Дневник 1856 года

<ДНЕВНИК 1856 ГОДА>17

1856 г., 1 января

Сегодня я был у Ж.18 Говорил о новостях нашей политики и литературы, и между прочим я узнал несколько фактов довольно интересных. Вот, например, недавно г. Монферран19 сделал комиссии, учрежденной для постройки Исакиевского собора, следующее представление: в Италии заказаны барельефы (для каких-то простенков Исакиевского собора). Гипсовые модели этих барельефов хранились в Пб., для того чтоб их можно было, когда нужно, поставить, посмотреть, словом, как модели. Но они были в сыром месте, отчего испортились и развалились. Вследствие чего г. Монферран просил комиссию разрешить вылить новые формы и по ним сделать модели и как те, так и другие хранить — для будущих надобностей. На все это нужно отпустить 6000 руб. сер. Комиссия разрешила — к этому едва ли что нужно прибавлять; разве еще то, что большая часть прежних моделей барельефных украшает, говорят, стены в домах людей, имеющих непосредственное участие в стройке собора.

Такого же рода история была при постройке Благовещенского моста.20 Для его сооружения разрешено было возить из-за границы чугун без пошлины. Так в таможне и принимали чугун — для Благовещенского моста, нисколько не заботясь осматривать его и записывать его количество. В продолжение шести лет непрерывно возили чугун для моста, на завод Берта; наконец Берт21 усовестился, и перестали возить. Дело так бы и кончилось, но один таможенный чиновник, на глазах которого происходило все это дело, но который ничего не получил при этом, рассчитал, что он может получить здесь некоторые выгоды. Зная достоверно, что один получил за эту спекуляцию 100 000, другой 50 000, третий 30 000 и т. д., он явился к каждому из них и требовал , если они не хотят, чтобы он донес. Те его прогнали. Он явился и к Берту, тот тоже ничего ему не дал. Тогда чиновник действительно донес… Пошло было дело. Все оно едва не обрушилось на Пашкова,22 который, впрочем, по глупости своей, позволяя брать другим, сам, однако, ничем здесь не воспользовался. Но, принужденный принять похмелье в чужом пиру, он хлопотал, бегал, просил, другие тоже не жалели ни хлопот, ни денег, и дело было решено тем, что дан был выговор чиновнику, который принимал чугун, за то, что он не записывал количества…

Подобную таможенную шутку рассказывают о князе А. С. Меншикове.23 Он, по бедности своей, выпросил у Николая Павловича дозволения выписывать из-за границы разного рода вещей на 25 000 руб. сер., как позволено посланникам. Ему позволили. Присылают из-за границы тюк на имя кн. Меншикова. Присылают ему уведомление и просят пожаловать в таможню. Он говорит, что ему некогда; просят прислать доверенное лицо; он говорит, что хочет сам лично осмотреть вещи, которые ему присланы. После нескольких переговоров он наконец просит, чтобы вещи прислали к нему на квартиру. И это для него делают: присылают вещи и с ними чиновника, для того чтобы рассмотреть, что есть в тюках. Чиновник приезжает, спрашивает князя; ему говорят, что князь занят и не может принять его. Делать нечего; чиновник собирается ехать с тюком назад. Вдруг выходит князь: «Куда вы тащите мои вещи?..» — «Обратно в таможню, ваше сиятельство, мне сказали, что вы теперь не можете заняться рассмотрением присланных вам вещей…» — «Ну да, теперь я не могу, мне некогда; да для чего же вам везти этот тюк обратно, оставьте его у меня, а завтра или послезавтра придите: мы его освидетельствуем вместе…» Чиновник видит, что делать нечего, оставляет вещи и уходит… Является завтра — князю некогда; является послезавтра — князя нет дома; является еще через день — у князя гости… Наконец улучает удобную минуту, застает князя: он выходит к нему и говорит: «А я уже разобрал мои вещи без вас, мне нужно было… Тут все верно: все вещи, которые значатся в описи, все налицо…» — «Но, ваше сиятельство, по правилам, должен таможенный чиновник присутствовать при распечатывании тюков…» — «Так что же? Может быть, вы боитесь, что я украл здесь что-нибудь?» — говорит князь с видом оскорбленного достоинства…" — «Помилуйте, ваше сиятельство… но… только…» — «Так что же вы — из чего хлопочете?.. Я вам говорю, что верно… Я думаю, мне-то вы можете поверить…» И так происходило каждый раз, когда присылались посылки кн. Меншикову. Говорят, что он, вместо 25 000, получил тысяч на сто разных вещей.

