Деревенский рассказ (Дружинин) — ДО

ДЕРЕВЕНСКІЙ РАЗСКАЗЪ.

Золотой телецъ тщеславія, вырастая, превращается въ быка Фамеридова. Ж. П. Рихтеръ.

I.

Между помѣщиками двухъ сосѣднихъ уѣздовъ будиловскаго и ракитинскаго — й губерніи, издревле существовала и, кажется, понынѣ отчасти существуетъ непріязнь, ничѣмъ неоправдываемая. Будиловскіе и ракитинскіе дворяне, по самому географическому положенію своихъ имѣній, обязанные жить дружно, не хотятъ водить между собой ни дружбы, ни согласія. Передъ исторіей ихъ распри меркнетъ повѣсть о Капулетахъ и драматическія ссоры Аштоновъ съ Равенсвудами кажутся чѣмъ-то блѣднымъ. Безъ всякой причины и надобности, безъ всякаго предлога и основанія оба названные уѣзда долго пылали гнѣвомъ другъ на друга. Еслибъ въ старое время вы спросили ракитинскаго дворянина о томъ, что онъ думаетъ о будиловскихъ помѣщикахъ, — онъ непремѣнно назвалъ бы ихъ чудаками, камчадалами, достойными носить звѣриную кожу, въ знакъ свирѣпства, и красный колпакъ, въ ознаменованіе своего тупоумія. Отнеситесь съ такимъ же вопросомъ къ будиловцу и онъ объявитъ вамъ съ усмѣшкою, что ракитинское населеніе состоитъ изъ франтовъ; мотарыгъ, вертоплясовъ и щеголей египетскихъ. Выраженіе «египетскій щеголь» мнѣ случалось встрѣчать только въ одномъ будиловскомъ уѣздѣ; — сколько можно вообразить себѣ, — оно означаетъ фата, самаго надмѣннаго и безобразнаго.

Начало непріязни теряется въ сумракѣ отдаленныхъ періодовъ исторіи. Надо знать, что оба названные нами уѣзда, на подробной губернской картѣ, представляютъ нѣчто въ родѣ двухъ довольно длинныхъ лентъ, лежащихъ рядомъ и оттого соприкасающихся одна другой во все свое протяженіе. Нужно думать (и какъ искусно развилъ бы эту гипотезу одинъ изъ моихъ ученыхъ пріятелей, недавно издавшій цѣлый трактатъ о значеніи камаринской пѣсни въ XIII столѣтіи!), нужно полагать, что по причинѣ постоянныхъ пограничныхъ столкновеній, крестьяне первые начали непріязненныя дѣйствія между собою, вѣка за три до нашего дня. Тамъ скашивалась чужая пожня, тамъ потравливался сосѣдскій овесъ, а инде происходила и кулачная потасовка. Въ архивахъ уѣзднаго суда можно видѣть несомнѣнное тому доказательство. Но изслѣдованіе основаній повело бы насъ слишкомъ далеко, а передъ нами находится еще долгій разсказъ о событіяхъ болѣе близкихъ къ нашему времени.

И такъ, за двадцать лѣтъ до настоящаго времени трудно было бы любознательному туристу отыскать хотя одного ракитинца, снисходительно говорящаго про будиловскій уѣздъ, и будиловца, имѣющаго какое-либо сношеніе съ ракитинскимъ сосѣдомъ. По устройству и распредѣленію имѣній, оба пограничные уѣзда рѣзко отличались одинъ отъ другого. Ракитинскій, — обитель египетскихъ щеголей, — имѣлъ до десяти очень богатыхъ помѣщиковъ и огромное количество мелкихъ, тогда какъ всѣ почти будиловскіе обитатели были равны достаткомъ, независимы, но не богаты. Самое большое имѣніе этого уѣзда заключало въ себѣ 450 душъ; но владѣльцевъ мелкопомѣстныхъ, нуждающихся въ будиловскомъ уѣздѣ совсѣмъ не водилось. Ракитинцы имѣли только одно имѣніе, незаложенное въ опекунскомъ совѣтѣ; у будиловцевъ, какъ гласитъ ихъ хроника, было только одно заложенное помѣстье, всѣ остальныя были чисты, чѣмъ, конечно, уѣздъ не мало тщеславился. Правили ракитинскимъ хозяйствомъ все управители агрономы изъ Германіи, Франціи и даже Англіи, что не мѣшало имъ смотрѣть на русскаго мужичка черезчуръ строго; система же будиловскаго управленія отличалась великою простотою: надо всѣмъ самъ помѣщикъ, а подъ нимъ староста съ прикащикомъ изъ своихъ же людей, для которыхъ «утянуть» въ годъ цѣлковыхъ на пятнадцать считалось крайнимъ злоупотребленіемъ. Ракитинскіе помѣщики выписывали иностранныя агрономическія изданія, сѣяли кормовыя травы самого страннаго вида и вводили семипольное хозяйство, что возбуждало насмѣшки со стороны будиловскихъ дворянъ, хозяйничавшихъ такъ, какъ хозяйничали ихъ отцы и дѣды.

