Разбор нового крепостного права…

РАЗБОР НОВОГО КРЕПОСТНОГО ПРАВА, ОБНАРОДОВАННОГО 19 ФЕВРАЛЯ 1861 ГОДА В ПОЛОЖЕНИЯХ О КРЕСТЬЯНАХ, ВЫШЕДШИХ ИЗ КРЕПОСТНОЙ ЗАВИСИМОСТИ1

I

C 19 февраля до 8 мая прошло 78 дней; обстоятельства обозначились. В феврале подписан манифест, в апреле льется кровь безоружных крестьян2, в мае циркуляр нового министра внутренних дел3 предписывает губернаторам объяснить народу, что барщина не есть барщина. Такого уродливого хода дел мы и не ожидали. Итак, комитет под председательством Константина Николаевича4 оттерт на задний план; теория государственного развития поручена Бутковым, а практика — Апраксиным5. Стало, ожидать, чтобы комитет «для устройства сельского состояния на общих и единообразных началах» помог делу, исправил бы или переделал «Положения о крестьянах» было с нашей стороны мечта, которую мы из жажды блага народного лелеяли на один день. В то время правительство, казалось, стало во главе русского освобождения; его положение было необычайно светло и счастливо; оно его утратило разом, и, наконец, надежда на него, вера в него рушилась окончательно. Упавши в кровь — оно упало в грязь и вынуждено объяснять народу, что черное не черное, что два не два, что барщина не барщина. Какая ложь и какое бессилие! Причины такого хода дел разгадать не трудно; их две: 1) правительство в освобождении народа не искренно, т. е. в сущности государь не хочет никакого освобождения; 2) оно совершенно бездарно, т. е. не умеет ничего понять и ничего сделать. Разрыв с этим правительством для всякого честного человека становится обязательным. Взгляните на нового министра внутренних дел; мы его не знаем, мы только видим, что он с первого шага вслух говорит нелепость, хочет уверить народ, что барщина — не барщина, а «замена оброка работою». Давно ли само правительство находило, что для постепенности освобождения нужно работу заменить оброком? А вдруг понадобилось доказывать противное, потому что здравый смысл народа не может понять освобождения с оставлением на барщине. Да он не может понять его и с оставлением на оброке. Неужто правительство думает, что министерский циркуляр надует народ или кого-нибудь, хотя бы того чиновника, которому будет приказано объяснять эту нелепость? Такое презрение к публике чересчур заносчиво; всякий прочитавший циркуляр подумает, что правительство или сдуру врет, или преднамеренно лжет. Итак, видите ли, что нельзя служить этому правительству, нельзя с ним одного шагу ступить, не запачкавшись или не одурачившись.

Но несмотря на то, что циркуляр смешон, что комитет Константина Николаевича затерт Бутковыми и Апраксиными, все же воля народная провозглашена и так или иначе высказаны те основания русской жизни, которые должны развиться из понятия уничтожения крепостного права, из понятия освобождения крестьян, т. е. право народа на землю, равномерное освобождение крестьян всех наименований, уничтожение равно помещичьего владычества и владычества министерства государственных имуществ и других народоедных учреждений, общинное землевладение и самоуправление, узаконение обычного права и переобразование судоустройства, всесословная выборность суда и управления. Нить этого развития из одного слова: освобождение крестьян — является как историческая необходимость. Но правительство ниже своей задачи, оно не стало во главе; тем не менее нить пойдет развиваться помимо его и вопреки ему. Оно выпустило из рук живую струю, и ему не на кого пенять, как на самого себя.

Оно ничего не предприняло, чтоб поправить, переделать свои неприложимые «Положения о крестьянах» и хочет приводить их в исполнение как непреложную истину. Теперь посмотрим же, что такое эти «Положения», принятые не за точку отправления, которой развитие можно переиначить и усовершенствовать, а за ненарушимый, законченный устав.