26 числа декабря был пожар на Невском проспекте. Горел дом Энгельгардта, в котором находится магазин русских изделий. Купцы сложились все и дали пожарной команде 2000 руб., чтобы они оставили в покое ту часть дома, где не было огня, и ничего там не крали. Действительно — ни у кого не пропало ни одной вещи. Поплатились только те, которые имели магазины в том краю, который ближе к католической церкви и который именно подвержен был действию огня. Говорят, что и те, которые живут в доме католической церкви, употребили ту же меру для сохранения себя от усердия пожарной команды… В газетах превозносили деятельность, неустрашимость и проч. полиции. На пожаре был Николай Николаевич.24

2 января

В декабрьской книжке «Современника» помещено начало заметок Нового поэта о петербургской жизни. Там толкуется о разных литераторах, и именно: литератор, к которому все ходят читать свои произведения, — Тургенев; литератор, любящий водку, — Писемский; литератор, которого все поднимали и который кричал все «выше, выше», — Достоевский Ф. — Панаеву также принадлежат «Литературные гномы», помещенные в 1854 году в «Современнике»… Там гном в золотых очках — Кони, а гном с мочалкой на голове — В. Зотов.25 Кстати — Зотову принадлежит фельетон в «СПб. ведомостях» о декабрьской журналистике…26 Писемский, сказывают, большой эгоист, думает о себе весьма много, произведения свои читает беспрестанно, так что одному человеку пришлось слышать от него «Плотничью артель» в различных обществах двенадцать раз. Григорович — человек на первый раз довольно пустой — светский, но очень добрый. У него есть idée fixe — собирать отличные произведения фарфоровые. Однажды, собираясь ехать в Москву, он получил фаянсовое японское блюдо, за которое просили с него сто рублей; он заплатил, но у него не осталось денег на первый класс; он поехал в третьем… Там делал сбор в пользу пленных англичан — до пятидесяти рублей, потом зашел в вагон первого класса, заболтался с знакомыми, хотел там остаться, но был с позором выпровожен кондуктором. Этот случай тоже упомянут в «Современнике» (Смесь жел. дор., 1855, № XI).27

3 января

Чудеса рассказывают про Александра Николаевича. Просто хочется верить, и не верится. Например, недавно говорили, что один чиновник донес на другого, что он дурно отзывался о государе; Александр велел, по закону Петра еще, наградить доносчика 5-ю рублями и внести это в формулярный список, а болтуну чиновнику внушить — быть поосторожнее… Один студент также что-то острил насчет перемен формы, беспрестанно возобновляемых Александром. На него донесли, схватили его, представили царю. Тот спросил его, зачем он решился высказывать в публичном месте свои скороспелые суждения. Студент оправдался тем, что он сказал это с досады, не имея денег на новую обмундировку. Александр — приказал ему выдать, сколько нужно, на покупку новой формы… Из Киева донесли, что тамошние студенты, и, кажется, поляки, составили праздник, узнав о взятии Севастополя, и пили за здоровье Пелисье.28 Александр приказал… оставить студентов за это без обеда… Наконец, вот как рассказывают историю Мордвинова, столько наделавшую шуму. Это — человек, лично знакомый с Герценом и имеющий тенденции совершенно такие же, как и этот человек. Он ездил по России, распространял сочинения и идеи Искандера, даже говорят, что он был одним из главных двигателей контрабанды, ввозившей в Россию сочинения Искандера… Наконец он приехал в Тамбов. Кроме своих резких суждений, он отличился там, говорят, еще тем, что прибил несколько объявлений, в которых говорилось, что англо-французы воюют теперь совсем не против русского народа, а против личности царя, против тиранства, что они хотят уничтожения рабства в России. Другие говорят еще, что он собрал к себе на обед всю тамбовскую знать и здесь прочитал им составленную им правдивую биографию Николая… Как бы то ни было, его схватили в Петербурге, кажется, потом посадили в крепость. Сидел он там довольно долго. Наконец гр. Орлов29 является к государю с огромным докладом о Мордвинове как государственном преступнике, заговорщике, бунтовщике и т. п. Александр узнал, в чем вина Мордвинова, и сказал только: «Мне прискорбно, что говорят дурно о моем незабвенном родителе, и я бы этого не желал; но что говорят обо мне — так мне это решительно все равно. Мордвинов довольно уже наказан заключением: выпустить его…» — И Мордвинов действительно выпущен…30 Не знаю, что и думать о таком образе действий. Это всех поражает в высшей степени. И так привык русский народ к казням и ссылкам, что теперь почти никто не хочет верить бескорыстию и искренности Александрова великодушия. Одни говорят, что все эти рассказы вздор, пуф, сети, расставляемые тайною полициею для новичков, которые, поверив им, начнут болтать теперь все, что у них есть на уме. Другие делают ужасное, сверхъестественное предположение. Теперь, говорят они, не будут заключать и ссылать вольнодумцев, но систему аббата Диэгриньи переменят на систему Родена: их будут уничтожать.31 Грановский умер скоропостижно, написав свой «Восточный вопрос».32 Искандер, говорят, тоже умер, и вскоре после письма к Александру…33 Недолго проживет и Мордвинов… Сердце отказывается верить этой злодейской, махиавелевской политике… А впрочем, почему мы знаем, какие начала господствовали и господствуют в нашем государственном управлении… Нам этого не сказывают…