У египетскихъ щеголей скотъ постоянно отдавался въ аренду швейцарцамъ-сырникамъ; но единственный изъ этихъ антрепренеровъ, попробовавшій предложить свои услуги въ будиловскомъ уѣздѣ, былъ изгнанъ оттуда съ суровостью. Понятно послѣ всего сказаннаго, что и образъ жизни ракитинскихъ помѣщиковъ вовсе не сходствовалъ съ образомъ жизни будиловскихъ. Первые были помѣшаны на столицѣ и хотѣли жить по столичному: богачи проматывались на дома и парки; помѣщики побѣднѣе щеголяли швейцарскими домиками, колясками на плоскихъ рессорахъ, фраками и пиджаками безукоризненнаго покроя. И да не подумаетъ иной городской житель, не знающій уѣздныхъ нравовъ, что эти подражанія петербургской роскоши имѣли въ себѣ нѣчто мизерное, полубарское — напротивъ того, петербургское щегольство и петербургское тщеславіе здѣсь передавались, какъ будто въ дагерротипномъ изображеніи. Ракитинскій уѣздъ могъ представить съ гордостью до десяти домовъ великолѣпной архитектуры, съ башнями и золоченой мебелью, — до тринадцати парковъ, до двадцати оранжерей, а прудамъ, выкопаннымъ безъ надобности и домикамъ, въ родѣ щегольскихъ дачъ, числа не имѣлось. И какіе балы, какіе домашніе спектакли давались въ этихъ дворцахъ и этихъ коттеджахъ, о томъ можетъ разсказать не одинъ петербургскій житель, пріѣзжавшій блистать на лѣто въ кругу ракитинскаго дворянства! Послѣ всего этого шума и великолѣпія бытъ будиловскихъ дворянъ возбуждалъ невольное посмѣяніе. Вообразите себѣ старые сѣрые дома съ мезонинами; кровли, крытыя тесомъ и вовсе некрашенныя, сады съ прямыми дорожками, наполненные яблонями и малиной, за садами неизбѣжный огородъ, а за огродомъ рощу, куда въ торжественные дни съѣздовъ, послѣ сытнаго обѣда, и гости и хозяева ѣздили въ старомодныхъ линѣйкахъ, не для танцевъ, не для фейерверка, а для отыскиванія грибовъ! Наряды будиловскаго свѣта, въ простые дни отличались простотою, иногда доходившей до небрежности, — тамъ имѣлось еще нѣсколько добрыхъ залѣнившихся байбаковъ, питавшихъ нерасположеніе къ галстуху. При появленіи мало знакомаго гостя, добродушный байбакъ обыкновенно устремлялся бѣжать по аллеѣ къ своему кабинету, роняя туфли и всетаки поворачивая голову назадъ, будто въ ожиданіи того, что посѣтитель попроситъ его не безпокоиться и остаться въ халатѣ. Такихъ чудаковъ имѣлось немного, даже въ будиловскомъ уѣздѣ; а со времени введенія лѣтнихъ пальто, халаты и тамъ подверглись уничтоженію. Молодежь и всѣ лица, заботившіяся о своей наружности, одѣвались просто и чисто, почти всегда по зимнему, или en demi-saison, обычай весьма умный, если принять въ соображсnie измѣнчивость погоды и холодъ ночей въ нашемъ краѣ. На вечера ѣздили въ сюртукахъ, не мѣшая, впрочемъ, дамамъ наряжаться такъ, какъ только имъ того хотѣлось. Одинъ лишь разъ, въ теченіе десяти лѣтъ, на совѣщаніе и вечеръ у предводителя, помѣщики явились во фракахъ и сами расхохотались. Господинъ Вонлярлярскій, у котораго прелестная героиня повѣсти, принимая гостя у себя въ деревнѣ, страшно боялась, чтобъ онъ не пріѣхалъ въ сюртукѣ, конечно, умеръ бы во второй разъ, увидѣвъ эту коллекцію фраковъ. Тутъ были хламиды съ фалдами en queue de morue, съ таліями у затылка, съ короткими рукавами, съ воротниками, какъ у бекеши. Каждый изъ помѣщиковъ разтолстѣлъ со дня пріобрѣтенія своего параднаго наряда; оттого всѣ были красны и едва передвигали руками. На общемъ сеймѣ положено было уничтожить собранія въ такомъ видѣ, фраки же хранить затѣмъ, чтобъ каждый изъ нихъ былъ надѣтъ, съ помощью чужихъ рукъ, на своего обладателя, въ день его кончины. Ракитинскіе помѣщики, узнавъ обо всемъ вышепрописанномъ, разразилось гомерическимъ хохотомъ, на что и будиловцы не примкнули отвѣтить, по своему, тоже въ насмѣшливомъ тонѣ.