Устав!.. При этом слове невольно подумаешь — какие бы ни были убеждения, — что правительство провело в нем какое-нибудь одно направление, ряд последовательных оснований, словом — что устав имеет какое-нибудь единство, хотя бы мы с его основной мыслью и не были согласны. Прочтешь — и придешь к иному заключению. Какие основания взяло правительство? Взяло ли оно в основание общинное землевладение? В иных статьях взяло. А в других?.. А в других опрокинуло. Взяло ли в основание свободу выбора и самоуправления? Взяло, а в других статьях опрокинуло. Взяло ли в основание третейский суд? Взяло, да и опрокинуло. Может, оно взяло преобладание не народного, а дворянского выборного управления? Взяло, а в других статьях опрокинуло. Что ж, стало, оно взяло в основание чисто бюрократическое управление? Взяло, с большой нежностью к нему, но запутало его, поставив в постоянно враждебные столкновения и с помещиками и с крестьянами, чего, впрочем, иначе быть не могло, потому что бюрократия сама по себе — враг всему общественному. В результате, если мы возьмем уравнение равносильно-противуречащих начал, то их будет столько же положительных, сколько отрицательных, и устав неприложим, потому что он равен ничему или еще хуже: начал противных освобождению больше, и тогда устав выходит уставом нового рабства. Но заметим, что если понимание спокойно сознает, что логическое противуречие равно нулю, то в жизни это сознание выражается иначе: оно выражается борьбой, страданием, ломкой, кровью, которая уже и начала литься, доказывая горькую истину наших слов. Вам захотелось поиграть в освобождение и вы не пожалели мужицкой крови, Александр Николаевич? Ну! смотрите — как бы вам ею не захлебнуться!

Первый вопрос, который невольно задаешь себе, прочитавши устав: для кого он написан? Всего меньше для крестьян. Книгу в 43 листа двойного in folio ни один грамотей из крестьян не одолеет и ни один безграмотный не прослушает. Устав для крестьян должен быть написан на одном листе, в котором были бы изложены все основания освобождения, основания настолько ясные и определенные, что практика, что жизнь легко применила бы их к отдельному случаю и подробностям. Но для такой сжатости и определенности надо было, чтоб самая мысль освобождения была ясна, а у правительства не было ясной мысли; от этого оно и напутало огромную книгу туманно-зыбких положений, выдуманных в зале присутственного места, отрешенного от народа, от жизни, от действительности и ее потребностей.

Устав не написан даже и для помещиков. Его не одолеет ни помещик, занятый хозяйством, ни помещик, просто небо коптящий. Его станет одолевать только человек, которому это дело специально поручено от начальства и который найдет свою личную, корыстную выгоду толковать и перетолковывать сбивчивые статьи «Положения» тем удобнее, что какая-то тусклая полугласность и яркая безответственность специального по крестьянскому делу судопроизводства не помешает ему всякое противуречие со стороны крестьян счесть за бунт, а всякое противуречие со стороны помещиков — за красный коммунизм. Следственно, устав собственно написан для чиновничества, которому поручено приводить его в исполнение; он написан для грабящих, но не для грабимых, для канцелярии, а не для народа.

Вдобавок редакция его так бездарно небрежна или преднамеренно запутана, что он весь состоит из ссылок не на предыдущие, а на последующие статьи. В одном «Положении о выкупе усадьб и полевых угодий», т. е. на 32 страницах, мы начли 15 ссылок вперед. От этого для привычного грамотея читать устав — неопрятно, а для непривычного — непонятно. Если этот способ изложения законов, с ссылкой на последующие статьи, не есть преднамеренная запутанность из своекорыстных видов, то он доказывает, как неясно мысль укладывалась в головах издателей, как у них сил нехватало совладать с нею и как они ее трепетно, для самих себя сбивчиво, записывали. Такая пляска св. Витта в законодательстве всегда обличает неясность понимания или, говоря простым языком, тупоумие законодателя.

С чего начать? Разрозненные главы «Положений», даже не связанные нумерацией листов, представляют отдельные тетради, в которых есть ссылки друг на друга, но нет внутреннего последовательного развития, так что можно принять любую за первую. Этот порядок беспорядка страшно затрудняет обзор; мы так же мало понимаем цель такого рода издания, как и формат его, который для прочтения требует налоя.

Начнем с чего-нибудь, хотя бы с двух тетрадей разом.

Вот «Общее положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости»; вот «Правила о порядке приведения в действие положений о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости».

1-я статья «Общего положения» говорит: «крепостное право на крестьян, водворенных в помещичьих имениях, и на дворовых людей отменяется навсегда». Кажется, просто, но тут прибавлено: «в порядке, указанном в настоящем положении и в других, вместе изданных положениях и правилах».

