3. Крестьянская община

РУССКИЕ ВОПРОСЫ1. КРЕСТЬЯНСКАЯ ОБЩИНА

В последнее время вопрос о русской общине возбудил толки в литературе и внимание в публике. Что такое община? — спрашивали любопытные. Это коренное, исключительно славянское устройство общества, идеал всего сущего, к которому мы должны стремиться, или лучше сказать не должны от него уклоняться, принимая разные нововведения ее русские, следственно никуда не годные, и нам надо восстановить и сохранить общинный быт во всей его первобытной чистоте, т. е. чем ближе к наидревнейшему порядку вещей — тем лучше. Вот что отвечала одна сторона. Другая сторона отвечала, что общинное устройство не есть исключительно русское, а являлось у всех варварских народов, как первоначальная форма общественного устройства в младенческом возрасте государственного развития, что общинное устройство даже не было нормой русской жизни в дальних веках, а водворилось в XVIII столетии вследствие распоряжений правительства, которое для основания государственного порядка должно было кочующий или лучше бродящий народ сделать крепким земле и заставить жить и трудиться на определенных местах. Поднялся спор. Вопрос сделался археологическим, т. е. перестал быть живым. Из среды действительности и ее возможного развития ударился в изыскания о прошедшем, весьма важные без сомнения, но нисколько не подвинувшие решения задачи будущего русского развития. Враждующие стороны остались каждая при своем. Одна, находясь в направлении равно безумном и преступном обратного шествия, видит будущность назади, смотрит вперед затылком; другая просто разрабатывает историю, добросовестно и с пользой для науки, но не дает ничего прилагаемого к дальнейшему развитию современной действительности.

Вот что делает литература. Чего же требует общество? Общество требует средств выйти из состояния тяжелого, везде встречая косность, останавливающую проявление его живых сил, отсутствие правосудия и присутствие учреждений, мешающих ему жить и двигаться. Общество требует, чтоб ему указали его больные места и средства врачевания. Ему решительно все равно существовала ли община при Рюрике2, или установилась при Петре3. Для него крестьянская община в России — факт, и оно спрашивает должен ли этот факт рушиться и уступить место другим общественным формам, или он может иметь свое живое развитие, свою будущность? Во всяком случае, что теперь делать? Бездейственно оставаться в тяжелом состоянии нельзя и опасно. Все может рухнуться от какого-нибудь дикого столкновения. Литература дает археологические прения; общество требует реформы. Оставим литературу в стороне и станем искать с обществом решения животрепещущих вопросов.

Крестьянская община в России — факт, и тут сила обычая так велика, что его изменить невозможно. Община владеет землей и дает своим членам участки в пользование; эти участки для хлебных посевов распределяются вследствие трехпольного севооборота4 на три года. Огороды составляют владения подворные так, как и гумны5. В общем владении лугами каждый имеет свой пай6. Выгоны общие. Избу, скот, полевые орудия каждый имеет на свой счет. Земля делится по тяглам7; следственно при уменьшении тягол участки больше, при приращении тягол участки меньше. Вот весьма несложное, всякому русскому известное распределение собственности у крестьян. Общинная собственность — исключительно земельная; всякая остальная крестьянская собственность — собственность личная. Земельная собственность — не наследственна, личная собственность — наследственна.

Что же тут худого и почему крестьянин находится в жалком положении? Почему он необразован и беден, и живет грязно? Что он необразован — это факт; об этом никто спорить не станет, разве те, которые сочтут идеалом общественной жизни все невежественное, лишь бы оно было русское. Что крестьянин в жалком положении относительно средств существования и образа жизни, об этом тоже никто спорить не станет, кроме тех, которые своекорыстно захотят утверждать, что комфорт крестьянина должен ограничиться исключительно неумиранием с голода. Это сгнетенное и невежественное положение крестьянина есть ли следствие общинного устройства, или следствие других причин, или следствие общинного устройства и других причин вместе?