4 января

Муравьев послан был на Кавказ за то, что разбил на маневрах Николая Павловича. Штрандманну он за то же самое сказал дурака; тот сказал, что он подаст в отставку. Николай Павлович сказал: «Ступай, за таким болваном не погонюсь»… Штрандманн — остался!..34 Другого генерала также он обругал болваном: тот на другой день подал в отставку. Царь сказал, что он вчера погорячился. Генерал отвечал: «Ваше величество, вы можете всегда горячиться, когда вам только будет угодно», и все-таки вышел. Фамилия его…35

5 января

Литературная новость: на И. И. Давыдова написаны две эпиграммы. Одна сочинена кем-то, говорят, — в Москве и читается так:

Подлец душой, подлец из видов,

Душеприказчик старых баб,

Иван Иванов сын Давыдов,

Презренный Лазаревых раб.36

Это — подпись к его портрету.

Другая эпиграмма составлена Данилевским Г. П. не очень давно и гласит такое:

Когда с Давыдовым встречаюсь я порой,

При людях как-то мне неловко и конфузно, —

Как будто кто передо мной

Показывает гузно.

Стихотворение: «Он при Уварове-французе» тоже принадлежит Данилевскому, и последний куплет его имеет следующий вариант:

Он повернул свой парус дерзкий

И стал доносчик богомерзкий

На просвещенье, светлый крин, —

Науке русской сукин сын.

6 января

Б 37 рассказал мне о том, каким образом еще в недавнее время принимали в Харьковский университет. Там постоянно назначали для приемного экзамена одних и тех же профессоров, и профессора эти — старички большею частью — очень хорошо умели пользоваться случаем. Иные, поделикатнее, давали уроки новопоступающим, другие даже не совестились просто брать. Этому потакал и даже сам принимал в этом некоторое участие сам ректор — Артемовский-Гулак. Но особенно отличался здесь профессор латинской словесности Лукьянович, воспитанник Главного педагогического института.38 Он, например, одному молодому человеку, который хотел просить давать ему уроки, сказал прямо: «Да, хорошо… а знаете, что у меня теперь дом достроивается, деньги нужны, — принесите мне вперед сто рублей». Года два или три тому восстали против этого профессора Ходнев, Костырь, Каченовский, два Лавровских39 — вообще все молодое. Чтобы поступить поделикатнее, решили составить комиссию экзаменаторов, в которую назначить уже не обычных профессоров, экзаменовавших прежде, а других. Лукьянович не хотел согласиться…

Ему Костырь говорил сначала вежливо: «Полноте, Иван Лукич, вам уже, вероятно, надоело это — возиться с новичками; вы столько раз экзаменовали, и все одно и то же… Предоставьте уж кому-нибудь другому…» — «Нет-с, ничего, это ведь моя обязанность, — отвечал Лукьянович, — да я и не тягощусь этим нисколько…» Несмотря на это, его заставили уступить… Экзамен приемный производился торжественно: в присутствии комиссии профессоров, ректора и помощника попечителя. При этом случилось на первый раз несколько историй, вследствие которых, например, Ходнев должен был выдти из университета… На самом экзамене — вдруг, например, упал к дверям залы, за которыми стояли праздно зевавшие студенты, — цветок. Лавровский бросился и поднял, посмотрел: в цветке была записочка, в которой экзаменуемый уведомлял кого-то о доставшейся ему теме, чтобы другой состряпал бы за него пробное сочинение. Лавровский показал это ректору… Говорят, ныне злоупотребления в университете при экзаменах уменьшаются.

