Заметки петербургского туриста (Дружинин) — ДО

1867

ЗАМѢТКИ ПЕТЕРБУРГСКАГО ТУРИСТА.

ОГЛАВЛЕНІЕ

Вступленіе

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I. Разсказъ, относящійся къ Новому Году и визитнымъ карточкамъ

II. Знакомство мое съ фантастическимъ собирателемъ рѣдкостей

III. Тайны потишоманіи и печальное приключеніе съ другомъ моимъ Ильей Ивановичемъ

IV. Нѣчто о мнительныхъ людяхъ и о томъ, какъ мнѣ на дняхъ чуть не пришлось стрѣляться съ Петромъ Петровичемъ Буйновидовымъ

V. Разсказъ о томъ, что съ словомъ надо обращаться честно даже въ мелочныхъ событіяхъ нашей жизни

VI. Продолженіе прежняго разсказа и окончаніе исторіи молодою Жозефа.

VII. Нѣчто о положительномъ человѣкѣ

VIII. Разсказъ, посвященный всѣмъ болѣе или менѣе плѣшивымъ людямъ, къ числу коихъ принадлежитъ и самъ авторъ

IX. Весенняя фантазія о гуляньѣ на вербахъ, съ приличнымъ поученіемъ для многихъ россійскихъ литераторовъ:

X. О новомъ средствѣ получать старые долги, съ характеристикой простодушнаго добряка Великанова и злохитростнаго, но мотоватаго и недобросовѣстнаго денди Михаила Перетычкина

XI. Масляничная исторіи о моей поѣздкѣ въ Мадагаскаръ съ господами въ теплыхъ фуражкахъ

XII. Кое-что объ отчаянныхъ остротахъ вообще и о раутѣ у Лызгачова, доставившемъ ему европейскую репутацію

XIII. Исторія одного весьма-страннаго вечера, обильнаго поученіемъ

XIV. О томъ, какъ Иванъ Александровичъ терзалъ Александра Ивановича

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

I. Драматическій фельетонъ о фельетонѣ и о фельетонистахъ

II. Случай неимовѣрно-фантастическій, но не менѣе того поучительный, или видѣнія въ тоннелѣ Пассажа

III. Фельетонъ спеціальный, или споры дилетантовъ о живописи старой и современной

IV. Нѣчто неимовѣрно-идиллическое, или осенніе дачники

V. Иванъ Александровичъ Ч—ж — въ а la recherche d’un книгопродавецъ.

VI. Еще драматическій фельетонъ, или разговоръ о тщетной попыткѣ Василья Игнатьевича сблизить свое блестящее общество съ артистическимъ кругомъ города Петербурга

VII. Плачъ Ивана Александровича по знаменитой своей шубѣ, одной изъ безобразнѣйшихъ во всемъ Петербургѣ

VIII. Петербургскія ресторація и попытка гастрономическаго нововведенія

IX. Описаніе необыкновеннаго обѣда, оо близости Смоленскаго кладбища, а также моего романическаго странствованія по Петербургу съ почтеннымъ господиномъ Халдѣевымъ, въ шутку называемымъ «злостнымъ банкротомъ»

X. Продолженіе фельетона о необыкновенномъ обѣдѣ близь Смоленскаго кладбища, причемъ читательницѣ рекомендуется новый сотрудникъ по части «Замѣтокъ Петербургскаго Туриста», а также изъясняется, отчего Халдѣевъ получилъ новое прозваніе баши-бузука

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

I. О парадной елкѣ у бездѣтнаго поэта Копернаумова, а еще болѣе о томъ, какъ обрадованъ былъ Петербургскій Туристъ, наканунѣ Рождества, однимъ изъ своихъ читателей

II. О позднемъ часѣ петербургскихъ обѣдовъ, о непріятностихъ и печаляхъ, съ этимъ часомъ сопряжонныхъ, и о необходимости спасительной реформы въ этомъ отношеніи

III. Разсказъ о томъ, какъ Иванъ Александровичъ въ маскарадѣ Дворянскаго Собранія былъ интригованъ дамою тончайшаго ком-иль-фо

IV. Музыкальный фельетонъ или о разныхъ концертистахъ и пьянистѣ Шнапсіусѣ, съ изображеніемъ ярости Буйновидова и прочихъ цѣлебныхъ для сердца предметовъ

V. До крайности неправдоподобный фельетонъ Алексѣя Веретенникова о томъ, какъ онъ однажды пріобрѣлъ мильоны и громадную извѣстность въ придачу къ мильонамъ

VI. О старинѣ, объ альбомахъ и о поэтѣ Кузьмѣ Прутковѣ, написавшемъ мнѣ въ альбомъ превосходныя стихотворенія

VII. О томъ, какъ я проводилъ масляницу по великосвѣтскому способу и что изъ того послѣдовало

VIII. Лирико-эпическій диѳирамбъ, посвящаемый всѣмъ добрымъ людямъ, имѣющимъ обыкновеніе спать послѣ обѣда

IX. Музыкальный фельетонъ 2. — О томъ, какъ Иванъ Александровичъ, совершенно-невзначай, создалъ европейскую репутацію иностранной пѣвицѣ Вильгельманѣ Курцъ, и чѣмъ все дѣло окончилось

X. Посѣщеніе Толкучаго Рынка и знакомство съ страннымъ любителемъ чтенія

XI. О разныхъ чудовищныхъ предметахъ, принадлежащихъ болѣе къ области шарлатанизма

ВСТУПЛЕНІЕ.