Что же худого в общинном устройстве, т. е. в общинном владении землею? Едва ли кто-нибудь, глядя на предмет прямо, без посторонних соображений, скажет, чтоб в этом устройстве лежало непроходимое зло для человека. Но многие, рассуждая по аналогии, скажут, что образованные европейские народы вышли из общинного быта, отбросили его и что следственно общинный быт не годится как младенческое состояние общества, несовместное с развитием образования. Но отбросили ли образованные европейские народы общинный быт добровольно, встретив в нем препятствие своему развитию, или они отбросили его вследствие влияний чуждых внутренней жизни народов, а именно — вследствие завоеваний и дележа земли между завоевателями? Феодализм отнял земельную собственность у народов и сосредоточил ее в руках немногих. В Англии это сосредоточение осталось неприкосновенным. В других государствах, переходя из рук в руки, земельная собственность раздробилась на клочки, составившие отдельные владения частных лиц. Доказывает ли это, что общинное устройство, сложившееся в младенческом состоянии обществ, несовместно с дальнейшим развитием образования? Нисколько. История может доказать только, что общинное устройство, если оно лежало в основе европейских обществ, было вытеснено совершенно внешними причинами. Раз вытесненное — конечно, оно не могло проявиться в развитии европейского образования. Но если современное положение европейских народов и сложилось не из общинного устройства, то еще вопрос — хорошо ли это положение?

В Англии сосредоточение земельной собственности в немногие руки повергло большинство народонаселения в страшную нищету. Развитие сосредоточения собственности, с одной стороны, и нищеты — с другой, не останавливается и теперь. В 1786 году почва Англии принадлежала 250,000 корпораций и собственников; а уже в 1822 году только 32,0008. Нищета растет соразмерно; образование низших классов равно нулю, страдания их равны бесконечности. Куда вынесет Англию это ужасное положение — неизвестно, но мы безошибочно можем заключить, что сосредоточение земельной собственности заставляет ее страшно страдать в настоящем и грозит в будущем еще большими бедствиями. Земельная собственность, сосредоточенная в нескольких руках, переходит посредством найма от крупных фермеров к постепенно мелким фермерам и до простого работника, на которого следственно обрушивается отрицательно вся сумма предшествующих выгод землевладетелей и фермеров, т. е. все выгоды землевладете-лей и постепенно понижающиеся выгоды крупных и мелких фермеров соединяются в одну невыгоду для работника. Очевидно, что такое положение народа невыносимо и если не исправится путем реформы, то рано или поздно государство лопнет как кратер.

Дробное землевладение представляет также весьма шаткий вид. Возьмем в пример Францию. Около двух третей народонаселения землевладетели9. С 1789 года народонаселение увеличилось на 8 миллионов; но земледельческое население находит средства к прокормлению себя. Земледелие в хорошем положении. Путешественники сравнивают с садом вид возделанной почвы. А между тем Франция бедствует. Кровавые революции повторяются судорожно и бесплодно, принося вместо гражданской свободы позорный деспотизм, и всегда снова готовы вспыхнуть и потухнуть, не имея силы создать общественную форму, удовлетворяющую народным потребностям и это в то время, когда дробное землевладение обеспечивает две трети народонаселения; следственно, несчастие падает только на одну треть. Действительно, вопрос поставился так, что две трети населения могут в обрез прокормить себя, а треть населения должна гибнуть. Попробуйте сделать эту треть участницею в землевладении, тогда вы подымете две трети мелких землевладельцев, которые не захотят уступить своей собственности. А между тем самая эта собственность, подразделяясь по праву наследства между членами семейства, должна с увеличением народонаселения дойти или до нелепой дробности, или вытолкнуть еще часть народонаселения из среды землевладельцев в среду бездомных работников, т. е. ограничить дробность и удариться в майорат10 и сосредоточение земельной собственности в немногие руки. Положение безвыходно. В Германии уже начинается доказательство справедливости нашего замечания: в Баварии и Нассау правительство ограничило законом меру дробности земельной собственности; Прусское правительство предлагало то же в Рейнских провинциях11. Во Франции, Швейцарии, Германии и вообще во всех странах, где дробность земельной собственности выходит из пределов возможности для большей части собственников продовольствовать свои семейства, земледельческое население ищет выхода в воздержании от произведения детей. Насколько этот принцип естественен и возможен, надолго ли он поможет сводить концы, — предоставляем судить самому читателю. Конечно, такое воздержание лучше, чем случаи, так часто повторяющиеся между бездомными работниками (особенно в Англии), когда отцы и матери убивают детей, чтоб иметь возможность прокормить остающихся в живых; но тем не менее особенной нравственной прелести не лежит и в этом воздержании, которое можно назвать предубийством.