Впрочем, подобного рода истории совершаются и здесь, в СПб. В недавнее время запрещено профессорам давать уроки экзаменующимся, а прежде этого Устрялов получал по 25 руб. за урок, и К<асторский?>40 нажил себе дом частными уроками такого рода, при приемах и выпусках. Петрашевский, кончив экзамен в университете, бегал по коридорам и кричал всем, что латинский профессор поставил ему 5 за то, что он дал ему 200 руб., хотя он ничего не знал.41 Что касается до здешнего законоучителя, протоиерея Райковского, то он приобрел себе, кажется, всеобщую знаменитость своим взяточничеством. Рассказывают, что ни один студент не пройдет сквозь его руки, не давши ему поживиться на свой счет. В этом году поступали в университет двое моих знакомых, один был совершенно беден, другой имел состояние; они явились оба к Райковскому вместе, и один сказал о другом, что это его родственник, что они — бедные люди, что просят его обратить внимание на них — и дали ему 75 руб. На экзаменах один из них срезался, поп поставил ему α. «Что это значит — единица?» — спросил испугавшийся студент. «Да, единица, — отвечал, улыбаясь, поп, — идите». Оказалось, что он ему выставил тройку. Замечательно, что Райковский не ставит прямо баллов, как другие профессора, но отмечает буквами разных азбук: a, α, N, b, б, β и т. п., значения которых никто не знает. Разумеется, это для того, чтобы не отдать тотчас списков и иметь их в своих руках для поправки. Действительно, студент после плохого экзамена, явившийся к Райковскому и давший ему взятку, может быть уверен, что балл его будет поправлен самим попом.42

7 января

Перед праздниками ныне случилось происшествие в СПб. городской думе. Дело началось с того, что гражданский спб. губернатор Смирнов, живущий возле Литовского рынка, нашел, что на дворе у него запах дурной. Ему сказали, что это оттого, что недалеко находится рынок, где бьют скотину. По поводу этого обстоятельства Смирнов предложил призвать в думу всех мясников, чтобы заставить их бить скотину на бойне, а не на рынке. Призвали — говорят им о деле, мужики слушают разиня рот и, не смея противоречить, готовы уже покориться судьбе, мысленно охая и высчитывая все невыгоды этого нового приказа, столь несправедливо подрывающего их в эти плохие времена… Но нашелся один богатый и бойкий мясник, который решился объяснить губернатору невозможность и нелепость исполнения этого поведения. «Крупную скотину можно бить на бойне, — говорил он, — и мы возим ее туда. А с мелкой скотиной этого делать нельзя. Там зарежут теленка, или барана, или поросенка, на Гутуевском острову, да и бросят — он и лежит пока в куче, а потом вези еще их, а пока везешь, особенно летом, кровь-то запечется, шкурка то подопреет, черви накинутся; шкурку-то станешь сдирать — а она не сдирается… Скотинка-то и испортится вся… Так ежели этак станем делать, так, глядишь, у вашего же превосходительства не будет ни баранины, ни телятины…» Мужик еще говорил в этом роде, как Смирнов закричал на него и на всех мясников, обнаруживших сочувствие к его речи: «Следовательно, вы не хотите…» Мясники опять задумались, зашептали… но прежний оратор снова заговорил вслух: «Да чего тут хотеть-то, ваше превосходительство, коли нельзя… Тут не об хотенье дело-то… Рад бы хотел, да не можно…» Смирнов рассердился… велел составить протокол о несогласии некоторых. Несогласный мясник вздумал посмотреть, что на них пишут, как Смирнов вдруг закричал на него: «Эй, ты, поди прочь». Не предполагая, что подобная речь относилась к нему, мужик продолжал смотреть… Тогда Смирнов в ярости подбежал к нему и оттолкнул его от стола. Мясник обратился к своим товарищам и сказал насмешливо: «Эх, ребята, уж наших бить начинают…» Смирнов одумался, что поступил неловко, и, чтобы все последствия обратить на голову мясника, велел составить генерал-губернатору донесение об ослушании властям, которое было оказано писцу, а генерал-губернатор и прочие власти чуть не сделали из этого государственного возмущения. Однако ж как-то государь узнал всю правду. На рождество Игнатьев приехал в дворец поздно и извинялся болезнью. Александр сказал ему, между прочим: «А, кстати: ведь дело-то о мясниках оказалось совсем не так, как вы представляли… Я советую вам полечиться», — прибавил он потом. Однако чем дело кончилось, еще неизвестно.43

8 января

В артиллерийском училище был сегодня обед в честь Хрулева.44 Хрулев, сказывают, корчит простого русского человека, но, в сущности, — бестия не хуже других. На обеде был Михаил Николаевич.45 Ростовцев46 плакал от умиления во все время, когда говорили Хрулеву разные приветствия. Когда провозгласили тост за здоровье генерал-инспектора артиллерии Корфа,47 множество присутствующих зашикали, и начавшиеся «ура!» тотчас прекратились. Впрочем, этот обед (стоивший более 4000 руб. сер.; с генералов по 50 руб., с штаб- 25 и с обер-офицеров 10 руб.) обошелся без приключений.