Прежде всего, читатель благородный, и ты, всякаго пригожества и пріятства исполненная читательница, перестаньте вѣрить разнымъ бруммелямъ санктпетербургской губерніи и москвичамъ въ Гарольдовомъ плащѣ, которые донынѣ утверждаютъ, что въ Петербургѣ не можетъ быть никакого занятія для беззаботныхъ фланеровъ, философовъ-наблюдателей, добрыхъ путешественниковъ вокругъ своей квартиры, эпикурейцевъ мысли и фантазіи, вѣчныхъ фельетонистовъ жизни, можетъ быть, во всю свою жизнь не написавшихъ ни одного фельетона. Подобнаго рода увѣренія — одно фразерство, одно рутинное щегольство, одно коверканье бѣдной натуры, усиливающейся скрыть свое безсиліе подъ видомъ холодной насмѣшки! «Я ничего не дѣлаю и вообще немного глупъ, потому-что сижу дома, а вотъ когда я поѣду въ Римъ — такъ увидите, что изъ меня выйдетъ!» Такую пѣсню мы давно слышали; на этотъ мотивъ нѣкоторые петербургскіе господа разыгрываютъ не одну варіацію. Я по временамъ думаю, что человѣкъ, позволяющій себѣ говорить подобныя вещи, окажется глуповатымъ и въ Римѣ и даже въ Неаполѣ! Когда я объявилъ на дѣлѣ, что собираюсь путешествовать по Петербургу, подобно тому, какъ графъ де-Местръ путешествовалъ вокругъ своей комнаты, — друзья мои надѣлили меня саркастической улыбкой и сказали: «Если хочешь представить изъ себя фланера, то ступай въ Парижъ, городъ фланеровъ». Но подумали ли вы, о друзья мои, что въ городѣ Парижѣ и безъ меня прогуливаются тысячи наблюдателей, что десятки тысячъ лицъ, мнѣ подобныхъ, уже запрудили этотъ городъ такъ, что въ немъ едва ли отыщется хотя одинъ лишній шагъ земли для новаго туриста? Сообразили ли вы еще одно обстоятельство, гонители петербургскихъ путешественниковъ-наблюдателнй, — именно то обстоятельство, что весь нашъ міръ стоитъ наблюденія и что всякій даже мелкій городокъ земного шара можетъ служить обильнымъ источникомъ для наблюденій человѣку наблюдать умѣющему? И наконецъ, приходила ли вамъ, насмѣшливые гонители, въ голову та мысль, что для человѣка, правильно развитаго, первая обязанность, а равно и первое наслажденіе дѣйствовать вокругъ себя, ясно видѣть вещи, происходящія передъ его носомъ, и не рваться въ отдаленныя области, за отдаленными и, можетъ быть, несогласными съ его духомъ наслажденіями?

Еслибъ де-Местръ, въ тѣ самыя минуты, когда первая идея «Путешествія вокругъ моей комнаты» — промелькнула въ его умѣ, сталъ критически разбирать свои стремленія и задалъ себѣ такой вопросъ: «не лучше ли, вмѣсто вокругъ моей комнаты, поставить вокругъ моего дома?» мы не имѣли бы ни его слишкомъ, даже черезчуръ слишкомъ извѣстнаго сочиненія, — ни идеи въ немъ высказанной, — идеи, которая во сто-двадцать-три раза лучше самой книги. И если бы саркастическая улыбка друзей моихъ, при задумываніи «Замѣтокъ петербургскаго туриста», — была мною принята къ свѣдѣнію и исполненію, я не бесѣдовалъ бы теперь съ читателемъ, и, можетъ быть, не зналъ бы цѣлый годъ, какъ убить по два часа времени на недѣлѣ, по два часа, нынѣ посвящаемыхъ мною на путешествія, исполненныя всевозможныхъ событій и нечаянностей. И самая идея всего прихотливаго произведенія, идея много лѣтъ не дававшая мнѣ покоя, все еще сидѣла бы въ глубинѣ моей души, давя меня подобно кошмару и просясь на свѣтъ божій. Но я, не внимая голосу дружбы и шуткамъ насмѣшниковъ, смѣло взялъ перо и начинаю свои «Замѣтки». Великій Гёте объявилъ кому-то изъ своихъ литературныхъ собратій: «если какая-нибудь идея тебя мучитъ, сочини изъ нея книгу и издай ее въ свѣтъ, чтобъ она нетерзала твоихъ внутренностей». Мысль о путешествіяхъ по Петербургу давно терзала мои внутренности, — и во что бы то ни стало, но я намѣренъ разсчитаться съ нею