Половники (métayers12), снимающие из полу13 господские земли, хотя по большей части представляют в Европе довольно несчастное народонаселение, но в некоторых местностях Италии находятся в состоянии довольства. Так, Сисмонди восхваляет состояние крестьян-половников в Val di Nievole в Тоскане14. Тут землевладение сложилось из двух начал: из аристократической земельной собственности и дробного найма, который по обычаю (не по закону) сделался наследственным в семействах так, что одни и те же семейства из роду в род сидят на тех же землях с незапамятных времен. По обычаю, т. е. по традициональной привязанности к одним местам, половник считает себя столько же землевладельцем, как и самый собственник. Для земледельца сложилось положение более чем сносное из двух форм землевладения — аристократической и дробной — из которых каждая порознь ставит Европу на край гибели. Но и тут удачный результат не столько относится к соединению слишком внешнему двух разнородных начал, сколько к способу уплаты найма, по которому все невыгоды падают на собственника, а не на наемщика. Половник платит наем условленной частью произведений, а не ценою, условленной на наличные деньги. Следственно, все несчастные годы падают на счет собственника, и сверх того обычай ставит на его счет поземельные налоги и расходы по тяжбам. Но при всем том Сисмон-ди, выставляя довольство и нравственность населения, приходит к следующей, наивно восхваляемой им картине: «Никогда в одном и том же семействе несколько сыновей вдруг не женятся и не составляют новые пары; один из них женится и берет на себя попечение о домашнем быте; ни один из его братьев не женится, разве только когда у женатого нет детей, или когда одному неженатому предлагают половничество в другом месте». — Из этого мы можем заключить, что и тут дробное землевладение потому не приводит население в несчастное положение, что ставит само себе границы и образует род майората, осуждая члены семейства, кроме одного, на безбрачие. Вот лучший, хотя исключительно местный результат дробного землевладелия там, где обычай ставит границу дробности. Там же, где нет границ дробности землевладения, оно доходит до нелепости и более или менее выталкивает часть народонаселения в бездомничество и нищету.

Итак, две формы земельной собственности, которые развило европейское образование, — сосредоточение ее в несколькие руки и подразделение в бесконечность — поставили Европу в самое тяжелое, бедственное положение, которое до сих пор безвыходно. Уродливость сосредоточенной земельной собственности в общем экономическом положении народа слишком очевидна и не требует доказательства. Дробное землевладение еще может иметь свою привлекательную сторону для мыслителя. Воображению является человек — отец семейства, у которого свой собственный, маленький участок земли; на нем он поставил свой уютный, чистенький домик; вся семья с тщательной любовью трудится над возделыванием своего маленького участка и все цветет и зреет под влиянием их наблюдательного труда; весело смотреть на их заботливо одержанный скот, весело видеть их несложный, но сытный обед. И между тем они свободны, они полные хозяева своего дома и участка. Тут есть даже что-то идиллически прекрасное. И между тем эта форма землевладения увлекает государство к гибели, когда треть людей не участвует в землевладении и не имеет ни дома, ни пристанища, и когда участки, мельчая по праву наследства, становятся недостаточными. Из идиллии мы переброшены к картинам нужды и страдания. Невольно приходишь к мысли, что если б все люди в государстве могли иметь участок земли и если отнять право наследства, доводящее дробность участков до нелепости, — то дробное землевладение еще могло бы быть лучшей формой земельной собственности. Эти два условия, при которых дробное землевладение не гибельно, мы находим в общинном землевладении наших деревень. Что же русский крестьянин как не мелкий землевладелец, который не имеет права раздробить своего участка порядком наследственного раздела? И что же русский крестьянин как не человек, всегда имеющий долю в общинном землевладении и, следственно, никогда не бывающий бездомником? Он волен отдать свой участок в наймы и уходить на дальние заработки, но все же его право на место для дома и на земельной участок в общине — неотъемлемо. Он никогда — не пролетарий. Но может быть у нас отсутствие пролетариата происходит оттого, что еще слишком много земли и народонаселение не так тесно, чтобы кого-нибудь выбросить вне права на земельный участок и что с увеличением народонаселения при малоземелий общинное устройство дойдет до таких же бедственных результатов, как и дробная собственность в Европе? Если так, то, конечно, общинное землевладение не содержит никакого зачатка развития более прочного, чем дробная собственность, потому что всегда можно вообразить, что наконец земли будет мало для населения, и на этом основании мы можем придти только к заключению, что дело не в форме землевладения, а в количестве земли на душу. Но это не совсем так, и основания отношений между владельцами земли и способ владения ею играют свою роль в счастии и бедствии народов.

