Расчистка некоторых вопросов

ПРЕДИСЛОВИЕ

Старые порядки уходят; приходит новое время. Много молодых, жарких стремлений, много жажды усвоить себе новые понятия, жажды; ввести новые порядки, жажды новых великих дел; но во всем этом много неопределенных слов, а следственно, и неопределенных понятий, неясности в новых порядках; часто волнению личностей придается значение общественной борьбы и словопрения принимаются за действительное дело. Упорно отстаивает себя и старый мир, точно так же вращаясь в своих неопределенных словах, а следственно, и в своих неопределенных понятиях, ставя свои заученные мнения об исторических событиях на место исторической действительности, выдавая схоластику — за науку, и жажду удержать отживающий мир, сохранить привычную ветошь — за подвиг. Много корыстей разыгрывается, начиная от ужаса перед необходимостью обойтись без крепостного кучера, от ужаса утратить клочок земли до ужаса остаться без привычных юридических туманов и привычных теорий, заменявших понимание, теорий, с которыми так легко все разрешалось, и человек удовлетворялся названиями и знал, что «все идет к лучшему в наилучшем мире». Кроме раздражительных литературных самолюбий в Петербурге, раздражительной ученой остановленности в Москве2 и раздражительных корыстей промотавшегося барства в губерниях, — само правительство, пользуясь совершенною гласностью, выдает свои неопределенные слова за понятия и исполнение этих слов силою военно-канцелярской власти — за дело. Глядя на пройденную дорогу и на дорогу впереди, становится жутко, чувствуется что-то хаотическое, и возникает неодолимая потребность самому притти в ясность, отбросить неопределенные слова и понятия, проверить факты и выводы, знать, куда идешь и что надо делать. С этой целью я приступаю к расчистке вопросов, по мере того, как какой вопрос попадается под руку, без особого преднамеренного оглавления, которое возможно только тогда, когда весь материал собран, розыск окончен и остается узнанное расположить в наиболее естественном порядке. Эта расчистка вопросов — внутренняя необходимость для меня, но не для одного меня. Все, которые мучаются теми же стремлениями и сомнениями, нуждаются в ней. Что я успею разъяснить для себя, то разъяснится и для них. Разъяснение покажет, насколько мы идем вместе. А чувствовать себя вместе — это сила. Первый вопрос, который мне попадается под руку, — это вопрос государственной собственности. Много данных входит в это вавилонское столпотворение — юридическое суеверие, точка зрения русского правительства, точка зрения европейской газетчины, положение русского народа и пр. и пр. Итак, начну с государственной собственности"

СТАТЬЯ ПЕРВАЯГОСУДАРСТВЕННАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

Ужас невольно хватает за душу, как только вспомнишь правительственный проект насильственной продажи государственным крестьянам, в личную собственность, за деньги, земель, которыми они владели общинно даром, и невольно спрашиваешь себя: какое же право имеет правительство продавать народу землю?