Путешествовать по Петербургу! путешествовать по каменному городу между двумя рядами сплошныхъ домовъ! Искать ощущеній на мостовой и на тротуарахъ, въ магазинахъ и театрахъ, на чердакахъ и въ подвалахъ, въ бельэтажахъ и пятыхъ этажахъ, гдѣ оканчивается лѣстница, là ou finit l’escalier, въ концертахъ и на вечерахъ, путешествовать тамъ, гдѣ всѣ люди просто ѣздятъ и ходятъ! Наблюдать тамъ, гдѣ всѣ только хлопочутъ, фланерствовать заложа руки въ карманы посреди людей преданныхъ торопливости, отдыхать посреди полнѣйшей людской дѣятельности, и идти съ посохомъ въ рукѣ, будто по степи, между шумливой толпой озабоченныхъ собратій! Клянусь честью, подобная мысль, если и не совсѣмъ-нова, то необыкновенно-эффектна. Съ дѣтскихъ лѣтъ и имѣлъ особенное влеченіе къ мыслямъ такого рода. Создавать себѣ оригинальную дѣятельность изъ самаго простого матеріала всегда было радостью для автора предлежащихъ записокъ. Онъ всегда былъ туристомъ изъ туристовъ. Онъ всегда готовъ былъ сказать omnua шести porto, и взявши дорожную палку, во избѣжаніе могущихъ произойдти бѣдствій на пути, пойти съ этой палкой всюду, гдѣ имѣются люди и хорошенькія донны, сигары, преимущественно чужія (этотъ сортъ лучше всѣхъ купленныхъ регаліа), вкусный обѣдъ и ночлегъ на чистой постели. Россини утверждаетъ, что лучшее лѣкарство отъ скуки, сѣсть въ почтовый экипажъ и глядѣть на болтающуюся косичку почтаря. Авторъ этихъ «Замѣтокъ» думаетъ иначе. Зачѣмъ почтаря? почему непростого извощика? — зачѣмъ сидѣть въ экипажѣ, а не идти на своихъ ногахъ? Вслѣдствіе такихъ умозрѣній, онъ всегда считалъ себя существомъ, рожденнымъ для путешествій. Блохъ онъ всегда боялся, скорпіоновъ еще болѣе, и оттого, конечно, отказался бы отъ путешествія въ Томбукту, но на путешествія менѣе тягостныя и болѣе веселыя, онъ былъ всегда мастеръ. Онъ не разъ путешествовалъ по петербургскимъ дачамъ и составилъ на нихъ свое счастіе, какъ знаютъ всѣ любители литературы. Онъ проѣхалъ по желѣзной дорогѣ до Москвы; и спутникъ его, человѣкъ не безъизвѣстный въ исторіи современной поэзіи, можетъ засвидѣтельствовать, какъ бодро перенесены имъ были трудности переѣзда и сколько необычайныхъ дѣлъ было совершено имъ, какъ туристомъ, въ Бѣлокаменной столицѣ Россіи, въ имени которой такъ много чего-то слилось для сердца русскаго, по словамъ другого поэта! Наконецъ можно доложить читателю и о томъ, что я, человѣкъ, съ нимъ бесѣдующій, совершилъ, нѣсколько лѣтъ назадъ, огромное путешествіе пѣшкомъ, отъ города Петербурга до своего имѣнія въ — скомъ уѣздѣ, верстъ съ двѣсти и еще съ хвостикомъ! Я вижу, какъ при этомъ признаніи, читатель вскакиваетъ съ своего мѣста и, бросивъ газету, выказываетъ на своемъ лицѣ выраженіе глубочайшаго почтенія. Такъ, о добрый читатель, я ходилъ пѣшкомъ, и не по Швейцаріи, а но Россіи, не по Тиролю, а по санктпетербургской губерніи. Спутниками моими были драгоцѣнный старецъ, именуемый С., и поэтъ И., воспѣтый мною когда-то въ прозѣ. Мы пошли пѣшкомъ въ тихій майскій вечеръ, послѣ пиршества, продолжавшагося девять дней и девять ночей, пошли пѣшкомъ въ мое имѣніе! Походъ, задуманный такъ блистательно, совершился достойнымъ образомъ. Мы спали подъ деревьями и на постоялыхъ дворамъ, встрѣчали восходъ солнца пѣніемъ нѣжныхъ арій, спѣтыхъ втроемъ, и хоровъ, выполненныхъ однимъ голосомъ, повергали въ недоумѣніе всѣхъ проѣзжихъ, никакъ не желавшихъ допустить той мысли, что по петербургской губерніи можно ходить пѣшкомъ, имѣя въ рукѣ дорожный посохъ! За Стрѣльной мы встрѣтили троихъ пріятелей, дремавшихъ въ своей изящной колымагѣ и жаловавшихся на тошноту отъ рксорной качки. Эти пріятели, узнавши, что мы идемъ пѣшкомъ въ деревню, разразились гомерическимъ хохотомъ, посовѣтовали намъ съѣсть кислой капусты съ соленымъ огурцомъ, а вернувшись въ городъ, разсказали о своей встрѣчѣ съ нетрезвой компаніей Ивана Александровича и о безумныхъ дѣяніяхъ сказанной компаніи! Еслибъ у меня не было ста тысячъ годового дохода, эти пріятели покрыли бы меня, въ зимній сезонъ, глубочайшимъ презрѣніемъ, даже перестали бы подавать мнѣ руку въ обществѣ, даже сочли бы меня существомъ, въ-конецъ погибшимъ! Таковъ иногда петербургскій житель, но я давно знаю, что за птица такой петербургскій житель, и не намѣренъ съ нимъ церемониться! Петербургскій житель этого разряда ужасно холоденъ, сухъ и почти нахаленъ съ тѣмъ, кто за нимъ ухаживаетъ, но я не намѣренъ ухаживать за петербургскимъ жителемъ. Онъ становится крайне-ласковъ, если его озадачишь и даже выбранишь, но я даже не намѣренъ бранить и озадачивать петербургскаго жителя. Мнѣ вовсе не надобно его благосклонности, я пишу для себя и путешествую по Петербургу для своего собственнаго услажденія. Такъ путешествовалъ я по петербургскимъ дачамъ и за то былъ награжденъ блистательной литературной репутаціей, которая пришла ко мнѣ сама, нежданная и непрошенная. Потому-то, о петербургскій житель, если тебѣ нужны туристы льстивые, фельетонисты уклончивые, разскащики робкіе и почтительные, обратись къ другимъ и не читай моихъ «Замѣтокъ!» Довольно тебя баловали и покоили, довольно услаждали твое самолюбіе, довольно говорили тебѣ, что твоя жена — чудо граціи, что фракъ твой сшитъ величественно, что тощія твои ноги, имѣющія видъ спичекъ въ узкихъ панталонахъ, производятъ эффектъ на гуляньи, что твои дачи лучше виллы Соргезе, что самъ ты великій денди и персона высокаго круга! Истинный фельетонистъ любитъ говорить правду, вообще фельетонисту прилично горой стоять за правду, особенно если на эту правду никто не нападаетъ. Но пора прекратить потокъ моего краснорѣчія — я, во-первыхъ, становлюсь нѣсколько-ядовитымъ, а во-вторыхъ, слишкомъ-далеко уклоняюсь отъ предмета моихъ записокъ. Къ такого рода отклоненіямъ должны заранѣе приготовиться читатель и читательница, — если имъ хочется со иной бесѣдовать, или вѣрнѣе, имѣть счастіе присутствовать при импровизаціяхъ Ивана Александровича.