Революция 1789 года15 требовала гражданских прав. Буржуазия требовала права на самостоятельность. Крестьянин требовал, чтобы его не давили дворянские преимущества. Уже Тюрго16 замечает, что крестьяне бедствуют, потому что весь налог падает на них, а землевладельцы, т. е. дворянство, избавлены от налога. Революция изменила гражданские отношения; крестьянин сделался собственник; землевладение перешло в дробное. Но вот с тех пор прибавилось 8 миллионов ртов и новая революция, и та революция, которая теперь в народном сознании, — требует изменения устройства земельной собственности. С другой стороны, все утешение, которое представляют экономисты, заключается в том, что будто при воздержании от детопроизводства относительное участие в дробном землевладении не должно меняться, что будто смертность и рождения и распределение браков сыновних и дочерних должны сохранять постоянно одно и то же отношение в числе землевладельцев, т. е. что всегда будет столько-то землевладельцев с тысячью фунтов стерлингов дохода, столько-то со стами ф., столько-то с десятью фунтами, забывая при том, что уже теперь дробные земельные собственности во Франции заложены в двойной стоимости и что собственники платят по 5 % кредиторам, получая дохода с земли maximum 3 %. В этом утешении два ложных основания: 1) в расчет не взяты люди, вовсе не имеющие собственности и 2) взято в расчет условие воздержания, не подлежащее никакому контролю. Таким образом, это утешение ничего не доказывает, и революционное требование изменения земельной собственности остается в своей силе.

Теперь представьте себе общинное землевладение при малоземелий, неудовлетворяющем чрезмерности населения. Во всем этом населении никому, однако, не отказано в земельном участке; несобственника нет, и у всех участки равны. Жаловаться придется наконец только на ограничение государства или земного шара. Изменения способа землевладения требовать нельзя, потому что участки распределены справедливо; к революционному кровопролитию нет повода; людям остается два естественных выхода — выселок17 и усиление артельной промышленности. Выселок при общинном устройстве имеет естественное стремление к общинной колонизации на новой почве. Выселок при дробном землевладении совершается отдельными лицами, предпринимающими путешествие на авось для приискания заработка. Германо-ирландские переселения в Америку совершаются или слишком мелкими землевладельцами, или совершенными бездомниками, имея в виду перед собою опять бездомничество; вся надежда на скорейшее приискание работы и лучшую заработную плату. Наем работников в Европе основан на конкуренции; но Стюарт Милль справедливо отрицает существование этой конкуренции; какая в сущности может быть конкуренция там, где необходимость пропитания заставляет людей решаться на какую бы то ни было чрезмерно низкую цену труда и какую бы то ни было чрезмерно высокую цену найма земли? Отдельный мелкий собственник и бездомник равно дома и при переселении пропадают под тяжестью давящей его системы землевладения. Во Франции только теперь, после страшных бедствий и неудач революций, работники начинают соединяться в артели18; между тем как у нас артель выходит непосредственно из оснований общинного землевладения. В каждой деревне, где крестьяне занимаются каким-нибудь мастерством, вы найдете, что они соединяются в артель; также артелью они идут работать на фабрики. У них развился общинный смысл. Таким образом, мы логическим путем придем к заключению, что общинное землевладение представляет более выгоды для народа и более прочности для государства, чем сосредоточенная и дробная форма землевладения.

С другой стороны, наблюдение показывает нам, что в Европе развилось уважение к неприкосновенности лица, неприкосновенности дома (home), неприкосновенности собственности, понятие чести, гласность суда и мнения, гласность законодательных собраний, развилась наука, наконец, и самое земледелие, и промышленность, словом, все, что мы привыкли соединять в понятии образованности. Между тем в России наглость обращения всякого мало-мальски высшего с низшим и крепостное состояние доказывают совершенное неуважение к лицу. Ни единый человек, выше тебя поставленный, не постыдится оскорбительно и нахально переступить порог твоего дома, особенно если этот дом — изба. Понятие чести замерло перед этим нахальством. Личность не выработалась до самостоятельности, и несмотря на нашу храбрость в бою, гражданская трусость сделалась нашим отличительным свойством. Всякая защита своего права и правды у нас считается бунтом, а подлость, если не доблестью, то, по крайней мере, делом естественного порядка вещей. Крепостное состояние и чиновничество стерли неприкосновенность собственности. Судят и осуждают людей втихомолку, основываясь на подкупе, лицеприятии и притеснении. Мнению высказаться вслух нельзя и на устах русского лежит печать молчания. Какие постановления делает администрация, какие распоряжения, куда девают все суммы, не мытьем, так катаньем сбираемые с народа, — никому неизвестно, как будто никто этим не заинтересован, как будто России дела нет до того, что с ней делают. Даже само правительство по большей части не знает, что делает администрация и не имеет никакой путеводной нити для поверки отчетов, потому что действительная поверка и гласность нераздельны. Наша наука отстала, наша промышленность и особенно наше земледелие в совершенном младенчестве. В праве ли мы заключить, что образованность выросла на почве разъединенного землевладения и не выросла на почве общинного устройства? Едва ли.

