъ кормчимъ. Мы уже не первый день знакомы съ тобою, государь мой, читатель благородный, и ты, госпожа моя, всякихъ пріятствъ и всякаго пригожества исполненная, читательница. Не безвѣдомо мнѣ и то, что мы всегда встрѣчались съ улыбкою, и разставались, не нагоняя другъ на друга безпредѣльной скуки. Хохотали мы когда-то не мало, но помнится мнѣ, въ нашихъ бесѣдахъ не позволяли себѣ ни одного задорнаго слова, ни одного темнаго намека и ни одной неблагородной выходки. Можетъ быть, сіе происходило отъ того, что мы сами неспособны на худое, а можетъ быть и просто вслѣдствіе того, что никогда не сходились съ усиленнымъ желаніемъ играть роль выше той, что намъ предназначена. Если читатель брался за мои «Замѣтки» со словами: «ну его, Бонапарта!» то и я писалъ ихъ лишь въ тѣ минуты, когда меня самого разбирала охота на часокъ отдохнуть отъ серьозныхъ занятій, отъ Кавура, Бонапарта и Пальместрона! Пусть пострадаетъ аккуратность въ моей бесѣдѣ, но писать черезъ силу и выжимать изъ себя остроуміе, я не способенъ. Не способенъ я также прикидываться глубокомысленнымъ, или злобнымъ, или великосвѣтскимъ, что, можетъ быть, иногда и сердило моего цѣнителя. Можетъ быть, онъ и правъ. Можетъ быть, я когда-то слишкомъ увлекался теплыми фуражками, увеселеніями въ рестораціи Мадагаскаръ и черноглазыми созданіями, выплясывающими на пикникахъ у одноглазой madame Cunègonde, но увлекаясь всѣмъ этимъ, я имѣлъ въ виду отпоръ хлыщеватости, горделивости и чванству, съ излишней силой царствовавшимъ въ нашей словесности и въ нашемъ столичномъ обществѣ. Теперь времена перемѣнились — хлыщамъ стало житье плохое, чему, можетъ быть, и мое золотое перо отчасти содѣйствовало. Теперь и оселъ лягаетъ того умирающаго льва въ лондонскомъ фракѣ, съ которымъ, за шесть лѣтъ назадъ, считалъ за благополучіе пройтись по Невскому. Что касается до Ивана Александровича, Петербургскаго Туриста, то онъ никогда не считалъ этого за благополучіе. Онъ не преклонялся передъ аристократическимъ львомъ, въ замѣнъ двухъ пальцевъ, ему протянутыхъ, всегда подавалъ одинъ или поворачивался спиною, — за то теперь онъ проситъ позволенія не трогать льва, когда-то нахально-величаваго, и дать ему умереть покойно! Есть еще одна причина, драгоцѣнный читатель, по которой я обязанъ быть сдержаннѣе въ моихъ «Замѣткахъ». До сей поры, онѣ помѣщались въ журналахъ, дорогихъ по цѣнѣ, доступныхъ лишь для лакомокъ умственнаго вѣдомства: онѣ исправляли должность ананаснаго желе на большомъ обѣдѣ и нечего было безпокоиться, если иной гастрономъ, уже наѣвшійся до изнеможенія, проглотитъ это желе и поморщится. Теперь дѣло иное — редакція «Вѣка», замышляетъ готовить блюда не для лакомокъ, — къ ея столу приглашаются люди жаждущіе простой, но субстанціальной пищи, люди, которымъ не до желе и не до ананасовъ. Кто воспитанъ на однихъ трюфеляхъ, тому, можетъ быть, и затхлый трюфель покажется пикантнымъ, въ видахъ разнообразія, но затхлый насущный хлѣбъ, никому не придется по вкусу. Объ этомъ всякій можетъ спросить у богатыхъ хлѣбныхъ подрядчиковъ, которымъ, въ старое время, съ помощію всякихъ неправдъ и плутней, иногда удавалось сбывать запасцы топлой муки въ какую нибудь воинскую команду, а еще лучше у тѣхъ особъ, которымъ, вслѣдствіе происковъ безсовѣстнаго подрядчика, самимъ приходилось жевать ломоть хлѣба изъ затхлой муки испеченнаго!