Болѣе всѣхъ ожесточался на будиловскихъ помѣщиковъ и злѣе всѣхъ подшучивалъ надъ ихъ патріархальною жизнью, отставной гвардіи полковникъ Сергѣй Львовичъ Парховскій, владѣлецъ двухъ тысячъ душъ, и образецъ моды для ракитинскаго уѣзда. Въ этомъ человѣкѣ сосредоточивались вполнѣ всѣ добрыя качества и слабости его товарищей по краю. Щедрый и гостепріимный, одаренный завидной способностью проживать огромныя деньги съ пріятностью (а эта особенность совсѣмъ не такъ обыкновенна, какъ о ней думаютъ: всякій день мы видимъ людей, вовсе не умѣющихъ тратить деньги), умѣющій проживать свой достатокъ съ удовольствіемъ для другихъ, Сергѣй Львовичъ затѣмнялъ всѣ свои добродѣтели тщеславіемъ самымъ столичнымъ, самымъ трагическимъ, самымъ необузданнымъ. Онъ былъ когда-то красивъ собою, образованъ довольно сносно, ѣздилъ въ высшее общество обѣихъ столицъ и имѣлъ несчастіе уѣхать въ деревню, не насладясь имъ досыта, не разочаровавшись въ немъ хоть немного. Въ лучшіе свои годы, Парховскій принадлежалъ къ разряду умныхъ фатовъ, которымъ прощается многое за ихъ находчивость въ обществѣ, болтовню и пріятную, даже изящную наружность. Роскошь и блескъ были кумирами Сергѣя Львовича, — для этихъ боговъ онъ жертвовалъ и готовъ былъ всѣмъ жертвовать; для нихъ онъ промоталъ свое состояніе, для нихъ онъ женился на персонѣ почти преклоннаго возраста, съ лицомъ, имѣющимъ цвѣтъ античной бронзы; для нихъ разсорился съ своими бѣдными родственниками, для нихъ онъ раззорилъ имѣніе, благоденствовавши много лѣтъ сряду. Судьба лишила его единственной узды, которая оказывается такъ полезною для людей, рожденныхъ тщеславными; Парховскій поздно получилъ въ свои руки состояніе, дѣтство и первая его юность прошли не въ роскоши — оттого онъ никакъ не могъ охладѣть къ пышности, приглядѣться къ блеску. Въ сорокъ пять лѣтъ отъ роду онъ не помнилъ себя отъ радости, садясь въ какую-нибудь коляску, на заказъ сдѣланную въ Лондонѣ, въ сорокъ пять лѣтъ отъ роду, онъ чистосердечно презиралъ человѣка, у котораго въ прихожей не имѣлось швейцара съ приличною булавою. Попавши въ ракитинскій уѣздъ, въ одинъ изъ неоспоримо тщеславнѣйшихъ уголковъ Россіи (можетъ быть послѣ Петербурга), Сергѣй Львовичъ увидѣлъ себя въ своей сферѣ, — первые его дѣла въ провинціи имѣли на себѣ отпечатокъ восторженнаго безумія. Онъ нанялъ мызу у сосѣдняго помѣщика, свой домъ въ имѣніи велѣлъ сломать, и въ два года, вмѣсто этого дома, съ неслыханными усиліями и пожертвованіями, вытянулъ зданіе, отчасти сходное съ строеніемъ новаго парламента въ Лондонѣ. Почти на полверсты тянулись башни, соединенныя крытыми галлереями, стѣны съ зубцами и маленькими башенками, чугунные подъѣзды съ мраморными вазами по краямъ, павильоны съ цвѣтными стеклами, какія-то каланчи, украшенныя часами и затѣмъ не имѣющія ровно никакого назначенія. Два славные дома въ Петербургѣ и саратовское помѣстье жены были проданы за половинную цѣну; но, зато Парховскій увидѣлъ себя обладателемъ мызы, первой не только-что въ уѣздѣ, но и во всей губерніи. Старую оранжерею сломали и, перепортивши почти все въ ней заключавшееся, для уцѣлѣвшихъ растеній соорудили маленькій палаццо въ итальянскомъ стилѣ. Вѣковые и почтенные дубы передъ фасадомъ замка были уничтожены, уступивъ мѣсто низенькимъ кусточкамъ и краснымъ дорожкамъ; лѣсъ, находившійся невдалекѣ, превратился въ паркъ, много потерпѣвъ отъ просѣкъ и витыхъ дорогъ, шириною въ петербургскую улицу. Когда потребовалось соединить садъ съ паркомъ, то съ этою цѣлію лучшія господскія поля украсились прудами и жидкими рощицами. Два года построекъ и улучшеній стоили Парховскому половины состоянія, а сколько еще денегъ вышло на меблировку комнатъ, въ которой, однакоже, не было ничего артистическаго! Всюду глядѣлъ одинъ штофъ и раззолоченныя палки, выточенныя на всевозможныя манеры художникомъ Гамбсомъ, еще недавно прославляемымъ нашими модными нувеллистами превыше Паллиси и Бенвенуто Челлини. Новоселье Сергѣя Львовича ознаменовалось баломъ, на который, даже изъ Петербурга, приглашено было семействъ пятнадцать, — два года мечталъ объ этомъ балѣ нашъ помѣщикъ, — и точно, праздникъ вышелъ баснословный, съ живыми стерлядями и фазанами, съ фейерверкомъ и иллюминаціею, а за баломъ еще двѣ недѣли тянулись утренніе и вечерніе праздники. Малое число будиловскихъ помѣщиковъ, приглашенныхъ справлять новоселье, явили себя отчаянными вандалами: ихъ старомодные фраки, ихъ фуражки и тарантасы, ихъ прислуга, одѣтая по домашнему, заставили хозяина насмѣшливо кусать губы. Когда въ числѣ разряженной публики появился будиловскій судья, честный старичокъ, веселаго характера, въ сюртукѣ и голубомъ жилетѣ, Парховскій не выдержалъ и сказалъ что-то очень колкое и тонкое; гость, догадавшись, что его костюмъ возмущаетъ хозяина, улыбнулся, вышелъ въ сосѣднюю комнату и, менѣе, чѣмъ черезъ минуту, явился на прежнемъ мѣстѣ, уже во фракѣ, смѣясь и показывая на свои фалды. Оказалось, что лукавый гость выпросилъ у жены четыре булавки и съ помощью этихъ орудій, отогнувши полы сюртука назадъ, привелъ свой костюмъ въ желаемое состояніе. Этого уже не могъ перенести амфитріонъ, не взирая на все свое знаніе свѣта. Онъ уже не говорилъ ни съ судьей, ни съ будиловскими помѣщиками, ни съ ихъ жонами, мимо ихъ групъ онъ проходилъ сухо и молчаливо, будто мимо столпившейся прислуги. Такое пренебреженіе, однако, не сконфузило будиловцевъ: они отъужинали съ аппетитомъ, посмотрѣли фейерверкъ и уѣхали гурьбой, толкуя о томъ, сколько хлѣба и всякаго капитала было созжено и съѣдено въ этотъ памятный вечеръ. Сергѣй Львовичъ не удерживалъ ихъ ночевать, а съ нѣкоторыми и вовсе не простился.