Феодализм развил в Европе понятие чести и неприкосновенности лица; революции утвердили неприкосновенность собственности. Нигде феодализм не достиг такого развития, выросши и оставшись на основаниях сосредоточенного землевладения, как в Англии, и нигде понятие неприкосновенности лица не пустило такие глубокие корни в общественном мнении. Полицейский никогда не является в виде какого-то забияки, который так вот сейчас и схватит вас за ворот, чуть ему что не понравится. Английский полисмен уважает в вас личность человека и никогда не арестует вас, если ваш поступок не поименован в законе, как случай подлежащий аресту. Уважение к дому развито так, что полицейский не имеет права арестовать вас на квартире без судебного приговора. Уважение к лицу естественно ведет за собою такое уважение к независимости мнения, что шпионство невозможно. Лондонские полицейские отказались служить министерству политическими шпионами и грозили подать в отставку, если бы им стали делать предложения подобного рода. Но, развившись в эту сторону уважения к лицу, Англия достигла в этом и до уважения полной свободы лица умереть с голоду. Сосредоточенность землевладения сосредоточила и уважение к лицу только для собственника — понятие чести только для собственника. Для собственника и то и другое существует действительно. Но для несобственника это уважение становится делом пустого формализма. Когда Ирландские лорды хотят свои поля обратить в луга для скотопромышленности, они сгоняют население в сотни тысяч душ, нанимавших их земли, и сотни тысяч душ идут частью умирать с голоду, частью как попало на скорую руку переселяться в Америку. Очевидно уважение к лицу и собственности лордов действительное, а уважение к лицу наемщика земли мнимое, формальное. В самой Англии подобного происшествия не может случиться от землевладельца к наемщику, потому что наем земли делается обыкновенно фермером капиталистом в большом размере и по долголетнему контракту; но оно становится возможнее при передаче большого участка земли от оптового фермера мелким фермерам и повторяется ежедневно в отношениях фермеров к поденному работнику-хлебопашцу. Воображение не так поражено при виде этих частных отдельных несчастий, как при виде сплошного несчастия ирландского народонаселения, но сумма этих отдельных несчастий немногим уступит сумме их в Ирландии. Такое и общее мнение скажут, что работник, конечно, волен ехать в Америку, если желает, или приискать себе другую землю, или работу, если на то его воля. Закон и общее мнение в этом случае лицемерные формалисты и, выставляя на показ самостоятельность лица, проходят молчанием то, что у этого лица отняты все материальные средства к независимости и свободе. Феодализм развил самостоятельность лица так, что правительство должно действовать в границах невмешательства в частные и судебные дела и двигаться исключительно в сфере администрации, обязанной давать парламенту отчет в своих действиях. Все это составляет высокое гражданское развитие, и все это пришло к бесплодному формализму, потому что рядом с формальной прочностью гражданской свободы создало новый вид рабства, при котором для большинства народонаселения гражданская свобода равна нулю. Среднее сословие19, развившись в том же направлении сосредоточения движимых капиталов, как феодализм развился в состредоточение недвижимых имуществ, совершенно усвоило себе формальность гражданской свободы, всегда оставляющую все выгоды на его стороне в ущерб народонаселению, не имеющему собственности. Результаты английского формализма выходят следующие: 1) Всякий волен искать своего права по суду, но он должен внести в обеспечение иска сумму равносильную проторям20 и штрафам в случае проигрыша иска; таким образом, бедный человек не в состоянии даже начать отыскивать свое право. Суд и правосудие существуют только для меньшинства. 2) Даже и для собственников страх судебных издержек дошел до того, что законодательство предоставило на волю тяжущимся быть судимыми присяжными (jury), что стоит дороже, или просто судьей; в уголовных делах королевский юрист решает способ преследования дела по своему усмотрению, и, таким образом, суд присяжных назначается только для самого небольшого числа дел21. 3) Наконец, самые присяжные избираются исключительно из числа собственников, и несобственник может ожидать не суда, а только осуждения. 4) Адвокатство по наследству образовалось в касту, которой плата за делопроизводство составляет огромный грабеж, утвержденный узаконениями. 5) Все судебные и административные места, покупные на законном основании, даже военные чины. В других странах приобретение судебных, административных и военных мест за деньги считается подкупом; в Англии это законная покупка. Таким образом, все места заняты в пользу меньшинства. 6) Наука и грамотность составляют удел меньшинства; большинство невежественно до дикости. 7) Свобода печати и мнения устранена дороговизною права на издание журнала или какого-нибудь рода сочинений, содержащих новости (news), и недоступностью клубов и библиотек для небогатых людей. Свобода печати и мнения существует только для меньшинства; большинству негде высказаться, потому что это слишком дорого. 8) Сельское хозяйство и промышленность, хотя бы и улучшались, улучшаются только ко вреду большинства, потому что каждое улучшение, совершаясь в пользу сосредоточенной собственности, отнимает какие-нибудь выгоды у народа. Так, дешевизна фабричных изделий всегда сопряжена с понижением заработной платы и увеличивающейся дрянностию изделий. Индустрия вместо успеха становится только надувательством со стороны собственников. Так, огромность земледельческих оборотов, требуя быстроты в работе, даже препятствует улучшению сельского хозяйства и постоянно только стремится к понижению заработной платы и повышению найма. 9) Интересы собственников дошли до того развития, что парламент, их представитель, сделался формальным собранием, никогда не составляющим действительной оппозиции администрации и дозволяющим ей все, лишь бы она работала в смысле собственников.