За симъ заканчиваю мое предисловіе и спѣшу проститься съ добрымъ читателемъ, который однако же придерживаетъ меня за пуговицу и услаждаетъ такою, рѣчью: «однако, милѣйшій Иванъ Александрычъ, мнѣ будетъ крайне горестно, если твои бесѣды со мной будутъ происходить рѣдко, по недостатку охоты или матеріала». На этотъ послѣдній счотъ спѣшу успокоить моихъ собесѣдниковъ — за матеріаломъ остановки не будетъ, матеріалу у меня открылся такой резервуаръ, что его станетъ на цѣлый «Энциклопедическій Словарь», длись онъ хотя на полстолѣтія и выдавай онъ своему, исполненному учоности, редактору, жалованье еще безобразнѣйшее, чѣмъ теперь отпускаешь! Вообрази себѣ, читатель, какую дивную и небывалую штуку выкинулъ кругъ моихъ наилучшихъ пріятелей, тебѣ уже знакомыхъ поименно. Эти господа, по большей части старые холостяки и чудачищи нѣжнаго сердца, всегда привыкшіе крѣико держаться другъ за друга, безъ особенныхъ хлопотъ покончили дѣло, напрасно занимавшее собою и императора Наполеона Третьяго, и лондонскихъ друзей человѣчества, и мыслителей-экономистовъ и нашего господина Высоцкаго, котораго разумному проэкту объ ассосіаціи чиновниковъ до сихъ поръ еще почти не отдано должной справедливости. Друзья Ивана Александрыча, въ количествѣ человѣкъ пятнадцати, замѣчая, что старость близится, что домашніе хлопоты скучны, что человѣку полезно держаться за друзей юности, устроили клубъ или аббатство, съ которымъ я весьма скоро познакомлю читателя во всей подробности. Въ клубѣ этомъ они не только встрѣчаются и бесѣдуютъ, — но живутъ и ночуютъ, поочередно занимаясь дѣлами аббатства и выглядывая изъ него на житейскія дѣла, какъ напримѣръ, пассажиры рейнскаго парохода, забравшись въ каюту и наѣвшись сосисокъ съ капустой, выглядываютъ изъ окошекъ на берега рѣки, несущей ихъ по своему теченію. Десятокъ другихъ друзей, обзаведшихся семействомъ, въ томъ числѣ и я, — допускаются на клубные вечера и тутъ-то происходятъ бесѣды достойныя Эпиктета и русскаго философа Семена Борисыча! Такого матеріала для самаго животрепещущаго фельетона не сочинишь и въ два столѣтія! Между нашими сочленами есть всѣ представители петербургскаго общества, и акціонеры, и чиновники, и артистъ Леопардовъ, и полный учоности Пайковъ, и великосвѣтскіе мужи, и эпикурейцы, и поэты, одинъ поэтъ свирѣпый, а другой благоуханный. Медицинскимъ вѣдомствомъ (до сихъ поръ, кромѣ обремененія желудка, болѣзней не было между членами) управляетъ первая наша знаменитость, докторъ Шенфельтъ. Рѣшителемъ споровъ и безсмѣннымъ президентомъ аббатства избранъ пустынникъ и мудрецъ Буйновидовъ, хотя его приговоры весьма строги и постоянно неудобоисполнимы. «Петръ Иванычъ» — вѣщаетъ президентъ въ самыя жаркія минуты прѣнія — «напрасно ты силишься защищать своихъ бездѣльниковъ! Вся ваша акціонерная компанія должна быть разрушена, домъ ея созженъ, а мѣсто, гдѣ стоялъ домъ, посыпано солью!» — «Василій Игнатьевичъ! твоего друга, падкаго на литературный скандалъ, я совѣтую осмолить густо, облѣпить паклею, осмолить еще разъ и употреблять для освѣщенія петербургскихъ улицъ, въ примѣръ всѣмъ презрѣннымъ сплетникамъ!» — «Кто принимаетъ у себя откупщика и еще подаетъ ему руку, а кольни паче занимаетъ у него деньги, тотъ заслуживаетъ быть обращеннымъ въ ледяную статую и обливаемъ сивухой на крещенскомъ морозѣ!» Таковъ нашъ президентъ, идеалъ простодушной честности, образецъ увеселительнаго рыцарства, величественный представитель малаго числа людей, прошедшихъ жизненное поприще безъ пятнышка грязи на своихъ калошахъ! Есть у насъ въ аббатствѣ и другія чудеса, съ которыми мы обживемся въ свое время, а если читатель будетъ вести себя хорошо (то-есть нещадно хвалить «Замѣтки» Ивана Александрыча, какъ напримѣръ, барды съ позлащенными арфами хвалили «Отечественныя Запибки»), я берусь и читателя предложить въ члены нашего клуба. Одно только можетъ быть покажется ему не совсѣмъ удобнымъ: по первоначальному плану, и по увѣренію экономистовъ, друзей ассосіаціи, устройство нашего дружественнаго аббатства съ общимъ столомъ, общей прислугой, общей библіотекой, общимъ освѣщеніемъ, — имѣло принести безмѣрную экономію для каждаго изъ участниковъ. Однако вышло совершенно противное, и теорія совершенно соврала, — какъ оно всегда бываетъ на свѣтѣ. Въ общей сложности, каждый членъ аббатства проживаетъ чуть ли не вдвое противъ того, что проживалъ, протекая жизненное поприще въ одиночку. Въ прошломъ мѣсяцѣ одного рейнвейну вышло на триста тридцать два рубля и шесть копѣекъ съ третью (не понимаю, откуда тутъ могли взяться шесть копѣекъ съ третью!) На свѣжую икру истрачено въ два мѣсяца сто дватцать рублей съ полтиною! Видно уже таковъ русскій человѣкъ во всѣхъ ассосіаціяхъ!