Обед Тотлебена,48 — напротив, наделал чудес… Там все напились до того, что Иван Петрович Шульгин, профессор,49 стал приставать к Тотлебену, который у него когда-то учился, и учился плохо… «Ну что ты, говорит, свинья…» Офицерам, окружавшим Тотлебена, это не понравилось; они, чтобы отомстить Шульгину, решили качать его… Шульгин начал упрашивать, чтобы его оставили в покое, офицеры не отставали. Тогда за него заступился Якоби,50 академик: встал перед ним и сказал: «Если кто только осмелится тронуть Ивана Петровича, я тотчас выброшу за окно этого господина…» Ему сначала посоветовали быть поскромнее, «иначе вас выведут отсюда» — сказали ему. Но пьяный академик ничего слушать не хотел и первого офицера, подступившего к Шульгину, действительно схватил за шиворот и оттолкнул очень значительно… Кончилось тем, что Якоби едва убежал в какой-то чулан от ярости офицеров, а потом, вышедши, заставлен был просить извинения у того, которого он толкнул так невежливо… Вот как подвизаются наши академики на поприще мирных искусств. Вот как проявляют свою силу!

На этом обеде Майков читал стихи Тотлебену. Эти стихи напечатаны во 2 No «СПб. ведомостей», но в печати выпущен один куплет, предпоследний. Вот он:

И вот теперь открылись вежды:

Во все колокола звоня,

Россия смотрит, как невежды

Бегут, как тени, от огня…

9 января

[Вышнегр]адский51 рассказал мне несколько сведений об Уварове,52 бывшем министре народного просвещения. Вот, например, анекдот. Однажды Николай Павлович гулял с Марией Николаевной53 в Летнем саду, и им повстречался студент, который не только не отдал чести государю, но даже не посторонился, то есть посторонился, но весьма мало, так, что потерся шинелью своей о шинель Николай Павловича… Против обыкновения, царь не остановил его, не закричал на него, а только через несколько дней, на каком-то выходе во дворце, сказал Уварову: «Твои студенты совсем меня затолкали: на днях мы гуляли с дочерью, и один из студентов чуть с ног меня не сшиб…» Уваров затрясся, побледнел от страха и произнес, заикаясь: «Государь! я его уничтожу…» Вышнеградский говорит, что, довольный этим уничтожением, Николай велел оставить студента в покое.

Другого рода история произошла с одним пройдохой-немцем. Этот немец профессорствует теперь в одном из наших университетов и вот как рассказывает о своем профессорстве. «Явился я, говорит, к графу Уварову с письмом от Германа, бывшего учителя графа; в это время был у него ректор Харьковского университета. Граф разговаривал с ним, греясь перед камином; я стоял в стороне. Только вдруг заметил я, что огонь в камине начал погасать; я, будь не плох, прокрался по стенке, подошел к камину, сзади графа, и раздул огонь; ему вдруг стало теплее, и он обратил на меня внимание, поблагодарил и, разменявшись несколькими ласковыми словами, спросил вдруг ректора, нет ли у него места адъюнкт-профессора для этого молодого человека. У того нашлось место, и я таким образом сделался профессором…» И этот господин без зазрения совести рассказывает о том, какой ценой купил он свое профессорство. Вышнеградский сообщил мне еще, что в последнее время правления Уварова министерством решительно управляли немка фон-дер-Фур, к которой летом Уваров каждый день ездил на дачу, Комовский, счастливый соперник Уварова у этой женщины, и несколько немцев, между прочим Миддендорф, которым позволено было тогда воровать, сколько душе угодно.54