Таким образом, начало сосредоточенного землевладения развилось в Англии в самостоятельность личности и правосудия для меньшинства, давящего большинство всем формализмом узаконений. Уродливость такого экономического и юридического состояния общества перебросила искренних людей в чартизм22, т. е. в стремление к изменению настоящей формы землевладения. Это возникающее направление и упорство английского консерватизма готовят Англии будущность невообразимых ужасов. Натянутость положения едва ли допустит развитие постоянной реформы, которая была путем Англии до ее революции, до образования конституционной монархии. С тех пор Англия окристаллизовалась в каком-то консервативном китаизме и едва ли ей теперь доступна благоразумная мягкость постоянной реформы.

Иначе развились интересы на западном континенте Европы. Раздробив землевладение на частные, мелкие собственности, Франция должна была стремиться к усиленно административной централизации. Отдельная личность самостоятельна, когда сильна; но мелкий собственник ищет защиты своих интересов вне себя. Таким образом, удалив феодализм с старшей линией Бурбонов23, Франция сменила его на чиновничество.

Администрация, защищая права дробной собственности, поглотила жизнь общественную и самостоятельность лица. Неудавшаяся революция привела прямо к безграничному деспотизму. В 1830 г. в Департаменте Indres-et-Loire24 считалось по одному чиновнику на 76 человек жителей. Токвиль25 считает для всей Франции по одному чиновнику на 230 жителей. Лэйинг в 1854 г. считает одно чиновничье семейство на 46 семейств. 138,000 чиновничьих мест по расчету Токвиля стоят ежегодно Франции 200 миллионов франков. Замечательно, что это кроме таможенных чиновников и полиции! Прибавьте к этому таможни, полицию и ту часть войска, которая содержится исключительно для охранения общественного порядка, — и для всякого станет очевидно, что на основании дробной собственности выросла во Франции администрация, поглощающая все живые силы народа. Неприкосновенность лица, свобода цензуры и общественного мнения, все поникло перед административной централизацией. Защищая интересы собственности, администрация естественно пришла к тому, чтоб взять под свое покровительство мелкого собственника против несобственника и крупного собственника против того и другого. Таким образом, крупный капитал путем индустрии и таможен обременяет существование мелкого собственника и несобственника; мелкий собственник съеживается и останавливает развитие крупной торговли тем, что ничего не покупает!.. Внутренняя враждебность общества усложняется. Администрация и крупная собственность стали в враждебность интересов против мелких собственников и несобственников; мелкие собственники против крупных собственников и несобственников; несобственники против тех и других.