P. S. Извѣщаю гг. иностранныхъ журналистовъ и издателей, что право на переводъ моихъ «Новыхъ Замѣтокъ» уже продано первымъ книгопродавцамъ Лондона, Парижа, Берлина и Нью-Іорка, а потому я прошу ихъ не перепечатывать изъ моего новаго творенія никакихъ отрывковъ, и собственности моей не жилить. Dixi.

II.

Трагическія приключенія Петербургскаго Туриста по сношеніямъ съ одной акціонерной компаніею.

Многимъ изъ моихъ достопочтенныхъ читателей, безъ всякого сомнѣнія, извѣстно, что Иванъ Ч—р — н—к — н—ж — н—к — въ человѣкъ въ высшей степени отсталый, ретроградный, мало вѣрующій въ прогрессъ и забавляющійся тѣмъ, чтобъ иногда становится въ разрѣзъ стремленіямъ общества. Это уже заявлено міру во многихъ періодическихъ изданіяхъ, и, хотя, можетъ быть, прискорбно, но, къ сожалѣнію, совершенно справедливо. Въ особенности же относительно акціонерныхъ компаній, нижеподписавшійся хуже всякаго скиѳа! — самъ покойный статскій совѣтникъ Ѳаддей Булгаринъ, въ сравненіи съ нимъ — передовая личность. Когда весь мыслящій Петербургъ забиралъ акціи желѣзныхъ дорогъ устьсысольско-барнаульской линіи, Петербургскій Туристъ только застегнулся до подбородка и, ощупывая правою рукой свои деньги въ боковомъ карманѣ, объявилъ, что никакихъ акцій брать не намѣренъ. Когда сформировались капиталы для устроенія пароходства по рѣкѣ Клоновкѣ и Ледовитому океану, много жосткихъ словъ выдержалъ я за мою скаредность, за мой скептицизмъ, доходившій до безнравственности, но все-таки съ деньгами не разстался и не взялъ ни одного пая, хотя билеты, выдаваемые акціонерамъ въ замѣнъ ихъ денегъ, были превосходно литографированы, даже украшены изображеніемъ баржъ, пароходовъ, барокъ, весело стремящихся по какой-то водной поверхности. Настала еще пора новыхъ изобрѣтеній: отыскались благодѣтели, соединившіе свою изобрѣтательность и большія денежныя средства для полезной цѣли «снабженія козьимъ молокомъ жителей Петербурга». Козье молоко, какъ извѣстно, укрѣпляетъ грудные органы, просвѣщенный городъ не можетъ существовать безъ козьяго молока, доступнаго по цѣнѣ и доставляемаго въ каждый домъ посредствомъ особенныхъ механическихъ аппаратовъ — все это было очень справедливо, соображено съ безукоризненной точностью, дѣлало честь уму и сердцу учредителей, — но я все-таки не раскрылъ шкатулки, не заложилъ ни одного изъ своихъ домовъ въ Петербургѣ и не далъ сердобольной компаніи ни одного мараведиса! Мало того, читатель, — я съ тобою привыкъ быть откровеннымъ и потому скажу тебѣ нѣчто, еще ужаснѣйшее. Представь себѣ… но признаваться ли? ты, пожалуй, назовешь меня отсталымъ аспидомъ, неблагонамѣреннымъ жидоморомъ?… Такъ и быть — признаюсь, ничего не утаивая. Я боюсь проходить мимо домовъ, на которыхъ красуются надписи: "Правленіе такой-то и такой-то компаніи — Общество Сатурна, пожирающаго своихъ дѣтей — Контора акціонернаго общества мыльныхъ пузырей и косметическихъ предметовъ! Въ дѣтствѣ я боялся проходить мимо цирульныхъ лавокъ: мое нѣжное сердце содрогалось при видѣ барыни (на вывѣскѣ), у которой изъ руки кровь бьетъ фонтаномъ и мрачнаго фраконосца около нея, съ тарелкою, полною крови. Но боязнь цирульныхъ вывѣсокъ была пустою боязнью, въ сравненіе съ моими теперешними страхами въ тотъ часъ, когда мнѣ приходится проходить мимо домовъ, занятыхъ разными правленіями акціонерныхъ компаній. Мнѣ такъ и кажется, что изъ за стеклянныхъ дверей