Что продажу эту предположено привести в исполнение насильственно, ясно из слов иностранных газет. Оно ясно из того, что уплата капитала за землю предполагается в годы, на 30 лет. Если б весь капитал требовался немедленно, то покупщики, т. е. государственные крестьяне, могли бы отказаться от покупки за неимением денег; но когда дело идет на уплату годовыми взносами, очевидно — взносы будут взиматься как подать и — чего доброго — после тридцати лет обратятся в постоянную подать, так что поземельная подать с государственных крестьян будет равняться не какому-нибудь проценту с ценности их земель, а всей сумме, что их земли стоят; каждые тридцать лет Россия станет покупать себя у правительства, станет платить правительству весь свой поземельный капитал с процентами, или одну тридцатую долю своего поземельного капитала с процентами ежегодно, так что в 60 лет люди русские отдадут правительству вдвое против того, что стоит русская земля, в 120 лет — вчетверо и т. д., не считая процентов. Если мы проследим историю русского правительства с Петра Первого, мы увидим, что это уродство не невозможно. От нужды в деньгах и в войске Петр приходит к ревизии и установлению подушных, к прикреплению крестьян к государственным имуществам, к раздаче их помещикам, с которых подать берется службою, а если не годны на службу, то из отданных им крестьян берутся рекруты; крестьянин становится правительственной собственностью, и земля становится правительственной собственностью. Екатерина разделяет подать на подушную личную и подушную поземельную и увеличивает подушную поземельную под названием оброчной на том основании, что земли стали дороже. Зато она выгораживает совершенно служилых людей от всякой подати, денежной и натуральной, и из частного поместного права вырастает дворянское неподатное сословие. Подушная подать и натуральная повинность вся падает на крестьян. Но основная точка зрения Петра I сохранена: государево поместное право разделилось на государевы поместья, уступленные дворянству, и на оставшиеся за государем. Николай окончательно узаконивает сословие крестьян, прикрепленных к государственным землям, считая и землю и людей государственной собственностью; под этим неопределенным названием безошибочно можно дощупаться до основной точки зрения, т. е. до того, что под ним правительство разумеет государево поместное право. С этой точки зрения правительство, дошедши до мысли об освобождении крестьян с землею из-под частного крепостного права, — т. е. из-под государева поместного права, уступленного служилым людям, — доходит до заключения, что освободить крестьян с землей из-под прямого государева поместного права также можно только посредством выкупа. Но тут встретилось затруднение: помещики имели право продавать заселенные земли особо от крестьян и крестьян особо от земли; тут выкуп если и не составляет человеческой справедливости, то может иметь место ради крестьянской нужды отвязаться от помещика, спастись от продажи человека наравне с вещью, спасти свою землю от права, которое дано было помещику, продать или отнять ее; тут выкуп составляет горькую нужду равно для целого села, как и для каждого крепостного человека; стало, можно выкупить себя и свою землю целым селом, и выкуп значит освобождение села от помещичьей собственности: после выкупа положение меняется. Но как приступить к освобождению государственных крестьян за выкуп целым селом? Тут нет никакого резона ни продать, ни купить, потому что по совершении купли положение не меняется, все остается попрежнему, так что купля со стороны крестьян была бы бессмысленной тратой денег, а продажа со стороны правительства — чистым грабежом, — вроде того, как если б разбойник остановил прохожего на улице и сказал бы ему: «заплати мне деньгами, что стоят твои часы, которые у тебя в кармане, и ступай себе с богом и с часами», да еще вдобавок знал бы, что прохожий настолько силен, что не дай он денег, то все же у него часов не отнимешь, так что отдача денег со стороны прохожего была бы совершенной ненужностью. Бессмыслица подобного положения стала в противуречие с основной мыслью правительства, что освободиться из-под государева поместного права можно только посредством выкупа. Где же выход? Один только выход и есть — продать мирскую землю в личную собственность; тут и государево поместное право сохранено и придан вид резона, ради чего продать и ради чего купить.

А как же в Малороссии, где нет мирской земли?.. Ну, там просто заплати за твои часы, которые у тебя в кармане!.. Благо правительство придумало резон для Великороссии, то что же останавливаться из-за частностей…

Но в конце концов выйдет то, что помещичьи крестьяне выкупят наделы и независимость от помещиков лет через тридцать и казенные крестьяне выкупят свои земли лет через тридцать; годовые взносы в течение тридцати лет будут почти одинаковы, можно их и сравнять, — люди попривыкнут в тридцать лет к размеру годовых взносов, стало: как подушные были переименованы в оброк, так и годовые взносы можно переименовать в государственный налог, и пошла вся Россия платить правительству ежегодно одну тридцатую долю своего поземельного капитала с процентами, кроме натуральных повинностей и личного подушного оклада, которого тоже не с чего уничтожать.

В то же время, как все крестьяне сольются таким образом в одно крестьянское сословие, проживающее на подать не только проценты с своего капитала, но и самый капитал, в то же время останется неоспоримо государево поместное право на незаселенные земли и останется новое дворянское, землевладельческое поместное право, новое землевладельческое сословие (землевладельческая буржуазия). Государево поместное право сохранит весь склад, из него истекающий, от него неотрешимый, т. е. управление чиновничье, которое враждебно взглянет на сельские выборные учреждения и устремится разрушить их при всяком поползновении сел на выселки. Новое землевладельческое, купеческое поземельное сословие устремится на скупку разделенной поземельной собственности у крестьян, разоряемых податью, — и русский народ вместо развития земства, земского владения и самоуправления очутится в руках видоизмененного государева поместного права и в руках купеческо-чиновничьего управления, которое от дворянско-чиновничьего будет разниться настолько, насколько жажда стяжания ради безрасчетного мотовства разнится от жажды стяжания ради безграничной наживы. Вырастет богатство русской империи, и вырастет нищета русского народа, и мы окончательно войдем во всю ширь европейской цивилизации, переложенной на купецко-чиновничьи нравы. Усладительно!