Заглянем в «Правила».

С первой страницы «Правил», ст. 2, ясно, что крепостное право на крестьян прекращается только по 4-м пунктам, стало, это неправда, чтоб оно вовсе отменялось, как может показаться из 1-й ст. общего «Положения».

По первому пункту 2-й ст. «Правил» прекращается «перекрепление личных прав на крестьян и дворовых людей и переуступка сих прав от нынешних владельцев другим лицам». Из этого можно заключить, что отменяется только перекрепление, но что крепостное право личное на крестьян и дворовых людей нынешним владельцам предоставлено. Стало, на этом 1-я ст. общих «Положений» побита и должна быть выражена так: крепостное право отменяется после смерти нынешних владельцев, или, если и прежде, то не теперь, а со временем.

По 2-му пункту «Правил» прекращается «переселение крестьян с одних земель на другие иначе, как на основании правил, установленных местными положениями». Заглянем в местные положения. В местных положениях для 29 великороссийских, трех новороссийских и двух белорусских губерний, в ст. 75, предоставлено помещику «требовать обязательного для крестьян перенесения усадьб: 1) если усадебное строение находится ближе 50 сажен от помещичьих строений; 2) если середь господских земель есть отдельная крестьянская усадьба, к которой не приурочено надела, и 3) если для разверстания помещичьих полевых угодий с крестьянскими встретится необходимость в перенесении нескольких или всех усадьб селения». Нет сомнения, что такое перенесение усадьб есть переселение с одних земель на другие. Замечательно, что в пущем разгаре крепостного права никому не приходило в голову переселять крестьян с места на место оттого, что их усадьба ближе 50 сажен от господского дома, или конюшни, или хотя бы пустого сарая, который хотя пуст, но все же помещичье строение; стояли они десятки лет до мнимого прекращения крепостного права, и тут вдруг, не спросясь, хочет крестьянин переселиться или нет, его переселят; эта причина обязательного переселения, и только именно эта, показалась правительству такой непреложной истиной, что этот пункт даже не подвержен апелляции, как видно из ст. 76, относящей два другие пункта на решение губернского присутствия, если дело не решено единогласно на мировом съезде. Необходимость перенесения усадьб (ст. 72, пункт 3) не определена; признать ее необходимостью отдано на произвол мирового съезда, которого председатель — уездный предводитель дворянства; представляет ее мировому съезду мировой посредник, назначенный губернатором из дворян, но не выбранный крестьянами; если же и тут найдется голос в пользу крестьян, то решит губернское присутствие… из десяти случаев в девяти — в пользу помещика. Это обязательное переселение допускается не далее, как от 10 верст до 15 (ст. 81), но на счет помещика, причем, однако, помещик, если дает на новом месте новые усадьбы, то старые берет себе. Тут, конечно, право помещика переселять крестьян ограничено по расстоянию и, по решению губернского присутствия, из десяти случаев раз в пользу крестьян; но тут также признан и узаконен новый повод к произвольному переселению, который не существовал и при крепостном праве. Стало, это — новое побуждение к произволу помещика переселять крестьян с места на место, так что относительно усадьб этот пункт 2-й ст. «Правил» противуречит сам себе, потому не прекращает, а создает права переселения, и, очевидно, уже совершенно противуречит 1-й ст. общего «Положения», т. е. не отменяет, а вводит новый вид крепостного права.

Но, может, правительство в этом пункте думало не об усадьбах, а о землях, и только неясно выразилось. Во-первых, зачем же в законах неясно выражаться? А во-вторых, заглянем во 2-ю главу местных положений: «Об обмене земель и угодий». Ст. 93 предоставляет помещику право, независимо от полюбовных соглашений, требовать от крестьян обмена земель, отведенных им в пользование, для приведения в исполнение своих хозяйственных предприятий, из которых 1-е по ст. 94, — если в крестьянском наделе найдется торф. Перемена надела потребует переселения. Крестьян переселят, и несмотря на то, что по ст. 96 при обмене земель следует дать им земли равные по достоинству, следственно, если при них в наделе нашелся торф, то и новый надел следовало бы им дать с таким же торфом, — торфа им все же не дадут, а только переселят. Разве дадут вознаграждение по ст. 96; ну это больше чем сомнительно, потому что вознаграждение отдано на произвол помещичье-чиновничьего суда. Впрочем, кроме торфа, составляющего по смыслу 93 ст. хозяйственное предприятие, есть иные причины для обязательного обмена земель, как то (ст. 94): проведение канавы, устройство перевоза, или устройство водяной мельницы, или фабрики, хотя бы один только берег находился в пользовании крестьян. И опять мировой посредник представит требование помещика уездному мировому съезду под председательством уездного предводителя дворянства, и опять, если один голос найдется в пользу крестьян, то дело пойдет на решение губернского присутствия, которое решит из десяти раз девять в пользу помещика.