подъѣзда мигомъ выпрыгнутъ два меркурія съ серебряными трезубцами, проткнутъ сими трезубцами мою шубу и вовлекутъ меня самого въ парадныя сѣни, какъ нѣкую рыбу, попавшуюся на удочку. Въ сѣняхъ другіе изверги совлекутъ съ меня верхнюю одежду, фуражку и введутъ въ раззолоченную залу, наполненную важнѣйшими особами, учредителями и покровителями компаніи. При одномъ взглядѣ на нихъ и ихъ грозныя сѣдины, меня начинаетъ колотить подобострастная лихорадка. «А! ты здѣсь, гнусный скаредъ!» говоритъ, обращаясь ко мнѣ, самый грозный изъ учредителей: «ты здѣсь, скряга, аспидъ, порицающій наши компаніи на общую пользу! Сейчасъ же бери пятьсотъ акцій или тебѣ немедленно отрубятъ голову, повѣстивши о томъ всю Европу чрезъ акціонерныя хроники журналовъ!…» Но зачѣмъ продолжать исторію моихъ фантазій? даже ночью, когда приснится подобный сонъ, только плюнешь и поскорѣй укутаешься въ одѣяло. А между тѣмъ, повѣрить ли мой читатель, и я когда-то имѣлъ дѣла съ акціонерной компаніею, и я былъ въ Аркадіи, и мнѣ, въ свое время, было объявлено, что на мой рубль могу получить я около двухъ копѣекъ серебромъ, при ликвидаціи дѣлъ, которая когда-то еще будетъ. Можетъ быть ликвидація и была, только и до сей поры жду я моихъ двухъ копѣекъ. Получилъ я какую-то бумажку, звавшую меня на послѣднее собраніе огорченныхъ акціонеровъ, чуть ли не въ Тентелевой деревнѣ, въ морозъ трескучій. Пожалѣлъ лошадей и не поѣхалъ, троечныхъ же саней нанять не рѣшался, боясь, что конечный выводъ изъ всего предпріятія не уплатитъ расходовъ на извощика… Но къ чему служитъ забѣгать впередъ, лучше ужь разсказать все дѣло съ достодолжной осмотрительностью.

Лѣтъ семь или восемь тому назадъ, умеръ въ Петербургѣ мой школьный товарищъ и родственникъ Оловянниковъ. Наперекоръ обычаю человѣковъ, обыкновенно умирающихъ съ кислѣйшею миною, этотъ достойный жрецъ чернокнижія былъ веселъ въ самой болѣзни и отпускалъ пренеистовыя остроты въ самый день смерти. Его духовное завѣщаніе (а Оловянниковъ былъ богатъ) оказалось испещреннымъ преуморительными условіями: мнѣ онъ завѣщалъ всѣ свои статуэтки, бронзы о картины игриваго содержанія, да еще на двадцать тысячъ акцій, прося меня (это было прописано въ бумагѣ), если акціи лопнутъ, то насолить какъ слѣдуетъ господамъ директорамъ и особенно правителю дѣлъ компаніи. Къ деньгамъ я не жаденъ, отъ того акціи (я уже тогда не вѣрилъ акціямъ) занимали меня лишь какъ проявленіе послѣдней воли добраго и дорогого человѣка. Я развернулъ пачку — всѣ акціи были одинаковы, ихъ выдала какая-то вновь учрежденная компанія заготовленія конфектъ и кондитерскихъ припасовъ. «Ничего тутъ не понимаю», сказалъ я, и хотѣлъ бросить пачку въ ящикъ стола, когда въ комнату мою вошолъ человѣкъ грубаго нрава, но большихъ финансовыхъ и коммерческихъ способностей, то есть Андрей Кондратьевичъ Брандахлыстовъ, супругъ извѣстной нашей романистки Анны Крутильниковой. «Кстати пришолъ ты, дружище, сказалъ я ему: — вотъ погляди-ка на эти акціи, какого чорта надо съ ними дѣлать и стоитъ ли?…» Андрей Кондратьевичъ поглядѣлъ, кивнулъ головою, лицо его стало еще суровѣе. «Ну, другъ любезный, не могу я тебя поздравить. Вся компанія пошла криво съ самого начала. Основатели… (тутъ послѣдовало крѣпкое слово); правитель Биндеръ… (слово еще крѣпчайшее). Короче сказать, ничего ты тутъ не выиграешь, а продать акцій нельзя, ибо ихъ никто не купитъ!