Но если газеты сообщают только пустой слух?.. Мудрено! Что-нибудь подобное да бродит же в намерениях правительства; так сразу этого не выдумаешь.

Но, может быть, проект не пройдет, не будет утвержден?.. Может быть!.. А может быть, и будет?.. Во всяком случае нельзя не посмотреть поближе: что такое государственная собственность.

Куда ни взгляни в прошедшее, хотя бы в самую глубокую древность, везде найдешь, что ячейка, из которой развивались государства, — это заселение известной земли каким-нибудь племенем; племя считало эту землю своею собственностью. Далее оно сливалось с другими племенами — или на основании союза (федерации), или потому, что покорялось другому завоевательному племени. Племенное заселение, естественно, тянуло к поземельной собственности общинной потому, что все дело делалось вместе, заселение происходило совокупно. От этого мы встречаем и в европейских государствах—до завоеваний — сельскую землевладельческую общину. Завоевание вносит иной взгляд на поземельную собственность: земли становятся добычею победителей. Владеть обще с побежденными — совершенная невозможность; победителям приходится поделить добычу между собою. Дележ добычи не может быть равен, более сильный пойдет на захват, заявит больше корысти и отстоит ее. Главный вождь возьмет больше, и, от него до последнего воина, пай в добыче пойдет уменьшаясь, но все же дележ произойдет на одном основании: завоеванная земля и побежденные люди сделаются частной собственностью победителей. На этом основании возникла в Европе феодальная поземельная собственность. Завоевателям не нужно было самим пахать; они брали с людей работою, деньгами или произведениями. Их воля, стало—кто больше им посулит работы, денег или произведений, тому они отдадут больше земли во владение. На этом основании рушилась в Европе сельская община. Пока побежденные считались рабами, крепостными, победители принуждали их к работе или обирали произведения и деньги. Но мало-помалу завязывались между победителями и побежденными условия, и, когда рабство и поборы перестали иметь в глазах победителей больше выгоды, чем условленные платы и работы, побежденных лично освободили от рабства и феодальная поземельная собственность стала отдаваться простолюдинам внаем или переходить в их руки по праву купли. Главные вожди — короли — имели поземельную собственность, так же как и подчиненные им феодалы, свою личную, принадлежащую им не по королевскому чину, а по праву родовому, наследственному от прадеда-завоевателя. Когда королевская власть усилилась, короли стали брать себе выморочные феодальные поместья или отбирать по суду, в силу наказания. Таким образом королевская поземельная собственность расширялась, но никогда не достигла до совершенного уничтожения права — сперва частной феодальной собственности, а потом, когда феодальные поместья пораспродались, то вообще частной поземельной собственности.

В Англии феодальная собственность и не распродалась, а сохранилась в роде, по исключительному праву старшего сына на поземельное наследство; но продажа феодальных земель заменилась отдачею в долгосрочные наймы. На европейском материке феодальная поземельная собственность, дробимая по наследству, только случайно долею осталась в роде, большею частью перешла в руки богатых простолюдинов или размельчалась на совершенно дробные лоскуты личной крестьянской собственности и все же сложилась в частную поземельную собственность, а не в государственную. Государственной поземельной собственностью остались только исключительные земли, предназначенные для особых общественных нужд, как то: для ссылки преступников, для общественных и военных зданий и заведений и т. д. И то еще понятие, что это собственность государственная, общественная, а не королевская, возникло с упадком самодержавной королевской власти, после революций, с преобладанием представительных законодательных собраний. Чем сильнее и прочнее устанавливались представительные правления, тем яснее разграничивалась родовая, частная собственность королей от государственной собственности, так что, например, в Англии смешение этих двух вещей уже совершенно невозможно, невозможно даже в современной Франции, а в Германии еще возможно.