Съ этой поры раздоръ между будиловскими и ракитинскими дворянами достигъ своего апогея: всѣ сношенія почти прекратились. Послѣдній обладатель сорока душъ, домика въ русскомъ вкусѣ и дрожекъ на плоскихъ рессорахъ, считалъ себя вправѣ презрительно оглядывать отъ шляпы до сапоговъ достаточнѣйшаго изъ будиловскихъ владѣльцевъ, встрѣтивъ его на общихъ выборахъ. Безграничное презрѣніе Сергѣя Львовича къ сосѣднему уѣзду, наконецъ перешло въ болѣзнь, въ манію, отъ которой иногда часто приходилось не въ моготу его собственнымъ, ракитинскимъ сосѣдямъ. «Что это у васъ, Матвѣй Поликарпычъ» — говаривалъ онъ иногда: — «что это у васъ домъ покосился? Чтобы вамъ выстроить домъ во вкусѣ петергофскихъ дачекъ? Вѣдь мы здѣсь не въбудиловскомъ уѣздѣ!» И домъ точно выстраивался во вкусѣ петергофской маленькой дачи, съ башенкой и бѣлыми колонками по четыремъ угламъ. «Хорошо было бы вамъ, Степанъ Ильичъ, отнести скотный дворъ подальше; да кстати не устроите ли вы его по новому способу, чтобъ кормъ спускать сверху въ городины? Право, снесите-ка его, — это у будиловскихъ коровы гуляютъ передъ самыми окнами». И что же? скотный дворъ переносился, съ боковъ его устраивались красивые всходы до крыши, для перевозки корма, хотя, можетъ быть, на слѣдующій годъ самому строителю нечѣмъ было кормиться. Но такъ ослѣпилъ и поработилъ Сергѣй Львовичъ своихъ товарищей, что всѣ его прихоти исполнялись ими не только безпрекословно, но даже радостно. — Это не то, что у будиловскихъ, твердилъ Петръ Ивановичъ, выстраивая посреди поля каланчу съ часами; а пусть-ка заѣдетъ сюда будиловскій помѣщикъ, помышлялъ Семенъ Игнатьичъ, проводя шоссе отъ своего обиталища, за четыре версты къ озеру, въ которомъ его дочери иногда удили рыбу, покрывшись широкими, соломенными шляпами. Поѣхать на обѣдъ въ сосѣдній уѣздъ, стало казаться преступленіемъ, которое нужно было скрывать отъ прозорливаго Сергѣя Львовича, какъ иной денди скрываетъ отъ своего собрата исторію какого-нибудь вечера, проведеннаго имъ на Пескахъ или въ шустеръ-клубѣ. Самъ Парховскій, нужно въ этомъ сознаться съ истинною горестью, велъ себя какъ мальчишка. При молодыхъ людяхъ, имѣющихъ друзей, сестеръ, родителей въ будиловскомъ краѣ, полковникъ позволялъ себѣ самыя обидныя замѣтки, иногда даже брань и анекдоты дурного тона. По его совѣту, всѣ обладатели оранжерей согласились отправлять избытокъ фруктовъ въ столицу, строго воспретивъ продавать ихъ будиловскимъ дворянамъ, за какую бы ни было цѣну. — «Мы знаемъ, какой у нихъ толкъ въ апельсинахъ», — выражался Парховскій, не весьма остроумно — «неужели имъ будутъ доставаться наши абрикосы и персики?» Всѣ эти и еще другіе, неизчислимые удары булавками, надо сказать правду, сильно оскорбляли будиловцевъ. Они какъ-то осовѣли и пріуныли, видя противъ себя неослабное гоненіе. Ихъ дома стали какъ будто печальнѣе, ихъ увеселенія рѣже удавались. Женщины, эти вѣтренныя чтительницы роскоши, всегда готовыя преклоняться передъ раззолоченными залами и хорошими экипажами, начинали громко сѣтовать на своихъ мужей и сродниковъ, скучать мирною жизнью и признавать правоту въ ракитинскихъ насмѣшкахъ. Уже трое изъ числа будиловскихъ помѣщиковъ, заложивъ свои, дотолѣ дѣвственныя имѣнія, принялись отдѣлывать свои дома по дачному; но къ счастію для всего уѣзда, ихъ нововведенія, встрѣченныя общимъ негодованіемъ сосѣдей, остановились, не пришедши къ концу. Будиловское общество стало скучать и перестало на шутки ракитинцевъ отвѣчать своими прежними, добродушными шутками. На выборахъ и на ярмаркѣ губернскаго города, иной ракитинскій денди могъ, не опасаясь должнаго возмездія, сказать будиловскому жителю нѣсколько колкостей, въ твердой увѣренности, что тотъ все стерпитъ. Куражъ былъ потерянъ, даже всякая тѣнь соперничества исчезла — робкіе, загнанные жители будиловскаго края, сами стали считать себя камчадалами.