При таком положении разъединения интересов конечно только централизация может дать внешнее единство, которое бы ненадолго поддержало status quo. Наука осталась занятием миноритета26 как дело недоступное не только для несобственника, но и для мелкого собственника; им заниматься ею некогда. Невежество земледельческого класса во Франции признано всеми, кто сколько-нибудь знает Францию. Наука, как занятие миноритета, служит интересам собственников и администрации. Притесненное большинство народонаселения, стоящее вне науки, не могло уяснить себе своего недовольства и вопросов общественной реформы с научной отчетливостью и, удовлетворяясь революционной фразеологией, готовится к взрыву без определенных понятий. Но одна мысль, у всех бродящая почти на степени предчувствия, это реформа права собственности, изменение дробной собственности в общинную.

Тоже движение, хотя может и еще смутнее, бродит и в Германии, также склонившей голову перед административной бюрократией.

Но мы ограничимся этим быстрым, далеко неполным очерком Франции и Англии, тем более, что в Германии русский ум не найдет что перенять, перед чем остановиться с тем уважением, как например перед гражданскою самостоятельностью лица в Англии. Германия не развила ни самостоятельности лица, ни громадной индустрии; она развила метафизику и бюрократию. Распространяя в народе грамотность, германская администрация не довела ее до общественного образования, несмотря на все частные попытки популяризировать науку. Выросши на враждебно смешанных основаниях аристократической и дробной собственности, Германия дошла до экономических результатов, подобных результатам тех же начал во Франции и в Англии, и вместе с тем до того же бродящего втайне стремления изменить существующие формы разъединенного землевладения в землевладение общинное.

Но, скажут нам, идеал общинности, к которому стремится Европа, совсем не то, что общинное землевладение у наших крестьян, которое только форма землевладения, бывшая вообще у народов в младенческом возрасте их развития. Положимте, что так. Но гораздо же легче идеал общинности развить из формы общинного землевладения, чем из форм собственности совершенно противоположных. На основании противоположных форм землевладения стремление к общинности может идти только посредством насильственных кризисов, потому что надо ломать существующее, между тем как при общинности землевладения надо только оставить это начало свободно, беспрепятственно и естественно развиваться без всяких общественных потрясений. Мы только можем придти к одному заключению, что весьма счастливо, что в России нельзя стереть форму общинного землевладения. Народ не уступит ее никакой силе; как ни бессознателен обычай, но он укоренился и весьма счастливо, если он совпадаете разумностью.

Но на почве общинного устройства выросло совершенное пренебрежение к лицу, крепостное состояние, отсутствие суда и правосудия для народа, также чиновничество, да еще хуже чем на Западе, потому что не подлежит контролю общественного мнения, основанного на самостоятельности лица. Общественное мнение не существует за отсутствием гласности. Образованность и наука достаются также и еще больше на долю самого маленького меньшинства, как и на Западе. Индустрия развилась плохо, земледелие в совершенном младенчестве. Стало быть общинное землевладение принесло подобные же и еще более горькие плоды, как принесло на Западе сосредоточенное или дробное владение.

Когда правительство прикрепило крестьян к земле, часть из них была прикреплена за помещиком, часть из них подпала под власть чиновничества. Петр Великий принял государство в хаотическом состоянии и должен был для водворения порядка прибегнуть к какому-нибудь чуждому началу, это начало было — бюрократия. Помещик и чиновник составили два элемента, которые разом поставили границу развитию общинного начала и осудили его на пребывание в statu quo. Образование России пошло помимо общинного начала. Развивалась только администрация. Помещичество, по обязанности или обычаю служить, слилось с чиновничеством, а не с народом, даже утратило (а может и не имело) характер наивной патриархальности, заменив его плантаторством. Помещик и чиновник не уничтожили общинности землевладения у крестьян; это было для них равнодушно; но только они не дали общинному началу дальнейшего хода. Таким образом, наше судопроизводство не развилось из общинного начала, наша администрация не развилась из общинного начала; а все перенесено целиком из немецкой бюрократии, со всем ее формализмом и варварскими названиями. Помещик общинное управление заменил своим, чиновник своим. Лучшего из этого ничего не вышло, кроме того, что народ отупел.