Следственно, и по обмену земель, пункт 2-й ст. 2-й «Правил» противуречит 1-ой ст. общего «Положения», т. е. отмене крепостного права. В старом крепостном праве прекращены переселения крестьян по произволу помещика дальние, но в новое крепостное право введены переселения ближние. Дальние были редки, а ближние будут многочисленны и произведут повсеместный разгром крестьянского хозяйства.

Те же правила повторены и в местных положениях невеликороссийских губерний.

Следственно, равно по обязательному перенесению усадьб и обязательному обмену земель крепостное право не отменено, а изменено; старое крепостное право заменено новым крепостным правом.

По 3-му пункту 2-й ст. «Правил» прекращается «отдача крестьян и дворовых людей владельцами посторонним лицам в услужение и отдача малолетних из крестьян и дворовых в обучение ремеслу или на воспитание, без согласия родителей или воспитателей».

Это действительно пункт, прекращающий два случая крепостного права; если б 1-я ст. общего «Положения», т. е. отмена крепостного права, лежала в мысли правительства с полной искренностью, то этот пункт «Правил» был бы лишним, потому что входил бы в общее последствие отмены крепостного права. Но он должен был занять место в «Положениях» именно потому, что крепостное право, по внутренней мысли правительства, отменялось только в некоторых случаях, а вовсе не в целом объеме. И тут мы видим ту странность, что помещик имеет право отдать малолетнего в обучение с согласия родителей, согласие, которое, при неполной отмене крепостного права, легко вынудить. Как бы то ни было, мы этот пункт пометим одним из случаев, где старое крепостное право прекращено и ничем не заменено в новом крепостном праве.

По 4-му пункту 2-й ст. «Правил» прекращается «отдача крестьян и дворовых людей, без разрешения подлежащего учреждения, в исправительные заведения или в распоряжение правительства», т. е., попросту сказать, в рабочие дома и в солдаты, и ссылка в Сибирь. Тут мы спрашиваем, что такое значит слово разрешение? Если правительство думало, что нельзя наказывать без суда, это было бы совершенно справедливо; тогда оно так бы и сказало. Но оно употребило слово разрешение; следовательно, помещик подает мировому посреднику прошение о разрешении такого-то мужика послать в рабочий дом, или отдать в солдаты, или сослать на поселение; мировой посредник представит в губернское присутствие, которое разрешит или не разрешит по своему произволу. Заметьте, что тут произвол, а не суд: для суда потребовалось бы следствие о проступке или преступлении, и виновный был бы судом приговорен к надлежащему наказанию по закону. Тут этого не требуется; тут произвол помещика может быть подтвержден (из десяти случаев по крайней мере в пяти) губернским присутствием. При этом правительство под названием: отдача в распоряжение правительства, сохранило право наказания рекрутством, что очень естественно, потому что наши цари сделали из военной службы каторгу; этот пункт подает надежду, что правительство и впредь намерено из жизни солдата, т. е. человека, готового проливать свою кровь за отечество, делать постоянную каторгу. Утешительно видеть, что таков остается взгляд правительства на военную службу; по крайней мере перестанешь возлагать на него ложные надежды. Почему при этом 4-м пункте 2-й ст. «Правил» сноска на 157-ю ст. общего «Положения», мы никак не могли понять; ст. 157 дозволяет исключения из общества и отдачу в распоряжение правительства крестьянина, по мирскому приговору, не иначе, как при отзыве о нем помещика, а если отзыва помещика через месяц не будет, то дозволяет и иначе, т. е. без отзыва. Что это имеет общего с отдачей людей в наказание по желанию помещика?.. Не понимаем. Во всем этом мировой посредник играет роль не посредника между крестьянами и помещиком, а посредника между помещиком и уездным мировым съездом или губернским присутствием. Мировой посредник невольно вовлечен в канцелярское адвокатство, следственно, во взяточничество. В заключение: мы не можем отнести пункта 4-го 2-й ст. «Правил» к отмене крепостного права, а разве к ограничению его произволом губернского присутствия, что составляет вид нового крепостного права и, следственно, положительно опровергает 1-ю ст. общего «Положения».