Я уже думалъ кончить свое вступленіе къ «Замѣткамъ туриста» и положить перо, и пойдти въ какое-нибудь собраніе истинныхъ любителей литературы, когда внезапно примѣтилъ, что вступленія никакого еще не написано. Итакъ, приступаемъ къ вступленію и начинаемъ передавать читателю — какъ, кѣмъ и когда заронена была въ мою голову мысль о «Замѣткахъ туриста но Петербургу». Много лѣтъ тому назадъ, когда я еще не былъ женатъ, богатъ и извѣстенъ въ исторіи русскаго искусства, однимъ изъ лучшихъ друзей моихъ считался нашъ покойный художникъ, слишкомъ знаменитый для того, чтобъ его имя находилось здѣсь выписанное всѣми буквами. То былъ человѣкъ таланта огромнаго, предназначенный на великіе успѣхи и великую славу; недостатковъ же у нашего художника впослѣдствіи оказалось два — во-первыхъ онъ умеръ слишкомъ рано, а во-вторыхъ родился слишкомъ рано — что, какъ читателю извѣстно, едва ли не хуже, чѣмъ умереть безвременно. Художникъ этотъ въ высшей степени умѣлъ жить, наблюдать, трудиться, и наслаждаться какъ жизнью, такъ и трудомъ съ наблюденіемъ. Одинъ разъ онъ явился въ мою квартиру, въ чудный весенній вечеръ, когда я, промотавшись отчаяннымъ образомъ и проводивъ въ дальнія стороны двухъ дорогихъ мнѣ особъ, предавался унынію самому безотрадному. Я сидѣлъ подъ липой и читалъ Драйдена, проклиная свое горе и безпрестанно повторяя: въ двадцать-два года отъ роду сидѣть дома и читать Драйдена, котораго уже никто въ мірѣ не читаетъ! Что можетъ быть ужаснѣе? Въ самомъ дѣлѣ положеніе мое, сколько могу себѣ припомнить, было позорно, ужасно, а Драйденъ съ той поры сдѣлался мнѣ ненавистенъ! Въ минуты такого-то тяжкаго раздумья былъ я обрадованъ посѣщеніемъ дорогого человѣка, въ присутствіи котораго мнѣ всегда такъ хорошо жилось и болталось. Увидѣвъ, что я читаю Драйдена, мой гость разсмѣялся и попросилъ разсказать ему что за поэтъ этотъ Драйденъ. Я разразился филиппиками на бѣднаго современника Іакова II и Вильяма Оранскаго. Драйденъ, сказалъ я ему — это чортъ знаетъ что такое, это безумный риѳмоплетъ, сочинявшій длинныя поэмы на ссору Шефтесбюри съ Рочестеромъ, до которыхъ намъ нѣтъ ни малѣйшаго дѣла и трагедіи, которыя дозволяется читать только человѣку въ моемъ положеніи, покинутому, одинокому, безденежному, горькому человѣку! Да будутъ же прокляты и Драйденъ и человѣкъ мнѣ его разхвалившій, и Вальтеръ-Скоттъ, издавшій его творенія, а пуще всего печальныя обстоятельства, принуждающія меня, меня, юношу во всемъ цвѣтѣ юности и свѣжести, сидѣть у себя дома и читать поэтовъ, подобныхъ Драйдену! Я, должно быть, говорилъ очень хорошо и трогательно, потому что художникъ разхохотался. — «Да кто же принуждаетъ васъ читать такого поэта? спросилъ онъ, и еще сидѣть за нимъ въ такой свѣтлый, веселый, соблазнительный вечеръ? Киньте вашего древняго литератора, надѣвайте шляпу, идемте вмѣстѣ, идемте бродить, жить, смотрѣть на людей, наблюдать, наконецъ путешествовать!» — «Да какъ я могу путешествовать, возразилъ я, путешествовать, имѣя полтинникъ и два двугривенныхъ въ кошелькѣ? Съ такимъ капиталомъ не доѣдешь до Монблана, я полагаю». — «Да и не зачѣмъ ѣхать до Монблана», замѣтилъ художникъ, «неужели и вы имѣете ребячество думать, что безъ снѣговыхъ горъ и апельсинныхъ рощъ нѣтъ жизни и нѣтъ путешествія? Если мы съ вами родились тамъ, гдѣ растутъ березы, значитъ намъ слѣдуетъ и жить и трудиться, и мыслить и наслаждаться въ своемъ собственномъ краѣ, сидѣть подъ березами, рисовать березы и не скорбѣть объ апельсинахъ. Пока вы и вамъ подобные люди будете рваться вдаль и кисло глядѣть вокругъ себя, — не выйдетъ изъ васъ ничего путнаго. Исторія всей науки и всего художества покажетъ вамъ, что человѣкъ долженъ и обязанъ дѣйствовать и жить тамъ, гдѣ судьба его поставила. Величайшіе художники Италіи по полустолѣтію не покидали своего родного города, часто маленькаго и вовсе некрасиваго, изучали его, любили его, брали себѣ натурщиковъ изъ ближайшей улицы къ своему дому, не мечтая ни объ Испаніи, ни о Франціи. Взгляните, что сдѣлали великіе фламандцы изъ своей родины, изъ ровной, болотистой, полупотопленной поляны! Станете ли вы отрицать поэзію Голландіи, ея пейзажей, ея деревень, съ которыми вы знакомы какъ съ своей квартирой, ея кермессовъ, ея комнатныхъ сценъ, всего того, что заставили любить насъ Теньеръ и Рембрантъ, и Бреголь, и Рюиздаль, и Мену, и Доу? А послѣ всего, прямо переходя къ предмету нашего разговора, — позвольте спросить васъ: достаточно ли вы знаете свою часть города, свою улицу, свой домъ, для того, чтобъ сидѣть повѣся носъ и отрицать пользу путешествій, о которыхъ я говорю? Вамъ неизвѣстно, кто обитаетъ во флигелѣ налѣво, а вы читаете Драйдена! Вы никогда не были, напримѣръ, въ Галерной Гавани, и сидите у себя подъ деревомъ, ничего не дѣлая; вы, вѣроятно, ни разу не говорили съ хозяиномъ квартиры вашей, и мечтаете о Монбланѣ! Извините мою откровенность, — но я скажу вамъ прямо: тотъ, кто не изучилъ своей улицы и не знаетъ дѣлъ, происходящихъ передъ ею окнами, едва ли будетъ съ пользою путешествовать по городамъ — хотя бы Италіи.»