Во все продолжение многовекового развития общественной жизни из двух составных племен — завоеванного и завоевавшего, — кроме определения частной поземельной собственности, развивались и учреждения по всем другим общественным потребностям, и вместе с тем составное племя резко разграничивалось от других составных племен, долею чуждых ему по происхождению, а потому чуждых и по языку, чуждых по обычаю и большей частью не только чуждых, но и враждебных, так что, кроме внутренней особенности склада, каждое составное племя обозначалось внешними поземельными границами. Войны изменяли границы; завоеванное примыкало к завоевавшему составу племени и входило в его границу. Из этого составилось понятие национальности, которое обозначало единство коренного составного племени, и понятие государства, которое обозначало единство всего находящегося в границах, отделяющих владения этой нации от владений других наций. Чем больше вновь присовокупленные (присоединившиеся или завоеванные) нации или провинции поглощались коренной нацией, сливались с нею в обычаях, подчинялись одним законам и одному правительству, тем больше в понятии государства выражался весь внутренний склад общественной национальной жизни, заключенной в известных географических пределах. Племенное и областное (провинциальное) различие уступало место понятию государства и государственного единства. А все же из этого не выработалось понятие государственной поземельной собственности; земля принадлежала такому-то государству только в противоположность другому, чужому государству, а внутри поземельная собственность оставалась частною, равно для коренной нации и для вновь присоединенных областей, кроме земель, предназначенных для исключительных общественных целей. Государство имело право не на собственность, а на налог, который из простой дани, платимой побежденными победителю, пока племенное различие было еще резко, пришел — когда племенное различие потонуло в единстве национальности — к своему естественному значению, к значению отдачи доли частного дохода на общественные нужды.

Очевидно, государство — отвлеченное историко-географическое понятие, которого живая действительность, живое тело—это нация, ее внутренний склад и ее поземельные владения до границы. Как отвлеченное понятие, оно могло приспосабливаться ко всяким обстоятельствам и ко всякому взгляду на вещи. Отвлеченное понятие всегда представляет человеку страшное удобство нечаянно или намеренно лгать против действительности и правды. Отвлеченное понятие можно потянуть в ту или другую сторону, куда угодно, и оно тотчас приладится, с виду будто и складно; кажется, вот человек дошел до понимания чего-то живого, в самом деле сущего, а выходит, что он дошел только до отвлеченного понятия, помял его как резиновую игрушку, и вышла такая или иная фигура, смотря по его желанию, а живое дело и живая правда остались в стороне. На отвлеченном понятии государства выезжали все правительства, все схоласты, все доктрины.

Людвиг XIV приравнял государство королю. Это было по крайней мере очень осязательно: король был так властен, что свою личную потребность, личное мнение, личный каприз считал потребностью, мнением, капризом всех, всей нации; он был так властен, что ему никто не возражал. Но что он не был прав — это доказывало уже ему самому то, что личная фантазия разбивалась о существенные невозможности и нехотения нации выполнить их, и действительность показывала, что государство и король не одно и то же.

Французская революция, пожертвовав областями государственному единству, силилась примирить права человека с подчинением их государству. Так как и государство и права человека представляли только отвлеченные и потому неопределенные, или, лучше, неопределившиеся, понятия, то их надо было определить. В чем же определить государство, где найти ему выражение в действительности? Спрашивать у нации было некогда, да и пошла бы разноголосица. Всего легче было найти выражение государства в комитете общественного спасения, который был обязан насильно заставить человека иметь права человека. На этом мнимом примирении отвлеченных понятий Франция в действительности переходила от одного деспотизма к другому, сильно разрабатывая отвлеченные понятия в разговоре и литературе и не выходя на деле ни на шаг из уравнения государства с правительством, бессознательно оставаясь на точке зрения Людвига XIV. Даже Бабёф 5 и последующие французские социалисты отвлеченное понятие государства осязательно представляли себе только в форме правительства и подчиняли социальную республику правительственной централизации. Из этой постановки, в отвлеченном понятии — государства, а в действительности — самодержавного правительства, Франция постоянно натыкалась на невозможность примирить отвлеченное понятие прав человека с сосредоточенным государством, и, вынужденная постоянно искать разрешения этой задачи, она меняла правительства, всякое новое правительство облекала в мантию государства, видела, что и оно не соответствует отвлеченному понятию прав человека, что и с ним тоже жутко, и потому приходила только к судорожным переменам правительств, друг другу подобных, а задачи не разрешала.