Таким образом, мы приходим к тому, что отмена крепостного права имеет место только в случаях, означенных в пункте 3-м ст. 2-й «Правил» (отдачу в услужение и учение), а по трем остальным пунктам крепостное право вообще не отменено, но только старое заменено новым.

Ст. 2-я общего «Положения» предоставляет «крестьянам и дворовым людям, вышедшим из крепостной зависимости, права состояния сельских свободных обывателей, как личные, так и по имуществу. В пользование сими правами они вступают тем порядком и в те сроки, какие указаны в „Правилах“ и в особом положении о дворовых людях».

На этот раз займемся правами личными, в которые они вступают немедленно.

Первый пункт ст. 3-й «Правил» дозволяет, на основании 23-й ст. общего «Положения», вступление в брак без разрешения помещика. Это для крестьян представляет случай отмены крепостного права, но для дворовых, которые по ст. 9-й «Положения об устройстве дворовых людей» останутся в услужении при помещиках два года, ровно ничего не представляет, потому что, по ст. 4-й «Положения» о дворовых, помещик не обязан давать помещение и содержание жене женившегося без его позволения. Дворовые, находящиеся в прислуге, едва ли средним числом получают жалованья больше 10 рублей в год; где же ему жениться, если он не может отойти от помещика и добывать себе пропитание промыслом, а из 10 рублей в год поместить и содержать жену не в состоянии? Стало, этим пунктом дворовые слуги не воспользуются. Они обмануты досконально; лучше уж было сказать, что для них крепостное право на два года не отменено и не изменено.

Остальные пункты 3-й ст. «Правил» признают крестьянина и общину за юридическое лицо. Крестьяне могут обществом и отдельно приобретать движимые и недвижимые имущества, вступать в договоры и обязательства с казною и частными лицами, производить торговлю, записываться в цехи и гильдии (ст. 23 общего «Положения»), вести тяжбы, защищаться по уголовным делам и быть свидетелями и поручителями.

Все эти права за ними признаются теперь же. Но могут ли они ими воспользоваться? Кто вступит в договор с человеком, которого можно с разрешения отдать в солдаты? Да и сам он захочет ли вступать в договор? Захочет ли приобрести недвижимое имущество или рискнуть капиталом, приписавшись в гильдию, когда он не уверен в своей личной неприкосновенности? Захочет ли общество предпринять какую-нибудь покупку земель, когда оно не обеспечено даже в неприкосновенности своих усадьб? Замечательно, что по примечанию к 24-й ст. общего «Положения» воспрещается крестьянам начинать иски против помещиков по действиям, кои совершились до обнародования «Положения». Следственно, если помещик до обнародования «Положения» занял у крестьянина денег или взял деньги за отпускную, а отпускной не дал, то крестьянин не имеет права требовать уплаты или возврата! Ст. 32 общего «Положения» составляет исключение, но не помогает делу, потому что относится только к недвижимым имуществам, купленным на помещичье имя.

Из всего следует, что право юридического лица, признанное за крестьянами, при неотмене крепостного права и замене старого крепостного права новым — право призрачное, которым крестьяне могут воспользоваться только в немногих исключительных случаях: если помещик добрый человек, если посредник хорош, если предводитель хорош, если губернское присутствие не сфальшит, — вообще не в большем числе случаев, чем представлялось в том же отношении при старом крепостном праве. Следственно, 3-я ст. «Правил» и 2-я общего «Положения», как статьи призрачные, нисколько не подтверждают 1-й ст. общего «Положения» и находятся с новым крепостным правом в том же противуречии, как и с старым.

С горечью в сердце и глубокой печалью мы должны сознаться, что кроме дозволения крестьянам вступать в брак без согласия помещика, что и без того делалось в именьях, где помещики не жили, личных прав для крестьян, вышедших из крепостной зависимости, не существует, потому что они из крепостной зависимости не вышли.