Рѣчь моего пріятеля показалась мнѣ до того свѣтлою, новою и даже мудрою, что я почувствовалъ особенную легкость на сердцѣ, надѣлъ шляпу и послѣдовалъ за своимъ чичероне. Гдѣ мы были, какъ мы путешествовали и какими свѣдѣніями обогащался я во время каждаго подобнаго тура (а ихъ мы вдвоемъ совершили немало), я не считаю нужнымъ сообщать въ легкомъ фельетонѣ; предметъ слишкомъ-важенъ и высокъ, не взирая на его наружную фривольность.

Достаточно будетъ сказать, что съ означеннаго дня я пересталъ читать поэтовъ въ родѣ Драйдена, и, при безденежьи, мечтать о Монбланѣ или Сен-Бернардѣ. Я понялъ, что можно путешествовать по Петербургу — и мысль о «Запискахъ петербургскаго туриста» стала меня преслѣдовать. Dixi.

P. S. Читатель! И знаю, что тебя сильно удивитъ загадочное имя, коимъ подписано сіе вступленіе, знаю и то, что тебѣ весьма захочется познакомиться съ остальными буквами моей фамиліи. Но я желаю пока хранить полное инкогнито, въ этомъ состоитъ моя прихоть. Когда ты полюбишь меня, я прибавлю къ подписи одну букву; когда мои «Замѣтки» сдѣлаются твоимъ любимымъ чтеніемъ, я прибавлю еще одну, и такъ далѣе. И наконецъ засіяетъ передъ твоими глазами имя, можетъ быть, тебѣ небезъизвѣстное, можетъ быть даже милое твоему сердцу!!

ИВАНЪ Ч—К — ВЪ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

Разсказъ, относящійся къ Новому Году и визитнымъ карточкамъ.

Кто изъ нашихъ читателей не развозилъ визитныхъ карточекъ, не принималъ визитныхъ карточекъ, не смѣялся надъ обычаемъ пересылки визитныхъ карточекъ и не тратилъ денегъ на пріобрѣтеніе визитныхъ карточекъ, о которыхъ за нѣсколько часовъ назадъ отзывался съ такой неблагосклонностью? На многіе предметы человѣку бываетъ жаль денегъ, многіе изъ моихъ добрыхъ пріятелей покупаютъ книгу не иначе, какъ съ сокрушеннымъ сердцемъ; иной щеголь достаточнаго состоянія всю жизнь свою ѣздитъ на ванькахъ или на такъ-называемыхъ гитарахъ, жалѣя денегъ на покупку экипажа. Мнѣ, напримѣръ, всегда жаль покупать новую шляпу, а Копернаумовъ, мой другъ, съ которымъ скоро читателю предстоитъ познакомиться, не жалѣетъ издержекъ на великолѣпный обѣдъ, на моду, но узкіе панталоны считаетъ модой разорительной. Изъ широкаго платья можно сочинить узкое, говорилъ онъ не разъ, а ужь узкое никогда не будетъ широкимъ! Но всякій почти предметъ, на который денегъ не хочется тратить, все-таки имѣетъ какую нибудь цѣну — визитныя же карточки, по общему убѣжденію, не имѣютъ никакой цѣны. Онѣ стоятъ не дорого, но за то, вмѣсто удовольствія, причиняютъ однѣ хлопоты. Очень весело, проживая на Фурштадской и проснувшись въ Новый Годъ, получить карточку забытаго, но взыскательнаго друга, проживающаго у Нарвской Заставы! Чрезвычайно-усладительно самому скакать отъ Горнаго Корпуса на Гагаринскую Пристань, для врученія своего билета швейцару Дарьи Савельевны, которая можетъ завтра же умереть, не вызвавъ и одной слезы на рѣсницу вашу! Итакъ теперь ясно, почему ты, о читатель, покупая пачку визитныхъ билетовъ, смотришь на нее съ грустной задумчивостью! Тебѣ чудятся разъѣзды и хлопоты, длинные списочки, въ которыхъ, какъ нарочно, пропускаются тѣ лица, какихъ бы и не слѣдовало пропускать, — при видѣ гладкихъ лоскутковъ съ твоимъ именемъ, тебѣ грезятся и морозъ, и усталый рысачекъ, и промерзнувшій кучеръ, и поздній обѣдъ, и головная боль къ вечеру, и вся твоя прислуга, навѣстившая ближайшую таверну въ твое отсутствіе! И вотъ почему тебѣ жаль денегъ на визитныя карточки, и вотъ почему ты радуешься, когда новое первое января наконецъ погрузится въ вѣчность!

Первое января тысяча-восемьсотъ-пятьдесятъ-пятаго года уже погрузилось въ вѣчность, но о немъ-то я намѣренъ сегодня побесѣдовать съ читателемъ. Еслибъ я считалъ себя вправѣ, подобно не одному фельетонисту, поучать и наставлять мудрости читающую меня публику, я бы сказалъ ей съ полной торжественностью, «вѣрьте мнѣ, о драгоцѣнные читатели, — для того, чтобъ быть счастливымъ, всякое первое января, надобно никогда не думать о первомъ январѣ, забыть о существованіи Новаго Года, никогда не покупать карточекъ и вмѣсто того, чтобъ дѣлать визиты, сидѣть у себя въ Кабинетѣ, читая что-нибудь очень веселое, напримѣръ „Космосъ“ Гумбольдта, или „Изслѣдованіе о сходствѣ языковъ санскритскаго и болгарскаго“. Такое предерзостное предположеніе сначала кажется ужаснымъ, а на самомъ дѣлѣ въ немъ нѣтъ ровно ничего страшнаго. Огромное количество изъ числа друзей вашихъ и не примѣтитъ поступка вашего, скажутъ „вотъ чудакъ-то!“ а затѣмъ и забудутъ про вашу неисправность. Остается, стало быть, самая незначительная масса щепетильныхъ смертныхъ, genus irritabile, способная обидѣться и принять за невниманіе вашъ независимый взглядъ относительно разсылки билетовъ. Съ такими особами дозволяется употребить хитрость, пустить въ дѣло невинную ложь, ложь безвредную, ложь даже не безполезную. Объясните взыскательнымъ людямъ при свиданіи, между разговоромъ, будто къ слову, что вы были нездоровы перваго января, что вы ѣздили въ Москву по желѣзной дорогѣ, что вашъ служитель потерялъ карточки и такъ далѣе, а разъ вывернувшись какъ слѣдуетъ, отложите попеченія о билетахъ до слѣдующей Пасхи. Тогда придетъ къ вамъ новое вдохновеніе, число обижающихся уменьшится и вы будете спасены отъ покупки и посылки визитныхъ карточекъ!»