Прусская философия, возвысив отвлеченное понятие в степень идеи, сделала из идеи государства научный догмат, нечто вроде религии, приписав идее государства выражение человеческого, непогрешительного, все равно что божественного, разума. Но когда невольно почувствовалось, что это отвлеченное понятие, эта идея сама по себе отдельно нигде не существует, и, следственно, потребовалось найти этой идее соответственное выражение в действительности, то оказалось, что идея государства — это прусское правительство.

Англия мало заботилась о постановке отвлеченного понятия государства, не искала соответственного ему выражения в правительстве, добивалась положительных основных прав, основанных на частной собственности, и поставила во главу управления собственников или представителей частной собственности, поземельной и движимой. Этот склад слишком ярко указывает, что всякая мысль государевой или государственной собственности для Англии враждебна.

Но не только практическая Англия, но ни французская революция, ни даже французский социализм (дошедший в теории до собственности общей или общинной, товарищественной), ни даже прусская философия — не дошли до понятия государственной собственности. Они придали отвлеченному понятию государства всякие отвлеченные свойства, или силы; государство могло быть высшим разумом, высшим правосудием, высшей идеей, которой каждый был обязан жертвовать жизнью, но как скоро дело касалось до вещей осязательных, — то государства-собственника они не выдумали; отвлеченное понятие, владеющее поземельной собственностью на правах частного человека, осталось для них немыслимо.

В сущности, в действительности, помимо теорий и доктрин, сделавших из отвлеченного понятия государства научно-религиозный, политический догмат, Европа остановилась на частной поземельной собственности, предоставляя государству — нации или нациям, сплоченным в одно государство, — право поземельного налога в пользу общественных нужд, налога, взимаемого с частной собственности посредством правительства. Выйти из этого отношения в какую-нибудь иную осязательную собственность, только две дороги: или признать поземельную собственность государевой, или признать ее собственностью общественной, народною. Только два живые, действительные существа, а не отвлеченные понятия, и встречаются: государь, или правительство, и общество, народ, земство. Кому-нибудь из них и должна принадлежать так называемая государственная собственность. Если прилагать к русской почве прусскую философию, по которой сколько не разделяй в мысли государство от государя, на деле все же окажется, что государство — это государь, то мы невольно придем к заключению, что поземельная собственность — государева. Если же прилагать к вопросу русский народный смысл, который века говорил и барину и царю: «мы ваши, а земля наша», то дойдешь до обратного заключения, что поземельная собственность — собственность общественная, мирская, земская. Если прилагать к вопросу просто здравый смысл, то нельзя не согласиться с народным понятием о поземельной собственности; можно только не найти достаточно разумной причины, чтоб и люди были барские или государевы. Впрочем, от понятия принадлежности человека барину народ легко отказался; остается только дойти до понятия непринадлежности человека государю.

Но развитие понятий поземельной собственности в России требует особого разбора.