Это заглавие: вышедших — ложно.

Старое крепостное право заменено новым.

Вообще крепостное право не отменено.

Народ царем обманут!

II

Народ царем обманут!

Эта мысль выглядывает из всех «Положений о крестьянах». Она преследует нас во всех газетах, где постоянно рассказывается о неповиновении крестьян, ожидавших полной воли и не понявших устава о новом рабстве; рассказывается со всевозможными смягчениями и утайками о расстреливаниях, шпицрутенах или просто: о наказаниях, где правительство неопределенностью слова хочет избегнуть признания в убийствах или палачестве.

Читая эту летопись дурно прикрытого военно-чиновничьего злодейства, нам приходит на ум: неужели Александр II, когда остается один, ну хотя бы воротясь с медвежьей охоты, или после путешествия с императрицей по монастырям, — неужели в минуту уединения и раздумья он никогда не подумал, что он убийца и палач? И что тут нечего извиняться — я-де не сам, из собственного ружья, расстреливаю и не собственной высочайшей рукою порю?.. Неужели, при этой мысли, он никогда внутренно не содрогнулся, особенно вспомнив, что виновата не жертва, а бестолковость царских законов? Неужели у него никогда не навернулась горькая слеза и он не почувствовал к себе глубочайшего презрения? Если мысль, что он палач и убийца, — приходит ему в голову и мучит его, — пожалуй, в нем еще отыщется доблесть — просить у народа прощения. Ну, а если она ему никогда не приходит в голову?.. Тогда он просто жалкий и ничтожный человек, который — по тупоумию и нераскаянности — может тешиться казенной благодарностью каких-то шереметевских мужиков, в то время когда сам льет неповинную кровь народа и награждает крестами своих наемных злодеев.

Но возвратимся к «Положениям».

Вопрос: отдается ли крестьянам их земля — вовсе не решен. Есть статьи, из которых кажется, что правительство хлопочет, как бы отдать землю крестьянам, и только ради хитрой учтивости прикрывает свою мысль словами, что земля помещичья; а из других статей кажется, что правительство чувствует, как, по всему складу русской жизни, по всему смыслу русского ума, земля выходит — достояние народное, но хлопочет изо всех сил, как бы отнять у народа землю и оставить ее за помещиками, а следственно, и за императорской семьей. Из противуречия двух направлений правительство создало ряд таких сбивчивых отношений, что ни помещики, ни крестьяне не будут в состоянии одной минуты жить спокойно. Шатаясь в угаре этого противуречия, правительство поверило в собственное бессилие и не только отдалило мысль о выкупе, но создало проект, по которому выкуп невозможен.

Мы постараемся доказать это самым кратким образом; мы боимся, чтобы наш разбор не вышел слишком длинен; мы боимся вдаться в подробности, лишние в самих «Положениях»; это было бы бесполезно: сама жизнь покажет и уже показывает, что не только подробности, но и самые разноречащие основания «Положений» неисполнимы; сама жизнь рушит их помимо всякого печатного разбора; сила обстоятельств невольно отталкивает все, для жизни невозможное.

Статьей 3-й общих «Положений» правительство признало земельную собственность за помещиками, а за крестьянами — право постоянного пользования. Следственно, у помещиков есть собственность, которой они не могут свободно распоряжаться, потому что крестьяне имеют право пользоваться этой собственностью. Следственно, эта земельная собственность у помещиков не есть собственность. Очевидно, что признание земли помещичьею — чистая ложь; из-за нее выглядывает настоящее, коренное, правительством со страху и по корысти утаенное основание русской жизни, что земля достояние народное, общее.

Крестьяне имеют право на постоянное пользование землей — но с условием — нести барщину или оброк (ст. 4 общих «Положений»). Следственно, несогласный нести барщину или оброк не имеет права на пользование землею; а так как барщина и оброк, налагаемые частным лицом, сверх податей на общие народные нужды, не могут не быть делом насилия и крепостного права, то народу остается только отказаться от земли, чтоб выйти из крепости, или оставаться в крепости, чтоб сохранить землю. А если крестьяне откажутся? Нельзя же всех расстрелять, придется дать земли в других местах; вывод тот же: крестьяне без земли, в России, немыслимы. Из этого опять выглядывает одно спасительное и неодолимое основание, что земля, которою народ пользуется, — общее народное достояние и, следственно, это пользование не подлежит условиям частного найма и закрепления, а составляет народное право. Но как скоро правительство признает не это право, а право пользования будто бы помещичьей землей, то оно не может не прийти к узаконению только крепостного состояния; это право пользования не что иное, как то же крепостное право.