Такъ говорилъ бы я съ читателемъ, еслибъ считалъ себя вправѣ давать ему совѣты, но совѣтовать читателю что-либо есть дѣло опасное. Я помню, какъ нѣкій фельетонистъ въ одно прекрасное утро возглашалъ съ упрекомъ: «О читатель, для чего ты лишилъ себя великаго наслажденія, для чего ты вчера не былъ въ оперѣ? я тамъ былъ, и струилъ потоки слезъ, слушая пѣніе г-жи Фреццолини». По справкѣ оказалось, что г-жа Фреццолини была больна наканунѣ, оперы не было дано, и фельетонистъ не могъ быть въ театрѣ! Онъ струилъ потоки слезъ у себя дома, за корректурой, думая, что назначенный спектакль идетъ своимъ порядкомъ! Вотъ до чего доводитъ охота струить слезы и набиваться въ друзья своему читателю! Итакъ гораздо лучше будетъ, если я, вмѣсто совѣтовъ по поводу Новаго Года, разскажу на этихъ страницахъ приключеніе только что случившееся, не лишонное занимательности, и сверхъ всего этого, имѣющее прямую связь съ Новымъ Годомъ и обычаемъ разсылки визитныхъ карточекъ.

Есть у меня и у друзей моихъ одинъ пріятель, Василій Игнатьичъ по имени, человѣкъ очень богатый, очень скоро разбогатѣвшій, имѣющій видное знакомство и крайне-тщеславный, какъ большая часть людей такого рода. Когда-то сей почтенный мужъ былъ нашимъ добрымъ товарищемъ, любилъ говорить, что для него весельчакъ съ фіолетовымъ носомъ прекраснѣе Аполлона Бельведерскаго, зналъ толкъ въ чернокнижіи, то есть въ придумываніи веселыхъ нелѣпостей всякого рода, но въ послѣднее время, поощряемый улыбками фортуны, онъ сталъ какъ-то сухъ и повременамъ даже нестерпимъ. За три дня до Новаго Года, я и двое моихъ товарищей, именно Брандахлыстовъ и Халдѣевъ, обѣдали у Василья Игнатьича, получили приглашеніе на балъ въ его именины, т.-е. 1 января, и любовались великолѣпіемъ квартиры нашего амфитріона. И, какъ любитель стараго фарфора, былъ особенно плѣненъ великолѣпнѣйшей севрской вазой съ плоскимъ верхомъ, стоявшей въ гостиной, на самомъ открытомъ мѣстѣ и весьма низко, такъ что глазу зрителя видны были предметы, разбросанные но ея плоской чашечкѣ. То были визитные билеты, какъ кажется, за весь прошлый годъ, многіе съ загнутыми уголками. Отъ нечего дѣлать я и Халдѣсвъ стали переглядывать эти билеты. О! какія громкія, аристократическія, чудесныя имена сіяли на сказанныхъ карточкахъ, сколько было тутъ графовъ и бароновъ, даже, если не ошибаюсь, имѣлся одинъ маркизъ и четыре виконта, изъ иностранцовъ! Сначала такое обиліе чудныхъ билетовъ насъ не изумляло, хозяинъ былъ человѣкъ нужный, денежный и любимый въ свѣтѣ, — но мало-по-малу въ умы наши вгрызлось слѣдующее предположеніе. Отчего у Василія Игнатьича, въ его севрской вазѣ, хранятся только одни безукоризненно-гладкіе, душистые билеты съ именами бароновъ и графовъ, за исключеніемъ всѣхъ другихъ билетовъ? Почему, напримѣръ, имя Копернаумова, всегда выписываемое на кусочкахъ пиковаго туза, сіяетъ своимъ отсутствіемъ? По какой причинѣ билетъ Халдѣева, украшенный факелами и букетами, выпечатанный красноватымъ золотомъ, не попалъ въ вазу, какъ не попали въ нее скромные билеты другихъ друзей хозяина — Иванова, Петрова, Семенова, Лызгачова? «Ужь не существуетъ ли у тебя, Василій Игнатьевичъ, табели о рангахъ по части визитныхъ билетовъ?» спросили мы въ одинъ голосъ. Хозяинъ отшутился, сказавши, что имена друзей, ему такъ священныя, не должны быть смѣшиваемы съ именами лицъ ему неблизкихъ, лицъ изъ хладнаго свѣта". — «А! старый пріятель», сказали мы другъ другу, возвращаясь по домамъ отъ нашего амфитріона — «вы очевидно портитесь и впадаете въ дендизмъ, несовмѣстный съ вашими лѣтами». И вслѣдствіе того мы рѣшили единогласно, въ самомъ скоромъ времени дать спасительный и дружескій урокъ бывшему товарищу, слишкомъ избалованному улыбками фортуны

Не тратя долгихъ часовъ на совѣщаніе, мы въ тотъ же вечеръ отправились къ одному нашему бывшему сослуживцу, человѣку дѣльному и до того всѣми уважаемому, что въ его передней, начиная съ 25 декабря, съ шести, часовъ утра гремѣлъ звонъ колокольчика, и билеты лицъ, въ немъ нуждавшихся, градомъ сыпались на столикъ ясневаго дерева, стоившій возлѣ вѣшалки съ шубами. «Давай намъ всѣ билеты, тобой полученные», сказали мы сослуживцу, «да сверхъ того помогай намъ въ работѣ. Требуется отобрать по крайней мѣрѣ полсотни билетовъ дурного тона, съ позолотой, рисунками и, коли можно, съ фамиліями, во ужасъ приводящими.» Началась разборка, сопровождаемая смѣхомъ и восклицаніями, но увы, билетовъ, какихъ мы желали, не оказывалось! Съ большимъ трудомъ отысканы были Афиногенъ Ильичъ Насвистаевъ, Глафира Фарнаосова, Петръ Петровъ Гылемондіезъ, и два билета съ золотыми буквами, изображавшими имена господъ Геркулесова и Громотычкина. Пяти билетовъ оказывалось слишкомъ мало для нашего плана, но я порѣшилъ съ недоумѣніемъ публики, сказавши: «завтра я буду путешествовать по Петербургу, и конечно достану все что надобно.»