Выслушавъ это, я уже хотѣлъ, безъ особеннаго огорченія, швырнуть акціи куда попадется, но человѣкъ грубаго нрава пересмотрѣлъ ихъ вновь и сдѣлался чернѣе ночи. „А знаешь ты, что по этимъ бумагамъ тебѣ надо внести еще десять тысячъ?“ сказалъ онъ сумрачно. „Послѣдняго взноса Оловянниковъ не успѣлъ совершить; пожалуй, еще сроки пропустишь“. — „Да какъ же вносить послѣдніе взносы, когда вся компанія идетъ къ бѣсу?“ — Это ужь твое дѣло, а коли хочешь меня послушаться, не вноси ни копѣйки». — «Однако Оловянииковъ, завѣщая акціи, велѣлъ мнѣ насолить компаніи, въ случаѣ неудачи». — «Удержавъ послѣдніе взносы, ты имъ насолишь какъ нельзя лучше». И мы простились; въ моей головѣ зрѣлъ планъ великолѣпнаго мщенія.

Я слѣпо вѣрилъ опытности Андрея Кондратьича и довѣріе мое вполнѣ оправдалось. По отзывамъ мастеровъ дѣла, компанія заготовленія конфектъ и кондитерскихъ припасовъ лежала на боку, хотя ея директора и правитель Биндеръ держали себя до крайности бодро. Они сильно разсчитывали на дополнительные взносы акціонеровъ, и были правы, — слѣпая публика ничего не подозрѣвала, а такихъ зоркихъ мастеровъ, какъ Андрей Брандахлыстовъ, въ нашей столицѣ немного. Находились даже охотники купить мои акціи, правда съ большой сбавкой, но продать ихъ я считалъ дѣломъ непозволительнымъ: онѣ мнѣ не стоили ни гроша — могъ ли я вовлекать въ бѣду людей болѣе меня довѣрчивыхъ? Хорошо обдумавъ все дѣло, я, въ одно прекрасное утро, намѣнялъ какъ можно болѣе сторублевыхъ депозитокъ, перевязалъ ихъ, по десяти, розовыми ленточками, запихалъ въ карманъ, въ другой карманъ сунулъ мои сто акцій и направилъ путь къ Васильевскому острову, въ контору господина Биндера, правителя дѣлъ знаменитой компаніи.

Читатель знаетъ, что такое контора акціонерныхъ правителей нѣмецкаго происхожденія. Чистая лѣстница, на двери мѣдная доска, величиной съ голландскій листъ бумаги, аппартаменты съ красивымъ видомъ на Неву, за конторками хлыщеватаго вида писцы въ пестрыхъ панталонахъ, а далѣе, въ задней комнатѣ, самъ Зевесъ, румяный, полный, съ ослѣпительно-бѣлыми воротничками погромнымъ брилліантомъ на пальцѣ. Биндеръ оказался именно такимъ Зевесомъ, его лицо цвѣло здоровьемъ, а брилліантъ на пальцѣ кидалъ яркіе лучи свѣта. Сперва онъ встрѣтилъ меня съ нѣкоторою надменностью, но когда я извлекъ изъ кармана тетрадь акцій и еще соблазнительнѣйшій фоліантъ депозитокъ, глаза Биндера заиграли не хуже брилліанта на его пальцѣ. Онъ подвинулъ мнѣ стулъ, съ чувствомъ отозвался о хорошей погодѣ и замѣтилъ:

— Однако, вы едва не пропустили срока, всѣ взносы уже поступили. Дѣло наше идетъ, какъ по маслу — повѣрите ли, до сей поры не отобьешься отъ вкладчиковъ!