10 января

Вот, в pendant к рассказам о маневрах, еще анекдот. Однажды назначено было одному генералу взять приступом Царское Село, а Михаил Павлович55 должен был защищать его. Приступ назначен был в час, и Михаил Павлович с нетерпением ожидал его. Но генерал, сообразивши местность, нашел где-то не занятый войсками проход через болото, и так как в маневрах позволяется пользоваться всеми выгодами местности, то он и прошел в город через этот проход — вошел, распустил войско по казармам и кончил дело. Между тем Михаил Павлович ждет тем с большим нетерпением, что после маневра назначен обед в Красном кабачке. Ждет он до двух, трех, четырех, пяти часов — и все ничего нет. Наконец, вышедши из терпенья, скачет он в Красный кабачок, сам не зная, что ему делать, как вдруг генерал, долженствовавший атаковать его, является к нему с тылу донести, что войска прошли в город благополучно… Штука показалась столь затейливою, что генералу этому, кажется, ничего не было за столь смелую проделку.

11 января

По смерти Николая Павловича кто-то написал следующее двухстишие:

Усопшего царя напутствовали ревом —

Греч, дважды сеченный, с кликушей Шевыревым.

Сокальский

Это относится к статье Греча в «Северной пчеле» и к стихам, кажется, Шевырева…56

Кстати: над Шевыревым сострил один из студентов московских: перед празднованием юбилея, описывая все распоряжения для праздника, в письме к одному из петербургских студентов он заключил: «наконец, С. П. Шевырев будет петь стихи своего сочинения, а один из студентов будет аккомпанировать ему на арфе…»57

12 января

<Нрзб> рассказывал, что во время путешествия Александра Николаевича по России нашел он в каторжной работе одного старика, уже совершенно седого, истощенного, но все еще отличавшегося от прочих необыкновенной кротостью и простодушием в лице. Александр Николаевич обратил внимание на его физиономию и спросил, за что посадили его в рудники. Старик отвечал, что он сам этого не знает, и рассказал, что однажды он был где-то в гостинице, был немножко пьян и вышел на двор, чтобы.......... На дворе увидал он повозку и подошел к ней, как вдруг почувствовал, что его кто-то схватил сзади, посадил в повозку, закрыл, и через несколько минут отправились… Ехали-ехали и наконец приехали в каторгу… Между тем старик не помнил за собой никакого преступления, никакой тайной связи, никакой дерзости… Александр Николаевич записал его имя. Справились: в числе отправленных в ссылку такого не было… Отыскали как-то того, кто назначен был провожать преступника в день, названный стариком… Старик жандарм был еще жив и признался, что на первой же станции преступник умел как-то, деньгами и просьбами, выхлопотать себе у него позволения выйти из повозки и пройтись по двору. Спустя мгновение его уже не было. Жандарм, не ожидая подобного явления, напился — и не мог догонять беглеца. Но хмель тотчас пропал у него, и он с удивительным присутствием духа схватил и посадил в кибитку человека, подвернувшегося ему под руку; запер его, тотчас отправился и, привезши к месту назначения, сдал под именем преступника, вверенного его хранению…

13 января

Однажды Николай Павлович встретил на улице одного воспитанника Училища правоведения, молодого человека, высокого, полного, здорового, и, прельстившись его молодецким видом, спросил: «Хочешь ко мне в службу?» — «Я и готовлюсь к службе вашего величества», — отвечал правовед. «Дурак», — крикнул император.

Другой подобный случай. Один, тоже правовед, шел мимо Зимнего дворца. Только что он поравнялся с подъездом, как из дверей выходит Николай Павлович. Правовед остановился, чтобы не пересекать дорогу государю, и сделал ему честь. Николай Павлович взглянул на него и вдруг спрашивает: «Не в военную ли службу просишься?…» Правовед, который не хотел вовсе быть солдатом, отвечает: «Я бы не посмел для этого останавливать ваше величество, так как недавно еще было запрещено беспокоить августейшее внимание подобными просьбами — на улицах». (А действительно, за несколько дней пред тем напечатано было в газетах, что кто хочет в военную службу, тот обращайся к особо назначенным для этого людям, а не смей беспокоить государя на улице и на прогулке, как это до сих пор делали.) Возмущенное таким ловким ответом, его величество вскричало: «Болван!», село в экипаж и уехало.

14 января

Вот еще два анекдота о Райковском.58 Одна степная помещица привезла своего сына в университет. Он был довольно хорошо приготовлен, кроме закона божия. Нашедши здесь знакомого священника, она просила его рекомендовать умного законоучителя, который мог бы приготовить ее сына. Тот сказал ей, что приготовить может здесь каждый священник, но только от этого мало им пользы будет; а для успеха в экзамене нужно обратиться к университетскому законоучителю… Тут священник объяснил им все дело и, будучи знаком с Райковским, взялся съездить к нему и попросить его об этом. Приезжает, рассказывает, в чем дело, и просит дать два-три урока молодому человеку, прибавляя, что ему дадут 150 руб. ассигнациями за урок (тогда еще были ассигнации)… Райковский отвечал: «С величайшим бы удовольствием сделал это для вас, но верите ли, решительно ни одной свободной минуты теперь не имею…» Дело было перед экзаменами.