Послѣдній и едва ли не самый тяжкій ударъ ихъ достоинству быль нанесенъ неутомимымъ на зло Сергѣемъ Львовичемъ. Полковникъ, довольно часто имѣя надобность проѣзжать черезъ враждебный уѣздъ по пути къ губернскому городу, нѣсколько лѣтъ сряду останавливался для ночлега въ имѣніи своего петербургскаго сослуживца Семенова, единственнаго будиловца, еще кое-какъ принимаемаго ракитинскимъ кругомъ, на основаніи его давняго знакомства съ Парховскимъ. Сослуживцы встрѣчались довольно дружелюбно, и за ужиномъ много спорили о томъ, чѣмъ долженъ быть русскій помѣщикъ и до какой степени онъ по самому своему положенію поставленъ въ необходимость жить роскошно, блистательно. Семеновъ снисходительно выслушивалъ спичи Парховскаго, принималъ его совѣты на счетъ хозяйства, конечно никогда имъ не слѣдовалъ, — но раздора между ними никогда не было. И вдругъ Сергѣй Львовичъ, наслушавшись разныхъ сплетень, нанесъ злую обиду не только своему давнишнему пріятелю, но даже всему его краю. Одинъ разъ, въ пору обычныхъ поѣздокъ, при наступленіи ночи, нѣсколько предводительскихъ экипажей проскакало мимо Семенова мызы, и не остановившись передъ ней, они пронеслись вдоль по дорогѣ, — за коляской съ Парховскимъ и каретой съ канцеляріей его, двигался какой-то фургонъ, весь закрытый бѣлымъ. Въ пяти верстахъ отъ усадьбы, въ семеновскомъ же лѣсу, Сергѣй Львовичъ далъ повелѣніе всему поѣзду остановиться. Съ необычайной быстротою забѣгала проворная прислуга, вколотила въ землю восемь кольевъ, разгрузила фургонъ, принесла изъ него большую палатку и раскинула ее на небольшой лужайкѣ. За одной палаткой послѣдовала другая, для писцовъ и дворецкаго, за другой — третья, для лакеевъ и кухни. Маленькій лагерь устроился отличнымъ образомъ, и поужинавши плотно, Сергѣй Львовичъ задалъ богатырскую всхрапку въ своей ставкѣ, изнутри подбитой персидскими коврами. На утро караванъ двинулся въ путь, за ночь притоптавши и потравивши траву; но этотъ ущербъ былъ еще не важенъ, въ сравненіи съ другимъ ущербомъ. Писцы и ракитниская дворня, ненавидѣвшая будиловцевъ отъ всего сердца, облупили и подлизали въ лѣсу до двадцати лучшихъ деревьевъ, срубили для топлива множество стройныхъ елочекъ и вообще распорядились такъ, какъ будто въ завоеванномъ краѣ. Семеновъ не жаловался, хотя имѣлъ на то полное право: онъ только объявилъ, что нога его больше не будетъ у Парховскихъ; исторію же передалъ сосѣдямъ, и, конечно, не безъ прибавленій. Весь уѣздъ созналъ себя оскорбленнымъ, но защищаться не было никакихъ способовъ. Куражъ былъ потерянъ, какъ мы уже имѣли случай замѣтить.

II.

Въ такомъ положеніи находились дѣла, когда весною 18* года, оба уѣзда, такъ часто нами называемые, были взволнованы однимъ слухомъ, завезеннымъ изъ Петербурга. Князь Борисъ Петровичъ Кадницынъ, владѣлецъ пяти сотъ душъ въ губерніи, и двухъ усадьбъ, по одной въ каждомъ изъ соперничествующихъ уѣздовъ, — воротясь изъ-за границы, собирался на постоянное житье въ свое помѣстьѣ. Князь происходилъ отъ самой древней и славной фамиліи, хотя и не былъ богатъ, передавши родовыя имѣнія своему старшему брату, котораго зналъ всякій житель Петербурга, въ томъ числѣ и Парховскій. Но самого князя Бориса мало кто зналъ въ нашей столицѣ, ибо онъ всю жизнь провелъ въ чужихъ краяхъ, изучая химію и ботанику, между родными считаясь за отъявленнаго чудака, о которомъ и думать не стоило, не смотря на всѣ благодѣянія отъ него полученныя. Какъ бы то ни было, вѣсть о скоромъ переселеніи князя сильно заняла и будиловскихъ и ракитинскихъ помѣщиковъ. Два вопроса были порождены этой вѣстью: что за человѣкъ князь Борисъ, и въ которой изъ двухъ усадьбъ намѣренъ онъ поселиться? Ракитинскіе жители, разумѣется, рѣшали послѣдній вопросъ единогласно въ свою пользу, тѣмъ болѣе, что въ усадьбѣ князя, находившейся посреди ихъ владѣній, имѣлся щегольской домъ, желтый и фигурный, какъ вяземскій пряникъ; между тѣмъ какъ камчадальское помѣстье украшалось истинно камчадальскимъ домомъ, угрюмымъ, тяжелымъ и полуразвалившимся. Мысль о новосельѣ, балахъ, петербургскихъ гостяхъ, славномъ женихѣ для дочекъ (князь Борисъ былъ холостъ), приводила въ упоеніе тщеславныхъ товарищей Сергѣя Львовича, а самъ онъ жаждалъ узрѣть князя, какъ друга, какъ брата, хотя въ жизнь свою не видалъ этого брата и друга. Будиловскіе дворяне были гораздо холоднѣе; они уже слишкомъ облѣнились и присмирѣли, чтобъ дорожить новымъ сосѣдомъ; со всѣмъ тѣмъ они были бы не прочь найти въ князѣ собрата съ гостепріимствомъ и вѣсомъ, способнаго хоть немного оградить ихъ отъ неутомимаго задиранія ракитинскихъ франтовъ. Какое-то смутное предчувствіе заставляло многихъ изъ нихъ произносить имя Кадницына съ какимъ-то особеннымъ выраженіемъ любви и надежды. И ихъ любовь, ихъ робкія надежды не пропали понапрасну, какъ мы это увидимъ въ послѣдствіи.