Итакъ на слѣдующій день, взявши свой дорожный посохъ, я сотворилъ добрый переходъ пѣшкомъ, видѣлъ много интересныхъ сценъ, о которыхъ при случаѣ поговорю съ читателемъ, а наконецъ, около полудня, очутился въ магазинѣ нѣкоего литографа, которому когда-то заказывалъ для себя билеты, во дни моей молодости и свѣжести. Литографъ съ той поры прославился тѣмъ, что пускаетъ карточки по необыкновенно-дешевой цѣнѣ; я могъ бы сообщить его адресъ, но удерживаюсь, боясь нарѣканія — подозрительный читатель еще скажетъ, что я получилъ сто билетовъ и три литографіи даромъ, въ видѣ взятки съ почтеннаго торговца, а вслѣдствіе того и трублю о немъ въ газетѣ. Хозяинъ лавки встрѣтилъ меня ласково, принялся показывать разные образцы своего мастерства, разложилъ на столъ билеты безукоризненной скромности, но я остановилъ его, сказавши: «я не люблю простоты на билетахъ. Мнѣ надо, прибавилъ я, золото, гербы, букеты, крючки, факсимиле; дайте мнѣ образчики позатѣйливѣе.» Въ отвѣтъ на такую рѣчь, передо мной высыпали цѣлую корзинку билетовъ довольно вопіющаго вида.

Я стоялъ передъ прилавкомъ, глядѣлъ, читалъ и наслаждался. Правду говоритъ нѣмецкій философъ о томъ, что для путешественника, одареннаго умѣньемъ наблюдать, всякій край прекрасенъ, всякій предметъ вѣренъ, всякій уголокъ міра занимателенъ! Впрочемъ, еще ранѣе нѣмецкаго философа, Тибуллъ сказалъ такъ; «въ уединенныхъ мѣстахъ будь самъ для себя міромъ!» Я уважаю Тибулла, уважаю и нѣмецкаго философа, они оба правы! Созерцаніе кучки визитныхъ карточекъ дало мнѣ сумму удовольствія непустого; скромный магазинъ литографа, гдѣ, по видимому, величайшій фланеръ не нашолъ бы нищи своему сатирическому уму, показался мнѣ чѣмъ-то новымъ, какою-то областью неизвѣданною и никому незнакомою. Я глубоко задумался надъ визитными билетами, — Чичиковъ, читая листокъ душамъ, скупленнымъ у Плюшкина и Собакевича, не задумался глубже. Житейское тщеславіе сказывалось повсюду; четыреугольные лоскутки бѣлой бумаги, украшенные немногимъ числомъ буквъ, вертѣлись передъ моимъ окомъ какъ люди, какъ герои хорошаго романа! И! стоя у прилавка, и вперяя взоръ въ кучку карточекъ, я произносилъ мысленно цѣлый монологъ, не лишонный занимательности. «Что можетъ, напримѣръ, значить этотъ первый билетъ», — говорилъ я самъ съ собою, — «Олимпіада Ильинишна Табачихина, урожденная Липкина»? Для чего эта дама желаетъ, чтобъ каждый смертный зналъ ея фамилію прежнюю, и отчего вообще такъ много билетовъ, на которыхъ какая-нибудь синьйора Тараканова тщится напомнить всему свѣту, что въ дѣвицахъ именовалась она Суконниковою? Кто ввелъ этотъ странный обычай, и для какой потребы придерживается его неизвѣстная мнѣ Олимпіада Ильинина? За ней слѣдуетъ карточка съ короной, золотыми витушками но угламъ, и именемъ Иванъ Андреичъ Трутру. Странное имя и неизвѣстно къ какой націи принадлежащее, какъ-будто французское, а между-тѣмъ и не французское! Иванъ Андреичъ, должно быть, щеголь, ибо буквы тутъ стоятъ крайне микроскопическія… но некогда намъ долго заниматься Иваномъ Андреичемъ. Передъ моими глазами другая карточка, высокое проявленіе бѣшенаго тщеславія человѣческаго, г. Jean de Basilieff представляетъ публикѣ по возможности вѣрный снимокъ съ своей подписи, какъ будто бы хладнокровному зрителю очень занимательно знать манеру подписи и парафъ г. Жана де Базиліева! Жанъ де Базиліевъ, но всей вѣроятности, просто Васильевъ, частицу же де и прочія французскія добавленія присовокупилъ къ своему имени для красоты слога. Передо мной этотъ Жанъ де Базиліевъ рисуется такъ ясно, какъ будто бы мы вчера провели съ нимъ цѣлый день вмѣстѣ! Пойдемъ далѣе — тутъ что билетъ, то замѣчательное имя; что имя, то портретъ; что портретъ, то спасибо! К. И. Лимонщиковъ, правитель дѣлъ Компаніи по снабженію отдаленныхъ губерній косметическими припасами: какъ не пожалѣть о лицахъ, ввѣрившихъ свои капиталы г. Лимонщикову! Напослѣдокъ умъ, утомившись, перестаетъ заниматься предположеніями, карточки мелькаютъ сплошнымъ строемъ, имя идетъ за именемъ: Simon Tchelkopéroff (nie Gorokhovaja), Юлія Антроповна Пукъ, Селиверстъ Антоновичъ Свирѣпѣевъ, Семенъ Прокофьевичъ Промывай-Глазъ и наконецъ (да не усомнится читатель въ справедливости моихъ показаній) Анна Егоровна Крутильникова, вѣнчанная сочинительница. Что хотѣла сказать означенная особа прилагательнымъ вѣнчанная, того я не знаю. Вѣнчанная лаврами? вѣнчанная учонымъ обществомъ? вѣнчанная съ любимымъ человѣкомъ? Этого я рѣшить не берусь! Лица невѣрующія могутъ зайдти ко мнѣ и прочитать эту карточку, она у меня хранится на письменномъ столѣ, въ баулѣ изъ драгоцѣннаго дерева. Я знаю обязанности фельетониста и всегда готовъ дать объясненіе слишкомъ взыскательному читателю!