В другой раз один студент, которому нужно было держать у попа окончательный экзамен, перед самым экзаменом однажды в университете при всех студентах спросил его: «Не хотите ли, батюшка, купить кусок голландского отличного полотна за дешевую цену: у меня есть теперь». Зная, что значит подобная продажа перед экзаменом, Райковский сказал ему: «Да, мне нужно полотно, пришлите ко мне…» Накануне экзамена студент присылает кусок отличнейшего, дорогого голландского полотна и — выдерживает последний экзамен, но только на другой же день присылает человека, спросить, угодно ли батюшке купить полотно, — за 60 руб. кусок, — и если не угодно, то чтобы батюшка потрудился отослать его назад с этим человеком. Опасаясь скандалу, батюшка должен был отослать полотно.

15 января

Генерал Симборский говорил у <нрзб> в присутствии <нрзб>, который передал мне это, о Людовике-Наполеоне, что это человек необыкновенного ума и что он имел личные неприятности с Николаем Павловичем. Когда Мария Николаевна путешествовала по Германии и, кажется, Швейцарии, Людовик-Наполеон заметил однажды нашему посланнику Киселеву, что, «вероятно, наша кузина (по Максимилиану) посетит и нас». Киселев отписал немедленно к Николаю Павловичу, но этот, вопреки всем правилам вежливости, написал Киселеву, да и к дочери, чтобы ни под каким видом не сметь заезжать во Францию. Киселев должен был передавать Людовику-Наполеону эти «ни под каким видом», — и, несмотря на весь лоск и смягчение фразы, тогда уже можно было видеть, говорил Киселев, что этот человек даст щелчок русскому императору.59

16 января

Однажды случился пожар в СПб. Николай Павлович проезжал мимо в самом начале пожара, остановился и начал наблюдать. Пожарная команда из ближайшей части была уже тут, но обер-полицеймейстера еще не было. Прошло несколько минут, прежде чем заметили государя. Наконец <4 слова зачеркнуты> вдруг разнесся в толпе и в команде шепот: «Галахов, Галахов едет»,60 и дело закипело. Все стали деятельнее, везде работали; между тем Галахов появился только через несколько минут. Николай Павлович озлился на то, что его величество менее замечают, чем Галахова, и, во-первых, не приняв в соображение дальности расстояния, разругал его за поздний приезд, а потом осведомился, почему узнают его приближение задолго до приезда. Кто-то объяснил ему, что это узнается по особенному крику кучера обер-полицеймейстерского. Он даже берет взятки за это с квартальных и частных и брандмейстеров, чтобы показывать им заранее приближение начальника. А голос у него действительно был очень сильный и как-то страшный… Узнавши все это, Николай Павлович сделал кучеру Галахова запрещение кричать при проезде по улицам, что, говорят, отняло у него частичку его постоянных доходов… Сам же Галахов, чтобы не подвергнуться другой раз выговору, распорядился касательно пожаров весьма ловко. Он приказал, чтобы по усмотрению огня в каком-нибудь здании тотчас отправляли к нему гонца, а шары вывешивать погодили бы и вывесили только тогда, когда, по расчету, курьер уже должен быть у Галахова и довести до его сведения о пожаре; после этого выводить и запрягать пожарных лошадей. Таким образом бывает обыкновенно, что обер-полицеймейстер приезжает на пожар в одно время с пожарной командой, что ему доставляет благодарность высшего начальства и удивление его точности. Правда, иногда целый дом сгорит, прежде чем пожарные явятся тушить пожар; но что же делать? Надо же подождать начальника полиции. Иногда случается, впрочем, что Галахова не найдут дома и посылают за ним в другое место. Тогда, очевидно, он должен опоздать немножко. В этом случае, если, приезжая на пожар, находит он здесь кого-нибудь из царской фамилии или из близких к ним, он прямо старается броситься в какую-нибудь лужу, стать под пожарную трубу, потереться около обгорелых бревен и т. п. — и потом в таком виде явиться к высокой особе с свидетельствами своего усердия и неустрашимости. Если же нет ничего подобного и пожар где-нибудь на Охте, то он преспокойно становится напротив горящего дома, закуривает от головешки сигару и, вдали от огня, покрикивает иногда на брандмейстера, который трудится в самом пламени.