— А знаете ли, кротко сказалъ я, что мнѣ очень бы не желалось дѣлать дополнительнаго взноса. Коли дѣло такое золотое, то не хотите ли вы, господинъ Биндеръ, купить вотъ эти акціи и потомъ уже отъ себя внести что слѣдуетъ?

— Этого нельзя, ласково отвѣтилъ Зевесъ, все-таки не спуская глазъ съ моихъ депозитокъ: — будутъ еще говорить, что правитель дѣлъ хочетъ забрать себѣ всѣ несомнѣнныя выгоды. Я довольно награжденъ тѣмъ, что дѣло, мнѣ ввѣренное, идетъ блистательно!

«Ишь какой Сенека!» подумалъ я, и взялъ со стола свой фоліантъ кредитныхъ билетовъ.

— Видите, господинъ Биндеръ, сказалъ я, уже громко: — дѣла вашей компаніи могутъ идти какъ по маслу, только я то имъ нисколько не довѣряю. Не безвѣдомо мнѣ, что компаніею роздано множество безденежныхъ акцій, въ видѣ любезности, разнымъ вліятельнымъ особамъ, не безвѣдомо и то, что не одно предпріятіе, ведомое господиномъ Биндеромъ, уже окончилось результатами самыми печальными. Связка депозитокъ, которую я держу передъ вами, имѣетъ несомнѣнную пріятность, но знайте, что скорѣе я отдамъ ее первому нищему, первому забулдыгѣ, въ сію минуту слушающему органъ въ трактирѣ Золотой Якорь, скорѣе я сожгу ее передъ вами въ каминѣ, нежели внесу ее на дѣло, въ которомъ не вижу ничего благоразумнаго!

Биндера страшно покоробило, румянецъ исчезъ съ его щекъ, и самый брилліантъ какъ будно померкнулъ.

— Вы въ заблужденіи, увѣряю васъ… началъ онъ съ усиліемъ. — Вы лишаете себя…

— Тѣмъ лучше для вашей компаніи, хладнокровно перебилъ я: — пускай она благодѣтельствуетъ человѣчеству на мои двадцать тысячъ. Вотъ вамъ сто рублей за одну акцію, ее я удержу у себя, всѣ же остальныя… и я съ розмаху кинулъ тетрадь свѣтлопалевыхъ листковъ въ каминъ, около меня пылавшій. Красное пламя охватило листки, подписанные директорами, — жертвоприношеніе совершилось.

— Послѣ этого между нами не можетъ быть никакихъ разговоровъ, вскричалъ Биндеръ и вскочилъ со стула въ ожесточеніи. — Жгите ужь и остальную вашу акцію, — на смѣхъ, что ли, вы ее оставили?

— Не на смѣхъ, господинъ Биндеръ, — а на поученіе вамъ и компаніи вашей. Про эту акцію вы еще услышите кое-что и не разъ, во дни предстоящаго вамъ крушенія. Я вашъ акціонеръ: на тридцать ли тысячъ, на триста ли рублей, дѣло не въ суммѣ. Извольте выдать мнѣ квитанцію въ послѣднемъ взносѣ ста цѣлковыхъ — остальное придетъ само собою.

Биндеръ подумалъ, что я отчасти поврежденъ въ разумѣ и это его нѣсколько успокоило. Онъ позвонилъ и передалъ меня на руки какому-то клерку, красавцу въ батистовой сорочкѣ, живому олицетворенію восковыхъ куколъ съ бакенбардами, вертящихся у окна парикмахерскихъ салоновъ. Клеркъ, усмотрѣвъ, что все дѣло состоитъ въ одной акціи, обошолся со мной презрительно и швырнулъ мнѣ квитанцію, напѣвая арію герцога изъ «Риголетто». Я этимъ ни мало не обидился, уѣхалъ домой и сталъ ждать своего времени.