Объяснивъ хозяину лавки, что желаю предварительно взять нѣсколько образцовъ съ собой и потомъ уже дать ему знать о заказѣ, я отобралъ карточекъ тридцать, конечно не позабывши ни Щелкоперова, ни Лимонщикова, ни Карпа Андреича Задуваева, ни Ивана Тирсисова, ни Семена Семеныча Благовоннаго. Наконецъ перваго января, я собралъ нѣсколькихъ пріятелей, изрѣзалъ множество тузовъ, какъ бубновыхъ, такъ пиковыхъ, и на ихъ клочкахъ помѣстилъ другія фамиліи, уже не существовавшія въ природѣ, а нами самими придуманныя. Такъ собралось у меня почти сто билетовъ, и я ихъ взялъ съ собой на балъ Насилья Игнатьича, друга старыхъ временъ, нынѣ неразумнаго чтителя роскоши и звучныхъ фамилій. Улучивъ удобную минуту, я подступилъ къ севрской вазѣ, о которой было уже разсказано, вытащилъ изъ нея билеты, до той поры ее наполнявшіе, кинулъ ихъ въ каминъ, какъ можно далѣе, а на мѣсто похищеннаго добра, высыпалъ все съ собой принесенное, то-есть билетики Крутильниковой, Фарнассовой. Насвистаева и клочки пиковыхъ тузовъ, украшенные именами въ семъ мірѣ несуществующими! Окончивъ свою работу, я тихо ушолъ въ танцовальную залу, оставивъ въ гостиной Брандахлыстова для наблюденій за успѣхомъ хитрости.

Балъ, данный Васильемъ Игнатьевичемъ, могь назваться весьма хорошимъ баломъ, — но едва ли я способенъ его описать какъ слѣдуетъ, ибо я человѣкъ невеликосвѣтскій. Мнѣ пріятнѣе балы, на которыхъ танцующіе гости, отъ избытка усердія, иногда лишаются своихъ фалдъ, не лишаясь бодрости и пріятности. Что жь дѣлать? у всякаго писателя свои слабости, и лучше признаваться въ нихъ откровенно, нежели прикидываться львомъ и человѣкомъ великолѣпнаго тона! Однако читательница все-таки хочетъ какихъ либо свѣдѣній о балѣ, но я выпутаюсь тѣмъ, что представлю ей нѣсколько наставленій по части даванія баловъ. О, прекрасная читательница, — если ты намѣрена заниматься такимъ дѣломъ, то непрестанно имѣй въ виду великій афоризмъ, сейчасъ мною придуманный: для всякой хозяйки, балъ долженъ бытъ тѣмъ, что для полководца генеральное сраженіе! И чувствую, что сказалъ великую истину, и доволенъ собою! Такъ, о читательница, передъ тѣмъ, чтобъ давать балъ, разсчитай всѣ вѣроятности успѣха и неуспѣха, не спи ночи, предавайся помышленію, совѣтуйся съ знатоками дѣла, а главное, не предоставляй ничего слѣпому случаю. Пусть у тебя все будетъ готово и разсчитано, будь вездѣ сама, и смотри все сама, отъ цвѣтовъ на лѣстницѣ, до когорты преданнѣйшихъ тебѣ танцоровъ, отъ которой не забудь отдѣлить нѣчто въ родѣ резерва для танцовъ съ некрасивыми дамами. Старайся всегда имѣть этотъ резервъ подъ рукою, и требуй отъ лицъ, его составляющихъ, полной дисциплины. Имѣй всегда возлѣ себя другой сикурсъ, изъ устарѣлыхъ, но любезныхъ холостяковъ, всегда готовыхъ облегчать трудъ буфетчика и прочей прислуги! Не пренебрегай мелочами: цѣлые балы гибнули отъ того, что какая нибудь одна, горбатая, но злоязычная дама долго оставалась безъ кавалера. Помни, что для хозяйки нуженъ умъ чисто практическій, дальновидный, знай то, что часто вечера не удаются отъ причинъ чисто матеріальныхъ и иногда почти незамѣтныхъ. Иногда балъ не удается отъ тѣсноты, иногда отъ простора, но чаще отъ простора, чѣмъ отъ тѣсноты. Когда въ залѣ оказывается слишкомъ много мѣста, то по угламъ, будто гнѣзда змѣй, зарождаются кучки зрителей съ лорнетами. Эти зрители — бичъ увеселеній и дурной примѣръ для танцующихъ. Всякій петербургскій человѣкъ гораздо лучше любитъ глядѣть на балъ, чѣмъ танцовать на балѣ, а между тѣмъ если никто не будетъ танцовать, то и глядящимъ не будетъ никакого зрѣлища! Бойся же, о читательница, уголковъ твоей залы и особъ съ лорнетами, тамъ стоящихъ. Выбивай ихъ изъ неприступной позиціи, веди съ ними безпощадную брань, не давай имъ хода и мѣста, не позволяй ихъ стеклушкамъ и ихъ насмѣшливымъ взорамъ охлаждать общее веселіе! Тогда твой балъ удастся точно такъ же, какъ удался балъ Василія Игнатьича, моего друга.