Постановив две нелепости, которые не только друг другу, но каждая сама себе противуречит, правительство думало спастись, выпалив в публику третьей нелепостью — нелепостью добровольных соглашений (ст. 6 общих «Положений»). Но для добровольных соглашений та же 6-я статья ставит обязательные условия, или пределы, определяя сроки договоров и ссылаясь на местные положения. Местным положениям несть числа, и они продолжают и теперь, после издания «Положений», изменяться и усложняться в губернских присутствиях. Но если бы их было и очень мало, если б даже вместо 30 листов их было всего один лист, то и этого было бы достаточно, чтоб из добровольных соглашений сделать не добровольные, а соглашения по регламенту, соглашения обязательные. И сверх того, нелепость собственности, которая не собственность, и нелепость права пользования, которое есть крепостное право, нисколько между собою не примиряются посредством добровольных соглашений. Смысл обеих нелепостей указывает только на невозможность добровольных соглашений. Какое может быть добровольное соглашение, когда я обязан отдать собственность в пользование? Какое добровольное соглашение, когда я обязан мое право пользования купить ценою рабства или сделаться бобылем и итти в батраки, т. е. опять в рабство?

Что же выходит из этих трех нелепостей? Новый вид крепостного права по уставным грамотам (ст. 7 об. пол.). Старое крепостное право было общее и прилагалось равно ко всякому частному случаю. Оно подразумевалось. Уставная грамота есть засвидетельствованный (юридический) акт крепостного права для каждого отдельного случая. В чем же выигрыш для крестьян? В чем выигрыш для помещиков? Кроме запутанной определенности, вводимой в хозяйство и тех и других, никому нет ни малейшей выгоды, и новое крепостное право такое же зло, как и старое.

Правительство не могло не сознавать этого, хотя бы и смутно. Оно чувствовало, что не дало земли ни помещикам, ни крестьянам, ни государству, а оставило право землевладения в каком-то туманном колебании. Стало, надо было ухватиться за мысль о выкупе тем более, что о выкупе уже все кричали: кричали публицисты — защитники ренты и фермерства, кричали и публицисты — защитники общины и народного землевладения; кричали и помещики, ожидавшие пособия для своих расстроенных и нерасстроенных хозяйств; наконец, сам народ вопросительно ждал, как-то устроят выкуп.

Но как ухватиться за выкуп собственности или права владения, поставленных в состояние мглы и колебания? Как выкупать, что выкупать, кому выкупать, у кого выкупать, кому и за кого отвечать, кому и за кого платить — правительство не могло ничего ясно для себя решить, потому что самое основание для него не сложилось: оно не знало, кому принадлежит неотъемлемое право землевладения. В этом состоянии правительственного слабоумия, конечно, первая мысль была отсрочить выкуп как можно подальше; авось люди покамест как-нибудь да уладятся, рожь перемелется — мука будет. Но отдалить казалось правительству возможным, а вовсе отказаться оно боялось; вовсе отказаться как-то уже было совестно или стыдно: народ, мол, заподозрит во лжи, а мыслящие люди — в глупости. Правительство только не заметило, что уже самое отдаление выкупа поставило его в глазах всех не в подозрение, а в несомненность лжи и неспособности.

Первым последствием его непонимания русской жизни и веры в собственное бессилие было разделение выкупа на отдельный выкуп усадеб особняком и на выкуп пахотных земель посредством содействия правительства (Положение о выкупе, ст. 1).

Предоставление крестьянам права выкупать в собственность усадебную оседлость (ст. 2) доказывает совершенное непонимание России и уродливое двоедушие правительства.

Выкуп усадьбы, выкуп своего крова для крестьянина, кроме немногих исключений, значит выкуп права жизни. Куда деваться крестьянину без усадьбы? И зачем земледельческому крестьянину усадьба без полевого надела? Ни одна земледельческая община не станет выкупать усадеб без полевого надела; ст. 9 положений о выкупе, предоставляющая право выкупать усадьбы целым обществом, совершенно призрачная. Зачем общине выкупать здесь усадьбы, когда ее полевой надел разве там, куда она переселится? Кто же станет выкупать усадьбу? Отдельные лица, те немногие сотни крестьян, которые разбогатели торговлей или участием в винном откупе и которым полевой надел не необходим.