Русское племя (не станем пересчитывать подробных имен отдельных народцев: собирательное имя удобно, понятно и, следственно, для нашей цели достаточно), русское племя заселило землю к востоку от Европы, с краю и прочь от нее. В пору народных переселений Европе дела не было до Руси; европейское завоевательное движение шло к западу. На Руси завоевания племени племенем и составного племени из завоевавших и завоеванных не было. Финские племена, которые смешивались с Русью, не составляли народа покоренного, так чтоб финны и финские земли были поделены между русскими завоевателями. Они просто присоединялись, как были, и перемешались равноправно. Даже впоследствии татары, сделавшись из победителей побежденными, остались относительно русских равноправными поселенцами. Явление такого равноправного смешения племен в собирательное племя могло произойти только по безграничности пространства к востоку, куда племена подвигались. Или побежденные бежали заселять новые пустопорожние земли, или победители удовлетворялись победой и возвращались домой, где у них земли было вдоволь, оставляя побежденных с их землею попрежнему, но в союзе с победителями. Очевидно, передвижение племен по необозримому пространству, то лесному, то степному, могло составить разные союзцы и союзы, но не государственное единство; а поземельная собственность, никому не воспрещенная, становилась, смотря по способу заселения, общинной, если люди селились артелью, — частной, если люди селились в одиночку. Государственная поземельная собственность была меньше возможна, чем когда-нибудь. Различие общинно-нераздельной и общинно-раздельной поземельной собственности имело, с вероятностью, подходящей к достоверности, свои местные условия: там, где для расчистки посела и пашни требовался артельный труд, труд общими силами, — там образовалась собственность мирская, передельная — смотря по числовому колебанию народонаселения; там, где для поселка не требовалось общего труда, каждый из громады селился сам по себе насколько сил хватит, так что поземельная собственность громады составлялась из суммы раздельных заселков. Таким образом, лесная Русь, которой надо было расчищать посел (починки) общим трудом, шла к мирскому передельному землевладению и, распространяясь в восточные степи, приносила с собою обычай передела; между тем южная Русь, заселяя прямо степь, для разработки которой предварительного общего труда не требовалось, селилась в раздел, сохраняя только общую межу, как границу поземельной собственности громады, т. е. поселившейся на известном пространстве артели, дружины, толпы — словом, известного числа семей, вместе пришедших. Степная Русь, переселяясь к лесному северу, сохраняла обычай мирской земли раздельной, а не передельной.

Князья в домосковское время представляют больше властителей или управителей края, чем поземельных собственников; в наследство княжеских родов переходит управление и право на налог, а не поземельная собственность, которая остается общинно-нераздельной или общинно-раздельной, смотря по местности. Возле возникает монастырская поземельная собственность и частная поземельная собственность поселков в одиночку. Но бродячесть населения по пространству беспрестанно меняет места поселков, и едва ли не одна только монастырская поземельная собственность представляет нечто недвижимое. Зато население, привыкшее к мирской передельной собственности (которая и сама по себе для отдельных лиц сводится на право владения), равно селилось на монастырских и иных землях, равнодушное к тому, где именно оно захватывает право владения. С Московским царством и остановкой земледельческого населения на местах мир в праве владения каждого паем из общей межи окончательно видит мирскую поземельную собственность; монастырские крестьяне, помещичьи крестьяне, вольные крестьяне, остановленные беспереходно на месте, в своем праве владения землею видят мирскую поземельную собственность. Этот вывод из положения дел до такой степени естествен, что он действительно логичен, совершенно справедлив и искоренить его из народного смысла невозможно.

Между тем как на польско-литовском западе дружинное начало вырастало в панство и рушило неприкосновенность мирского поземельного владения захватом мирских земель в частную панскую собственность, южная степная Русь (Малороссия) оставалась в своих общинно-раздельных межах и в этом виде присоединилась к Московскому царству.

Московское царство возникло с стремлением освободиться от татар. Необходимость ограждения всех родоначальных племен, то союзных, то враждовавших, от общего, всем чуждого врага привела к чувству государственного единства. Государственное единство в ту пору имеет смысл чисто географического единства, единства или неприкосновенности общей, окружной межи, с совершенным равнодушием к племенному различию. Замечательно, что слово государство, государственный — только позднейший, литературный перевод римского status, a в народном понятии существовало одно слово — земство. Земство ложится в основание стремления к незыблемому союзу, к земскому единству, противопоставленному чужеродному и чужеядному врагу. Земство — географическое имя народов, живущих в общей меже — с запада от границ Литвы и с юга от Украины к востоку без конца. Слово национальность не вошло в русский язык, слово народность — позднейшее литературное изобретение, принятое императором Николаем, не заботившимся о том, что для народа, по сущей действительности, это только туманно-отвлеченное выражение неопределенной мысли.

Настоящее собирательное имя, означающее географический союз всех разнородных племен русской земли в одно целое, — это земство; с освобождением от татар начинается земское единство, вырастающее на понятии земской земли. Понятия народные, понятия масс имеют свой склад; они существуют как обычай. Народу в голову не приходит выразить обычай каким-нибудь книжным определением; для него понятие, вытекающее из обычая, слишком естественно, чтоб говорить, упоминать о нем; от этого народные понятия переходят в букву закона очень поздно или вовсе не переходят. Обычай селиться, при обязательном налоге в пользу целого, но не по найму и не по купле, а даровым заселом, оставлять его и итти на другой засел, невольно приводил к понятию общей земской земли, с правом каждого на пустопорожнее место. Принадлежность земли земству легла в основание всего народного склада естественным, невысказанным сознанием; но оттого, что понятие земской земли не нуждалось в букве закона и не было записано, оттого так легко было, при благоприятных обстоятельствах, выворотить его наизнанку и смотреть на земское достояние как на достояние государево.