Наступилъ іюнь мѣсяцъ; до слуха ближайшихъ сосѣдей кадницынской усадьбы ракитинскаго уѣзда дошла наконецъ вѣсть о прибытіи туда князя Бориса, одного, въ скромной колясочкѣ; малое число прислуги явилось ранѣе, съ обозомъ, на простыхъ телѣгахъ или телеграфахъ, какъ выражались для благозвучія въ томъ краѣ. Ревностнѣйшіе изъ почитателей чужой знатности выждали два дня, чтобы дать новому помѣщику время устроиться, а по истеченіи двухъ дней, поѣхали къ нему сами, будто невзначай, будто проѣздомъ, будто на минутку. Князь Борисъ встрѣтилъ ихъ очень ласково, покормилъ походнымъ обѣдомъ, однако ночевать у себя не оставилъ, сказавши, что хозяйство его въ безпорядкѣ, и что онъ даже не намѣренъ приводить его въ порядокъ, ибо ни усадьба, ни мѣстоположеніе ему по нравились. «Но будиловскій вашъ домъ», тутъ же замѣтилъ самый прыткій изъ сосѣдей: «совсѣмъ развалился?» — «Я ужасно люблю развалины», сказалъ на это его сіятельство. — «Тамъ сосѣдства нѣтъ никакого, помѣщики жить не умѣютъ, нѣтъ никакихъ развлеченій», возразили новые сосѣди. «Ахъ, я довольно развлекался въ свою жизнь», былъ отвѣтъ, сопровождавшійся и вздохомъ и улыбкою. — «Смѣю сказать, в. с.», началъ тутъ одинъ изъ гостепріимнѣйшихъ и роскошнѣйшихъ ракитинцевъ: «что въ нашемъ краѣ балы и увеселенія едва ли уступятъ столичнымъ, по сознанію самихъ петербургскихъ жителей. Вотъ хоть бы о балахъ Сергѣя Львовича Парховскаго не разъ писали даже въ газетахъ, — и человѣкъ онъ бывалый, женатъ на извѣстной госпожѣ Вертихвостовой!» — «И очень у васъ веселятся»? — спросилъ князь. — «Да, какъ вамъ сказать? у насъ что недѣля, то пикникъ, спектакль или танцевальный вечеръ, а въ постъ дѣлаются рауты, поочередно». — «Плохо», отвѣтилъ новый помѣщикъ, будто находя особенное наслажденіе немножко поддразнивать своихъ гостей: «значитъ, не бывать мнѣ ракитинскимъ жителемъ. Въ деревню я привыкъ ѣздить для здоровья и отдыха, а ужь коли въ мои лѣта одолѣетъ меня страсть къ раутамъ, такъ все-таки я нахожу болѣе покойнымъ искать ихъ въ Петербургѣ. Оно все какъ-то тамъ подъ рукой и разстояніе отъ дома не такое огромное». Всякій другой помѣщикъ, за подобныя дерзкія рѣчи, неминуемо подвергнулся бы остракизму отъ ракитинцевъ, но они такъ были тщеславны, что только еще болѣе полюбили князя за его отчасти сухое обращеніе. Впрочемъ, князя Бориса полюбить и оцѣнить было не трудно.

Онъ былъ не дуренъ собою, не старъ, по большей части веселъ, хотя и слабъ здоровьемъ. Природа создала его вѣчнымъ школьникомъ, принимая это слово въ самомъ пріятномъ значеніи, — надѣлила его оригинальной бойкостью нрава, способностью долго хранить молодость духа, способностью дѣлать людямъ добро, не требуя отъ нихъ благодарности, и подшучивать надъ ними, никогда не утомляясь. Долгое пребываніе въ германскихъ университетахъ и бродячая жизнь еще болѣе развили эту сторону его характера. Онъ воспитывался сперва въ Дерптѣ, и въ теченіи пятнадцати лѣтъ по окончаніи курса проводилъ въ этомъ городѣ хотя одинъ день въ году, въ кругу своихъ бывшихъ наставниковъ и классныхъ друзей. Списавшись съ ними и избравъ одинъ изъ такихъ дней, онъ являлся по условію съ аккуратностью графа Монте-Кристо, — изъ Рима ли, или изъ Швейцаріи, или изъ Крыма, гдѣ имѣлась у него маленькая дачка. У князя Бориса были три страсти къ химіи, къ стариннымъ вещамъ (включая въ то число картины и статуи), да еще къ добрымъ и веселымъ людямъ всякого возраста, пола и состоянія. Безъ людей онъ не могъ жить, хотя считалъ себя строгимъ философомъ и другомъ уединенія; онъ любилъ даже дурныхъ, чванныхъ людей, ибо надъ ними, при случаѣ, можно было потѣшаться. Ракитинскіе сосѣди, съ ихъ изысканнымъ костюмомъ, съ ихъ грумами и великолѣпными экипажами, съ ихъ наивной надмѣнностью, полюбились ему не мало; онъ желалъ бы жить съ ними, но не между ними. Оригинальничать и задирать носъ князь не любилъ, а какими другими средствами можно было ему отдѣлаться отъ вторженій въ свое уединеніе, отъ приглашеній, отъ баловъ и раутовъ? Такимъ образомъ посѣщеніе сосѣдей, стремившихся очаровать князя пріятностью своего обращенія, только ускорило отъѣздъ Кадницына въ свое будиловское имѣніе.