Андрей Кондратьнчъ предвѣщалъ не напрасно: прошло около года, и прогорѣла компанія заготовленія кондитерскихъ припасовъ! Я давно замѣтилъ, что всѣ акціонерныя компаніи погибаютъ при однихъ и тѣхъ же неизбѣжныхъ симптомахъ. Какъ у чахоточнаго, сперва идетъ лихорадка, потомъ кашель, потомъ упадокъ силы и смерть, такъ въ компаніяхъ, сперва непремѣнно сгоритъ какая-то постройка, потомъ что-нибудь потонетъ на Волгѣ или въ морѣ, а наконецъ кто-нибудь изъ правленія неожиданно скончается, оставивъ дѣла въ препоганомъ состояніи. Все это было и въ моемъ казусѣ. Сперва что-то сгорѣло, потомъ что-то потонуло, наконецъ, кто-то умеръ или удралъ въ невѣдомыя страны. Акціонеровъ созвали въ трескучій морозъ въ пустыню, къ тріумфальнымъ воротамъ, и объявили имъ, что дѣло дрянь, что о причинахъ его упадка говорить слишкомъ долго, по что члены правленія и правитель Биндеръ, слѣдуя неизмѣнно правиламъ рыцарства, готовы передавать подробности о ходѣ дѣлъ всякому, кто того попроситъ, во всякій часъ дня и ночи. Акціонеры выслушали и разъѣхались въ кроткомъ молчаніи, только у подъѣзда, около саней — услыхалъ я два или три такихъ возгласа: «Однако, это чортъ знаетъ что такое!» — «И никто ихъ не отдуетъ!» — «Пропали, братецъ мой, наши шесть тысячъ!» — «Вотъ тебѣ, бабушка, и юрьевъ день!» Тѣмъ всѣ протесты и кончились, одинъ я позволилъ себѣ нѣчто большее, то есть изловилъ старшаго изъ директоровъ у подножія его маленькой изящной кареты, и заставилъ его, на морозѣ, разсказать въ подробности причины плохого состоянія компаніи. Сперва директоръ говорилъ красно и съ теплотою, но замѣтивъ, что я нарочно тяну бесѣду и переглядываюсь съ друзьями, стоявшими около, жестоко разсвирѣпѣлъ и даже сказалъ мнѣ: «государь мой, такія шутки заслуживаютъ строгаго охужденія!»

Но суроваго старика я не устрашился. На другое утро послѣ совѣщанія, ловкій коммиссіонсръ, заранѣе мною пріисканный, положилъ на мой письменный столъ записку такого содержанія: «Правитель Биднеръ встаетъ въ 8 часовъ, обѣдаетъ въ шесть, послѣ обѣда дремлетъ, любитъ ложиться спать не позже часу ночи. Директоръ Лойдачено обѣдаетъ въ четыре, особенно не любитъ, если его тревожатъ за обѣдомъ. Директоръ Ла-Кароттъ около девяти бываетъ у своей кумы, Амаліи Карловны, очень сердится, если къ нему заѣзжаютъ около девяти…» И такъ далѣе, и такъ далѣе, разныя подробности о жизни распорядителей угасающей компаніи. Прозорливый читатель уже догадывается, для чего мнѣ нужны были такія свѣдѣнія.

Ранехонько утромъ, котораго-то января, вскорѣ послѣ полученія вышереченныхъ свѣдѣній, я уже былъ передъ квартирой Биндера и жестоко трезвонилъ въ колокольчикъ. Выбѣжавшій лакей задумалъ было принять меня грубо, но усмотрѣвъ мою богатырскую наружность и видъ, не обѣщавшій добра, вѣжливо заявилъ, что баринъ нездоровъ, худо спалъ ночью и не принимаетъ. Но остановить Ивана Александрыча трудно, весь міръ про то знаетъ. Черезъ мгновеніе я уже былъ возлѣ Биндера, дѣйствительно чѣмъ-то разстроеннаго и недоспавшаго, сидѣлъ на креслѣ и приглашалъ хозяина, въ силу даннаго правленіемъ обѣщанія — передать мнѣ подробнѣйшую исторію хода дѣлъ компаніи для изготовленія конфектъ и кондитерскихъ припасовъ. Знаменитую мою акцію свѣтлопалеваго цвѣта держалъ я въ рукахъ съ грознымъ видомъ.