С этим почтенным человеком случилась однажды такого рода история. Явилась к нему женщина жаловаться на мужа, который нещадно бьет ее. Галахов говорил сначала, что разбирать — это не его дело; но потом, вняв ее слезным мольбам, велел прислать его к себе. «Да он один-то не пойдет к вам, — отвечала она, — дайте мне жандарма, чтобы он его привел к вам…» Галахов согласился, призвал жандарма и приказал ему привести того человека, на которого укажет эта женщина. Отправляются, и женщина эта прямо идет в английский магазин, набирает там на несколько тысяч рублей мелких вещей и велит уложить их в карету, которая как-то очутилась тут же, за деньгами же просит послать с ней одного из приказчиков, с которым она разочтется по счету дома… Соглашаются; она выходит из магазина с приказчиком и, указывая ему на дожидавшегося при входе жандарма, говорит: «Ступайте с ним, а я поеду и сейчас буду дома». Ничего не подозревая, приказчик отправляется с жандармом, является к Галахову, и тот грозно начинает вопрошать его: «Как вы смеете вашу жену бить?»… Неженатый приказчик сильно сконфужен, не знает, что делать, а обер-полицеймейстер ругает, ругает, ругает его — немилосердно… наконец… приказчик осмеливается представить свой счет — и дело объясняется… Убыток в этом деле понес, однако, магазин, а не Галахов…

17 января

Николай Павлович однажды рассердился за то, что в лагери какого-то полка, близ Петербурга, ездило множество дам, и приказал, чтобы ни одной никогда не было. Приказание исполнено: съезды прекратились. Но вдруг через несколько дней Николай Павлович приезжает сам в лагери и встречает одну девицу, которая собиралась садиться в карету и уезжать. Он тотчас велел ее задержать и, не думая долго, закричал: «Барабан!»… Притащили несчастную к барабану; с ней обморок, но ее, без чувств, все-таки положили головою на барабан и таким образом остригли ей косу. Затем Николай, очень довольный собою, отпустил ее. Это была дочь одного генерала, приехавшая повидаться с своим отцом.

18 января

Сегодня попался мне извозчик, удельный крестьянин. Я разговорился с ним. Мужик очень неглупый. Он понимает, что он не государственный, а государынин крестьянин, и когда я спросил, кто же вами правит, так он отвечал мне очень просто: «А у нас управляющий есть, от государыни взят…» — «Кто же такой?» — «Да вот был прежде Волконский, а теперь Перовский у нас управляет». Мужик хвалит свое положение, и в самом деле — платит только 10 руб. ассигнациями в год с души и больше ничего не знает. Но, разговорясь побольше, он рассказал, что и им бывают тоже некоторые стеснения. «Что же такое?» — «Да вот, сударь, теперь эти десятины косили. Бывало, этого ничего мы не знали. А теперь мы, знаешь, особый участок и сеем, и пашем, и убираем, а хлеб ссыпается в запасные магазины». — «Да ведь это для вашей же пользы, братец; это про запас делается, чтобы было где взять, когда неурожай будет или обеднеет мужичок от чего-нибудь…» — «Э, барин, известное дело, что так бы следовало… Да ведь ежели бы весь хлеб, что соберут, в амбары-то ссыпали, да там и берегли, так его бы уж теперь и класть некуды. А то вот у нас управляющий был над двумя волостями (Старополье и еще что-то вроде Осмяны), Глотов, — так на нем 90000 посчитали казенного долгу; ведь это немало денег 90000… Да это еще сочли столько, а что без счету-то пропало, так и говорить нечего… Бывало, поедет в Петербург — поставишь ему корец61 с серебром, и не подымешь один-то; а и то еще недостанет, занимает по дороге. Отколе ему такие деньги брать было? Вестимо, что от мужиков тащил… Да вот и теперь бог знает что с ним делают; ну, отдали под суд, сидел в остроге; хотели было и услать совсем, а теперь дело остановилось, из острога выпустили, и решенья нет никакого…» — «Да отчего же это так? Подарил, что ли, судей?..» — «Нет, оно, изволите видеть, — у него есть сестра, что ли, замужем, а у мужа-то ее сестра фрейлиной у государыни-то. Вот он, значит, через сестру-то и хлопочет у государыни. Уж бог их знает, как они кончат…»