Освобождение от татар требовало военного центра. Московское царство, сделавшись военным центром, вооруженной властью над земством, постепенно росло к совпадению права управления с правом владения. Сосредоточенная военная власть царя не могла ужиться с земской властью веча или местных веч, и так как сила была со стороны военной царской власти, то она нечувствительно перешла во власть гражданскую или военно-гражданскую. Московский устав вводился в области царскими военными чиновниками. Известно, не без боя уступали области свою самостоятельность, но народ, видевший в московском царе спасителя от гнета иноплеменного, мало-помалу привыкал видеть в нем спасителя от самих царских чиновников. Когда воеводы с чиновниками зане-истовствовали, царь, которого цель была не неистовство, а единодержавие, становился в безвыходное противуречие — посылать в области чиновников полновластных и наказывать их за последствия их полновластия. В этом наказании земство видело суд и правду цареву и постепенно создавало себе понятие о земском царе, творящем суд и правду на все протяжение нераздельного земства. Суд и управление сосредоточились в царе и растянулись над земством через посредство чиновничества, через посредство царских служилых людей, облеченных военно-гражданской властью.

Необходимость их вознаграждения и содержания привела к раздаче им земель, — первый вещественный захват над земством. Земская земля, понятая как царская собственность, переходила в частное владение. Необходимость порядка в управлении людьми привела к прикреплению людей к месту. Отсюда троякое последствие: народ продолжал обычное понятие земской земли, считая землю мирскою для каждого посела, прикрепленного к месту; служилые люди стали жалованные земли, со всем их прикрепленным населением, передавать в роды по праву наследства; царь ясно увидал возможность и, следственно, право раздавать чиновникам незаселенные земли, что легло в основание дальнейшего права раздачи и самых заселенных земель, к которым население было прикреплено и жило на них просто само по себе.

Дошедши до раздачи земель и прикрепления населения к местам, Московское царство чуть не рухнулось, и, не будь польского нашествия, неизвестно, в какой склад оно расшаталось бы. Высшая точка силы, до которой доросло первое Московское царство, — это время Иоанна Грозного. Вслед за Грозным шло падение Московского царства. Уже он сам, несмотря на окончательное военное преобладание над областями, несмотря на лютость своего нрава и свои неистовства по городу Москве, чувствовал неспособность управления посредством служилых людей, ненавидел их и клонился к введению земских учреждений, что в сущности значило, что, достигнув военного преобладания, Московское царство не знало, куда дальше идти и стало бы расшатываться. Династического интереса не было; по крайней мере он был очень не тверд, что доказывает легкость, с какою был избран Годунов, не только не рюриковой, но и не русской крови. Если бы московское единодержавие было прочно, польское вторжение с самозванцами не имело бы такого успеха; оно нагрянуло именно во время шаткости и смыкалось с непрочными областными движениями. Но сами области испугались иноплеменного вторжения, и снова понадобился военный центр для земства, и Московское царство сложилось вторично.

Новый царь был выбран земством, но ему в наследство досталось предание, сложившееся при первом Московском царстве; замена вечевого строя управлением служилых людей, их поместное право наследства, и, сверх того, при избрании — хотя глухо и почти случайно — был возобновлен династический интерес рюрикова дома. Все это вошло в основу длинного времени от второго Московского царства до сего дня. Управление через служилых людей слагалось в военно-канцелярское правительство, династический интерес вырастал в смешение понятия управления и властвования с понятием государства, как собственности государевой, и примыкал к произвольной раздаче частным лицам, служилым людям земских земель как государевой собственности. Право родового наследства розданных земель служилым людям вырастало в «Уложение» и перешло в николаевский «свод законов», усложненное всеми указами императорства. Народ остался в стороне, при своем понятии мирской, земской земли, при своем гражданском праве по обычаю, не вошедшем в закон, и при своем идеале земского царя, при понятии земского царя — каков он должен быть, каким народ его желает, царя, ограждающего целость земства от внешних врагов и карающего служилых людей за нарушение земских прав. Это понятие о земском царе, каков он должен быть, создалось и росло у народа в противуположность правительству, слагавшемуся в действительности, и — вследствие страшной непоследовательности человеческого ума и страшной последовательности обстоятельств — чем сильнее становится гнет действительного правительства, тем сильнее являлась потребность прибежища к царю земскому, царю воображаемому, царю, каков он должен быть. На том же основании, чем горче участь человека, тем он усерднее молится.