Финансовые Зсвесы нѣмецкаго происхожденія не держатъ при себѣ много прислуги — Биндеръ понялъ, что меня не выгонишь, что въ случаѣ нужды, я справлюсь со всѣмъ его поджарымъ штатомъ, — и понявъ все это, предположилъ обезоружить меня кротостью. Онъ прочелъ мнѣ длинную акціонерную рацею, показалъ книги и счеты; я проморилъ его часа съ полтора и отправился къ директору Лойдаченко, съ которымъ продѣлалъ ту же исторію. Еще одного изъ директоровъ, хилаго и робкаго старичка, я обработалъ въ то же утро почти до обморока: битыхъ два часа разсказывалъ онъ мнѣ о ходѣ дѣлъ и, наконецъ, умолкъ отъ изнеможенія. Приближалось обѣденное время, — я пожалѣлъ старца, рѣшился его не трогать болѣе, заѣхалъ въ одну изъ гостинницъ Васильевскаго острова, съѣлъ кусокъ росбифа, подкрѣпилъ свои силы рюмкой портвейна, далъ отдохнуть лошади и ринулся на новые подвиги: опять къ Лойдаченкѣ, опять къ Биндеру, опять къ Ла-Каротту и остальнымъ директорамъ, часъ обѣда которыхъ былъ у меня тщательно выписанъ!

Ну, ужь былъ денекъ, скажу вмѣстѣ съ ветераномъ Лермонтова. Какъ татаринъ, какъ исполнитель казней, какъ древо яда, появлялся я у моихъ жертвъ въ самые неуказанные часы ихъ житейской дѣятельности. Лойдаченко такъ я не обѣдалъ — аппетитъ его пропалъ, когда я, съ акціею въ рукѣ, потребовалъ дополнительныхъ свѣдѣній о ходѣ дѣлъ компаніи. Биндеръ, привыкшій за столомъ позабывать дѣла всего міра, на этотъ разъ не могъ удовлетворить своей невинной привычкѣ. И не удалось ему, бѣдному Зсвесу, подремать у камина, въ широкомъ креслѣ, въ дыму благовонной гаванской сигары. Всюду я звонилъ и вторгался, всюду я дѣлалъ запросы, всюду совалъ свою акцію!… Насмѣшки, пожиманія плечами, усовѣщиванія, жалобы, брань, — ничто на меня не дѣйствовало — я объѣхалъ всѣхъ по два раза, — въ часъ обѣда и въ часъ ночного отдыха. Ла-Кароттъ выбѣжалъ въ переднюю въ ночномъ колпакѣ и одной туфлѣ, думая что домъ загорѣлся. Въ спальнѣ Биндера я просидѣлъ до разсвѣта, январскаго разсвѣта, читатель! Возвращаясь домой, я самъ себѣ удивлялся. Жена моя встрѣтила меня крикомъ ужаса. Лицо мое было блѣдно, я падалъ отъ изнуренія. Но, не ложась въ постель я еще сдѣлалъ одно, послѣднее дѣло — взялъ свою акцію, написалъ на ней «передаю сей документъ Андрею Кондратьеву Брандахлыстову», и велѣлъ отнести ее по адресу, съ такой цидулкой: — «ну, теперь твоя очередь, Андрей Кондратьичъ!»

Андрея Кондратьнча знаетъ весь финансовый міръ, его всюду принимаютъ съ почетомъ, но только, благодаря мнѣ, наши акціонерные львы раскусили вполнѣ Андрея Кондратьича. Онъ сдѣлалъ по три визита въ день полученія акціи — три къ Биндеру, три къ Лойдаченкѣ, три къ каждому изъ остальныхъ дѣятелей. Утро — обѣдъ — ночь, — во всемъ онъ дѣйствовалъ по моему маршруту, — но съ результатомъ далеко блистательнѣйшимъ. Жертвы мои меня самого изнуряли, — но другъ мой одинъ изнурилъ и довелъ до изступленія четырехъ жертвъ въ одни сутки. Зная всю суть акціонернаго дѣла, онъ растрепалъ биндерскую контору, заставилъ Зевеса перебрать всѣ книги, и когда тотъ попробовалъ робко сказать: «такой трудъ изъ за одной акціи!» — мгновенно облилъ его ядомъ и цѣлый часъ шпынялъ его передъ толпою обомлѣвшихъ клерковъ. Со старичкомъ, мною даже пощажоннымъ, Андрей Кондратьичъ обошолся безъ жалости, Ла-Каротта продержалъ два часа передъ дверью Амаліи Карловны, ночью перебудилъ всѣхъ директоровъ, но послѣдній, злѣйшій визитъ свой совершилъ онъ опять-таки къ Биндеру, передъ разсвѣтомъ! Вернувшись домой уже при сіяніи солнца, человѣкъ грубаго нрава сдѣлалъ на акціи передаточную надпись и отправилъ ее обличителю-поэту Копернаумову, съ изустнымъ посланіемъ: «начать дѣйствія немедленно!»