Возьмите какую-нибудь русскую крестьянскую общину, случайно избавленную от вмешательства помещика и чиновника, и посмотрите как она существует по своему обычаю. Возьмите, например, оброчное имение какого-нибудь помещика, который для общины не более как миф, получающий ленты через плечо в Петербурге. Для общины действительность составляет только оброк27, ежегодно посылаемый мифу. Положимте, что оброк этот невелик и уплачивается легко; а миф — лишь бы получал его — не вмешивается в управление, и крестьяне управляются сами собой; а между тем чиновник боится мифа и не теснит их. Что происходит в этой общине? Она выбирает старосту и сменяет его, если им недовольна. Разделив землю по тяглам, она не вмешивается в частную жизнь человека, лишь бы он нес общественную тягу наравне со всеми. При спорах между собою крестьяне обыкновенно обращаются к старшим, доверяя им рассудить их, т. е. полагаются на третейский суд; в самых важных случаях их разбирает мир28. Оброк и повинности собирает староста и в употреблении сборных сумм дает отчет на миру. Мир (suffrage universel29) выбирает и отменяет старосту и другие лица, занимающие какие-нибудь сельские должности. Иногда вы услышите жалобы, что мир слишком вмешивается в частные дела и теснит отдельные личности; но заметьте, что вы застаете общину на степени младенческого развития. Не мешайте ей — из столкновения личности и мирской власти община естественно дойдет до того, что определит случаи, подлежащие и не подлежащие мирскому суду, и оградит личность, предоставив миру только решение дел общественных. Тут человек естественно идет к тому, чтобы устроить свою независимость, сохраняя чувство общественного долга. Диктаторская власть старосты, ограниченная учетом, мирской поверкой его действий и сменою, никогда не переступит своих границ, когда ей вне общины не на что опереться. И потом власть старосты чисто исполнительная; раскладка повинностей зависит от мира. Я знал одно богатое село в Рязанской губернии, где раскладка оброка и повинностей делалась на миру таким образом, что богатый крестьянин платил более в счет повинностей, бедный менее, каждый платил по состоянию; состояние же человека всегда известно общине, как бы кто ни скрывал его для избежания повинностей, падающих на его долю. В этой общине только половина крестьян жила дома; половина разъежалась на заработки во все концы России. Стало быть общинное устройство нисколько не стесняло их образа жизни, лишь бы каждый уплачивал свою общественную повинность. Попробуйте не мешать такому устройству развивать все лежащие в нем зачатки, и взгляд любого экономиста остановится на нем с удовольствием30.

Но вот миф перестает быть мифом, помещик является управлять именьем, или присылает управляющего. Положимте — чтоб не касаться безобразия барщинного положения — что перед нами именье все же оброчное. Развитие общины тотчас останавливается. Староста перестает быть избираемым и отрешаемым по усмотрению общины. Он превышает свою власть, опираясь на власть помещика. Третейский суд между крестьянами заменяется судом помещика. Оброк налагается на всех и каждого по воле помещика. Кто из крестьян жил и работал на стороне, призывается домой по воле помещика. Личность крестьянина стерлась; он чувствует, что он раб, он боится и лжет. Этим ограничивается его нравственное развитие. Община остается действительно при своей точке отправления — общинном землевладении, и дальше не может сделать ни шагу вперед.

То же влияние, которое производит вмешательство помещика на крепостных крестьян, производит вмешательство администрации на государственных крестьян. До Киселевского министерства31 крестьяне были подвергнуты грабительственным набегам земской полиции32. Набеги земской полиции и ныне продолжаются во всех уголовных делах; эти набеги не ссорят земскую полицию с палатою государственных имуществ33. Оба управления идут дружно; только крестьянам приходится отплачиваться вдвое. Теперь они, кроме набегов земской полиции, подвергнуты грабительственным набегам чиновников палаты государственных имуществ. Но этого мало — администрация достигла путем узаконений до остановки развития общинного начала. Старшина в общине избирается и отменяется с разрешения начальства. Голова избирается волостью, но утверждается палатой государственных имуществ с разрешения губернатора. Отменяется также с разрешения начальства, потому что хотя он и избирается на три года, но может остаться и долее, если начальство его не сменит34. Вместо добровольных судов явились суды непременные под заглавием сельских и волостных расправ35. Выборы совершаются под угрозой административной розги. Жалованье всем этим крестьянам-чиновникам назначено непременное, а не по соглашению общины. Превышать свою власть все эти выборные, но начальством утвержденные крестьяне-чиновники, могут всегда, опираясь на палату государственных имуществ. Перед администрацией стерлась личность человека. Администрация поглотила общину, оставив ее при ее точке отправления, т. е. при общинном землевладении, и не пуская развиваться далее. Даже немногочисленный класс свободных хлебопашцев36 министерство государственных имуществ поглотило в общую бездну администрации.