В действительности правительство слагалось в целую сеть чиновничества, накинутую на земство. Императорство окончательно разрушило мост, соединяющий чиновничество с народом; чиновничество отделилось от земства одеждой, всем образом жизни и всего более — потребностью, без которой оно не имело бы причины существовать, потребностью управлять. Земля и люди — государева собственность; она управляется или прямо государственными чиновниками на жалованьи, или уступлена государем во владение чиновникам, которые называются дворянами и помещиками. Царство — слово, производное от слова царь, государство — от слова государь; собственно римское понятие — status — утратило свое значение в русском переводе. Отвлеченное понятие государственной собственности, во все время второго Московского царства и петербургского императорства, существовало, в действительности, как государева собственность. В действительности, отвлеченного понятия нельзя было постановить иначе, как в живом одиноком образе государя, из которого исходит чиновничье правительство, или живом собирательном образе земства, из которого исходит выборное самоуправление. Так как выборного самоуправления не было — оно заглохло с вечевыми колоколами, — то собственность и оставалась за петербургским императорством. Различие личного государева имущества от казенного, несмотря на изобретение удельных поместий, сводилось на игру слов; в сущности и казенное, и удельное равно было государево. Частная поземельная собственность, совершенно противуположная европейскому складу, не была собственностью самостоятельной, а уступленным владением из государевой собственности, собственностью жалованной. Государева поземельная собственность охватывала все.

В конце прошлого столетия, когда империя сложилась, присоединив окончательно Украину и западные губернии, окончательно учредилась и государева поземельная собственность; доля Великороссии была пожалована, доля осталась за государем; доля Украины была пожалована, доля осталась за государем; доля западных губерний была или признана за панством, или пожалована новым панам, или осталась прямо за государем для раздачи в аренду (внаймы) или просто в управление чиновникам. Далее раздавались незаселенные государевы земли. Чем тяжелее устанавливался этот склад правительства, тем сосредоточеннее и сильнее жило в отделенном, управляемом народе пристрастие к мирской поземельной собственности, передельной в Великороссии, раздельной в Украине и западных губерниях, тем несокрушимее жило в нем чувство, что сумма мирской поземельной собственности — собственность земская, покамест нарушенная правительством-чиновничеством, в образе чиновничества-дворянства и собственно чиновничества. Настоятельнее росла и потребность в заступничестве земского царя, который сам, по какой-то необходимости, еще терпит дворянство и чиновничество, но который, по своему высшему правосудию, скоро отдаст земству земскую собственность и свободу самому управляться собою. В эту противуречащую потребность заступничества земского царя против его же правительства вошли не только Восточная Русь, но и Украина, но и самый народ западных губерний, из которых ни Украина, ни западные губернии не имели, по преданиям, никакого стремления к земскому царю, но возымели его по ненависти к своему гнетущему панству и правительственному чиновничеству.

Что же, вследствие всего этого, значило в глазах народа начатое Александром II освобождение крепостных крестьян?

Поворот к земству, отдача земству земской поземельной собственности, нарушенной помещичеством и чиновничеством. Настоящий земский царь возвращает земству его достояние.

В сущности это значит, что отвлеченное понятие государственной поземельной собственности, от Московского царства и до сего времени жившее в образе собственности государевой и разросшееся в такое уродливое правительство и управление, что дальше не в состоянии держаться, — теперь поворачивает к понятию поземельной собственности земской, потому что самостоятельная частная поземельная собственность не имеет корня, а поземельная собственность государева оказывается делом несбыточным; далее понятие поземельной собственности земской пойдет к своим естественным последствиям и сложится в ему свойственный склад.