При началѣ пасмурнаго, но душнаго и даже бурнаго вечера прибылъ Борисъ Петровичъ къ своей дѣдовской мызѣ, во всемъ околодкѣ извѣстной подъ названіемъ сенклерскаго аббатства — будиловскіе помѣщики еще читали госпожу Рэдклифъ, — вотъ какова была ихъ свѣтскость. Аббатство отвсюда прикрывалось густымъ сосновымъ лѣсомъ; небольшой садъ за домомъ, когда-то устроенный и разбитый на манеръ ленотровскихъ садовъ, сдѣлался отъ времени чуть ли не хуже лѣса. Въ этомъ-то уголку, за полвѣка назадъ, на вѣкъ поселился и соорудилъ себѣ жилище прадѣдъ Кадницына, человѣкъ хорошій, но отчасти привязавшійся къ излишнему этикету, и оскорбленный въ Петербургѣ тѣмъ, что князь Потемкинъ, по разсѣянности, не позвалъ его на одинъ изъ своихъ праздниковъ. Такая, въ ужасъ повергающая исторія придала послѣднимъ годамъ старца колоритъ мрачный, свирѣпый, уныло-фантастическій. — «Темнѣе, глуше, пустыннѣе», говаривалъ онъ архитектору, занимавшемуся отдѣлкой комнатъ, и садовнику, которому нечего было дѣлать, ибо старый князь слышать не хотѣлъ о паркахъ и другихъ вертопрашныхъ изобрѣтеніяхъ. Понятно, каковъ былъ домъ и какъ содержался онъ въ теченіе тридцати лѣтъ послѣ смерти меланхолическаго чудака. Эдгардъ Равенсвудъ, у котораго, какъ повѣдала намъ опера Лючія, имѣлись только въ старинной залѣ стулъ и столъ съ лампадою, былъ бы въ восторгѣ отъ сенклерскаго аббатства. Вѣтеръ гулялъ по пустымъ заламъ, когда князь Борисъ туда пріѣхалъ; вѣковыя сосны въ саду шумѣли и качались, отдаленный громъ гремѣлъ на горизонтѣ, а въ пустомъ домѣ тоже происходилъ громъ — стоило только пройтись но комнатѣ, чтобъ эхо поднялось и справа и слѣва, и внизу и вверху. Слѣдовало бы, кажется, вздохнувъ, скорѣй уѣхать въ ракитинскій уѣздъ, къ дому, имѣющему видъ вяземскаго пряника; но тутъ-то и оказался молодой князь чудакомъ, совершенно достойнымъ своего дѣда. Онъ, какъ мальчикъ, бѣгалъ по звонкимъ, пустыннымъ заламъ, выбѣгалъ на дождь, къ эспланадѣ, чтобъ любоваться на форму строенія, простаивалъ по получасу около двухъ трехъ угловыхъ колоннъ, сгруппированныхъ по растрелліевски, разцаловалъ прикащика за то, что тотъ не дозволялъ себѣ сдѣлать ни одной поломки, ни одной поправки, и наконецъ объявилъ ему, что подобнаго дома можетъ быть теперь не отыщешь и во всемъ Петербургѣ. Узнавши, что на чердакахъ и въ сухихъ флигеляхъ хранится старая мебель, картины и всякій хламъ, — за которымъ гнаться не стоило, по мнѣнію прислуги, — князь Борисъ едва не запрыгалъ отъ радости. — «Какой я дуракъ! какой я дуракъ!» сказалъ онъ во всеуслышаніе. Утромъ началась переноска этой старины, подъ надзоромъ самого хозяина, едва, вѣрившаго глазамъ, готоваго расплакаться отъ восторга. Все яркое, легонькое, крашеное, пестрое и металлическое, конечно, было разтащено еще за четверть столѣтія назадъ; все массивное, темное, стильное, рѣдкое и недоступное пониманію черни, осталось во всемъ блескѣ, получая еще особый, почтенный оттѣнокъ отъ своего заточенія въ чердакахъ и сараяхъ. Разные шкапы изъ цѣльнаго дуба во всю комнату, зеркальныя рамы изумительной работы, старыя саксонскія группы, три-четыре картины отличныхъ художниковъ, полдюжины пудреныхъ красавицъ въ овальныхъ рамахъ, баулы изъ слоновой кости, ящики старыхъ книгъ и фамильныхъ рукописей, мебель увѣсистая и черная, но какой купить было нельзя ни за какія деньги, нѣсколько мраморныхъ фигуръ и множество мраморныхъ столиковъ, инкрустированныхъ бауловъ, одни за другими появлялись въ старыхъ залахъ съ огромными печами, на которыхъ каждый изразецъ представлялъ изъ себя картину, голубымъ колеромъ на бѣломъ полѣ. «Вотъ какъ жили при Аскольдѣ!» напѣвалъ князь Борисъ Петровичъ, взирая на все это богатство и со смѣхомъ помышляя о петербургской квартирѣ своего брата, на уборку которой ежегодно ассигновались суммы, которыя и назвать страшно. «И никто изъ нашего семейства не зналъ о существованіи всей этой благодати, — никто не заглядывалъ сюда десятки лѣтъ, — и мы могли лишиться всего этого, не понимая сами чего мы лишаемся. Конечно, будиловскій уѣздъ отнынѣ будетъ моей Ѳиваидой. Здѣсь я стану жить по возможности счастливо, здѣсь я умру, можетъ быть до смерти сдѣлавши что-нибудь доброе и полезное».

Для князя Бориса задумать, значило совершить половину исполненія, рѣшись дѣлать добро и приносить пользу своимъ подчиненнымъ; онъ тотчасъ же потребовалъ къ себѣ главнаго управляющаго нѣмца, прикащиковъ и старостъ, какъ говорилось по будиловски, на «цугундеръ». Открылись многія упущенія, притѣсненія, умничанья, и все со стороны управителя, который и былъ къ вечеру отставленъ, а на утро получилъ приказъ тотчасъ же очистить помѣщеніе, взявши съ собой супругу, домочадцевъ, всю рухлядь и двухъ гувернантокъ, — такъ роскошно жилъ этотъ агрономъ изъ своего небольшаго жалованья. Съ гнѣвомъ оставилъ нѣмецъ теплое пристанище, всюду по дорогѣ разсказывая ужасы про молодого князя, называя его полоумнымъ, но злоязычіе его не вело ни къ чему: всѣ будиловцы громко оправдали поступокъ новаго помѣщика. Князь сошелся съ ними, и хотя поспѣшилъ отдать визитъ первымъ своимъ ракитинскимъ посѣтителямъ, но его сердце торжественно перешло на сторону своихъ, будиловскихъ, незаносчивыхъ товарищей. Даже ихъ безконечные разсказы о недостойныхъ задираніяхъ ракитинскаго дворянства онъ слушалъ не только что съ участіемъ, но съ сосредоточенною досадой, съ благороднымъ негодованіемъ. И скоро, къ ужасу египетскихъ щеголей сдѣлалось внѣ всякаго сомнѣнія то, что князь Борисъ Петровичъ Кадницынъ сдружился съ камчадалами, угощаетъ ихъ предводителя и знать не хочетъ ракитинскихъ жантильомовъ. Всѣ ахнули и пожали плечами, кромѣ Сергѣя Львовича Парховскаго, важно понюхавшаго табаку рапе изъ драгоцѣнной табакерки и сказавшаго потупясь: «это что-нибудь не такъ — завтра я самъ у него побываю.»