Из-за этого, во-первых, не стоило отделять выкуп усадеб от выкупа надела; немногие богатые крестьяне ничего не потеряли бы, не отделяясь от общины, и продолжали бы свои промыслы попрежнему. Во-вторых, тут кроется двоедушие правительства. Уверяя везде, что оно не трогает общинного устройства, оно везде стремится насильно ввести земельную собственность особняков. Оно старается поощрять частные сделки, взамен сделкам общественным, предоставляет им льготы (прим. 2 к статье 5), покровительствует введению отдельных наделов там, где их нет (местные великороссийские положения, ст. 1, приложение 1, ст. 115 и 116). Его невольно пугает сельский артельный склад, и оно хлопочет привести все к складу городовому, где выгоды одного противуположны выгоде другого и где, следственно, управление посредством канцелярского грабежа найдет более удобную почву для продолжения своего существования. Оно невольно чувствует, что устройство общины административной при разрозненности экономических выгод гораздо меньше опасно для канцелярии и самодержавия, чем развитие общины экономической при совокупности артельных и, следственно, административных выгод. Первая может существовать под управлением, вторая необходимо потребует самоуправления.

Но и тут двоедушие до добра не доводит: положим, что многие пойдут в особняки, отдавая последнюю копейку, лишь бы отделаться от неурядицы, введенной положениями; но чем больше правительство создаст особняков, тем меньше оно может содействовать общему выкупу и, следственно, тем больше возбудит к себе ненависти и в народе и в помещиках.

В самом слове содействие выкупу — слышна нерешительность; это не прямое учреждение выкупа, это только содействие. Правительство чувствует свое бессилие, но вместе с тем не теряет надежды поправить, посредством выкупа, свои гнилые финансовые обстоятельства, а потому предлагает дворянству понемногу скупать у него право на крестьянский оброк, за свои 5 % облигации, которые таким образом правительство сбудет с рук рубль за рубль, а не по курсу, который и не известен и сомнителен. Такое содействие выкупу посредством выдачи облигаций за наличный годовой взнос от крестьян правительство назвало выкупною ссудою, ст. 27, между тем как это—правительственный заем (весьма выгодный, если б был возможен), при котором оно с мужиков будет получать рубль в то время, когда облигации будут ходить по полтине. Предвидя шаткость своих бумажек и, следственно, большую неохоту со стороны помещиков принимать облигации сомнительного курса по нарицательной цене, и большую неохоту со стороны крестьян принимать ссуду, уплату которой будут с них сбирать из-под военно-канцелярской палки, предвидя общее недоверие к негласному или со-лганному употреблению государственных доходов, правительство решилось оказывать свое содействие выкупу понемножку, исподволь, там, где надел предоставится крестьянам по добровольным соглашениям, общинно или порознь, и там, где помещик один захочет — не спрашивая согласия крестьян — принять для них ссуду и дать им надел общинно, в количестве, требуемом местными положениями (ст. 34, 35, 36).

Стало, содействие будет оказано не разом для всех, а то тут, то там. Неужели правительство серьезно думает, что выпуск облигаций по мелочи поднимет их курс? Совсем напротив: эта нерешительность отнимет последнее нравственное доверие к правительственным финансам, и капиталист на мелочной выпуск облигаций станет смотреть как на всякий частный заем без залога. Нельзя предполагать, чтобы содействие посредством облигаций уменьшило число существующих облигаций, выпущенных ради иных правительственных целей; также нельзя предполагать, чтобы эти иные цели исчезли, потому что начался выкуп земель. Стало, все облигации по содействию увеличат сумму правительственного внутреннего займа и, следственно, понизят достоинство правительственных бумаг. Капиталист, к которому обратится помещик для размена своих облигаций, нисколько не придет в умиление от ст. 27 положения о выкупе:

«Определенная по правилам сего положения сумма, выдаваемая помещику, под приобретенные крестьянами в собственность мирские земли и угодья, обеспеченными (гарантированными) правительством бумагами, именуется выкупною ссудою».