III.

Дѣло въ томъ, что черезъ три дни имѣло быть рожденіе единственной дочери ракитинскаго Монте-Кристо, Ольги Сергѣевны, вслѣдствіе чего дѣлались приготовленія къ балу, на который требовалось пригласить князя Кадницына, во чтобъ то ни стало. Гости важные и считавшіе себѣ за удовольствіе бывать въ домѣ Парховскихъ, могли почти всѣ провалиться сквозь землю, не огорчивъ этимъ нашего полковника; ему хотѣлось другихъ гостей, хотя бы малознакомыхъ и вовсе чужихъ, но чисто петербургскихъ. Семействъ пять должно было пріѣхать изъ столицы, благодаря хорошему сообщенію; за изящною молодежью дѣло также не могло остановиться; но требовалось скорѣе завербовать чудака Калницына, ослѣпить его, завоевать и переманить на свою сторону. Къ счастью, предлогъ отыскивался превосходный; въ двадцати верстахъ за Екатерининскимъ, такъ называлась будиловская усадьба князя Бориса, продавалась пустошь съ строевымъ лѣсомъ, которую, впрочемъ, покупать Сергѣй Львовичъ не сталъ бы, да и не имѣлъ на что. Но это еще но великая бѣда: сила вся находилась въ томъ, чтобъ не пріѣхать къ новому сосѣду съ потерей собственнаго достоинства. И такъ, Парховскій взялъ съ собой полѣсовщика въ свѣтло-зеленомъ кафтанѣ, письмоводителя, еще кое-кого, и въ двухъ экипажахъ пустился въ путь, сопровождаемый пламенными обѣтами жены и дочери.

День, выбранный нашимъ тщеславнымъ дипломатомъ, былъ днемъ истинно прекраснымъ и счастливымъ. Съ самого утра Борись Петровичъ чувствовалъ себя какъ нельзя лучше, возился съ рѣдкостями, а за обѣдомъ угощалъ у себя скромнаго молодого офицера, стоявшаго въ его имѣніи со своей ротой.

Бесѣда вдвоемъ тянулась, тянулась и могла протянуться до поздней ночи, когда ливрейный лакей исполинскаго роста подошелъ къ пріятелямъ, весь сіяя въ позументахъ, красномъ сукнѣ и гербовыхъ пуговицахъ. «Его превосходительство Сергѣй Львовичъ Парховскій», началъ онъ, красиво ставши противъ князя: «свидѣтельствуетъ свое почтеніе вашему сіятельству и покорнѣйше пролитъ дозволенія отдохнуть на мызѣ. Они изволятъ ѣхать по пути, въ березинскій лѣсъ». Словоохотный меркурій добавилъ еще что-то въ такомъ же величественномъ тонѣ; но его краснорѣчію положилъ предѣлъ самъ князь Борисъ, взявшійся за фуражку и обязательно направившійся своею особой на встрѣчу новому посѣтителю.

Парадная коляска и дорожный дормезъ отставного полковника стояли недоѣзжая сада, шагахъ въ ста пятидесяти отъ эспланады аббатства. Зная тонкости жизни, Сергѣй Львовичъ ни зачто въ свѣтѣ не остановился бы вблизи воротъ: это значило бы напрашиваться въ гости. Результатомъ такой щекотливости вышло то, что князь Борисъ долженъ былъ сломать порядочный путь по пыльной дорогѣ, къ голубымъ и гербами украшеннымъ экипажамъ Парховскаго. Въ замѣнъ того и Парховскій, видя хозяина направляющимся по пыли въ его сторону выскочилъ изъ экипажа, пошелъ огромными шагами, чтобъ его встрѣтить, и запыхался. Хотя такимъ образомъ вождѣленная встрѣча произошла на самомъ неудобномъ мѣстѣ, но она могла назваться радостною и дружественною. Полковникъ получилъ много благодарностей за счастливую свою мысль, вмѣстѣ съ приглашеніемъ пить чай, ночевать, кормить лошадей и такъ далѣе.

Новые знакомцы, въ сопровожденіи штабсъ-капитана Ильина, уже представленнаго Сергѣю Львовичу, вошли въ сенклерское аббатство, внутренность котораго была уже по возможности приведена въ тотъ самый видъ, какой имѣла она въ эпоху Великой Государыни, при старомъ князѣ. Парховскій, зоркимъ окомъ оглядѣвъ комнаты, почувствовалъ на душѣ великую тягость, отъ чего уже отлетѣла надежда черезъ нѣсколько дней удивить и поразить князя Бориса великолѣпіемъ своей мызы. Въ юности своей посѣщая два или три петербургскія семейства, въ которыхъ еще сохранилось пониманіе артистической обстановки жизни, полковникъ не могъ уже считать Кадницына чудакомъ безъ вкуса, а палаццо его глупой руиной. Онъ понялъ и слишкомъ поздно понялъ на сколько пустая зала съ какимъ-нибудь вѣковымъ шкапомъ въ углу и картиной великаго мастера на стѣнѣ — выше и прекраснѣе цѣлой анфилады модныхъ покоевъ, уставленныхъ издѣліями чародѣя-Гамбса. Вся эта благородная роскошь посреди ненавистнаго будиловскаго края наполнила его сердце нѣкоторою ненавистью къ князю, ненавистью, еще не успѣвшей развиться и хорошо скрытою. Тѣмъ не менѣе, какъ читатель догадывается, Сергѣй Львовичъ велъ съ своимъ хозяиномъ бесѣду дружескую, занимательную, поужиналъ у него, и собираясь продолжать путь, сообщилъ князю Борису, что надѣется имѣть крайнее удовольствіе видѣть его у себя въ началѣ той недѣли, по случаю маленькаго домашняго праздника, въ день рожденія своей Олиньки.