1908 (ДО)

В. А. Крыловъ, какъ писатель.

В. А. Крыловъ. (Александровъ.). Прозаическія сочиненія въ двухъ томахъ. Томъ первый. С.-Петербургъ. 1908.

I.

Знаменитый авторъ «Донъ-Кихота» въ предисловіи къ своему роману говоритъ, между прочимъ слѣдующее:

«Постарайтесь, чтобы читая вашу исторію, меланхоликъ разсмѣялся, смѣшливый человѣкъ еще болѣе развеселился; чтобы простой человѣкъ не соскучился, а развитой удивлялся-бы вашей изобрѣтательности; чтобы серьезный не презиралъ ея, а осторожный похвалилъ-бы».

Эти слова могутъ быть съ большою справедливостью отнесены къ творчеству В. А. Крылова.

Мы далеки отъ того, чтобы сравнивать его произведенія съ безсмертнымъ твореніемъ Сервантеса: В. А. Крыловъ — употребляемъ ходячее выраженіе — «пилъ изъ маленькаго стакана», и не можетъ конечно, считаться геніальнымъ писателемъ. Но тѣмъ не менѣе, нельзя не замѣтить, что въ его творчествѣ соединены почти всѣ условія, о которыхъ говоритъ великій испанецъ.

Въ самомъ дѣлѣ, стоитъ ознакомиться съ двумя — тремя пьесами В. А. Крылова, чтобы замѣтить въ нихъ то усиленное вниманіе къ публикѣ, которое сквозитъ въ совѣтѣ Сервантеса. Подобно геніальному автору «Донъ-Кихота» (который, конечно, прежде всего самъ выполнялъ свои совѣты) и В. А. Крыловъ не замыкался въ собственной поэтической неприступности, не былъ самодовлѣющимъ творцомъ, не относился съ презрѣніемъ къ «черни» и толпѣ, но всегда имѣлъ ее въ виду и велъ ее, если не за собой, то къ себѣ.

Въ немъ не было ни тѣни того писательскаго эгоизма, который свойствененъ такъ называемымъ парнасцамъ. Плоть отъ плоти своего ближняго, В. А. писалъ и работалъ прежде всего для него, не помышляя о какихъ-либо особоизбранныхъ натурахъ, или о будущихъ поклонникахъ. Онъ не льстилъ толпѣ, не потакалъ ея вкусамъ, (противъ этого онъ яро возставалъ всегда и въ своихъ статьяхъ и на дѣлѣ), но онъ считалъ нелишнимъ «забавлять» ее, т. е. заинтересовывать ее и дѣлать ей пріятное въ тѣхъ видахъ, чтобы привлечь въ театръ новаго зрителя пребывавшаго дотолѣ въ сторонѣ отъ какой-либо культуры. Культивирующее-же значеніе театра Крыловъ ставилъ очень высоко. И если мы вспомнимъ, въ какое глухое время ему пришлось дѣйствовать въ качествѣ драматурга, то мы придемъ къ заключенію, что онъ былъ глубоко правъ, ставя театръ на такую высоту. Въ тѣ времена глухой реакціи и повсемѣстной сонной одури (послѣ недолгаго подъема 60-хъ годовъ) театръ былъ единственной аудиторіей воспитательнаго воздѣйствія на массы и единственной ареной для широкаго общественнаго единенія. Значеніе русскаго театра въ тѣ времена было, дѣйствительно, громадно, и поэтому вполнѣ понятно то уваженіе, которое питалъ къ нему Крыловъ, и то стараніе, съ которымъ онъ искалъ для театра возможно большаго числа зрителей. И ради этой цѣли ему, конечно, приходилось относиться къ публикѣ съ особой внимательностью.

Для такого живаго и, можно сказать, боеваго призванія, какъ дѣятельность романиста-сатирика, или драматурга, парнасскій эгоизмъ и пренебреженіе толпою совершенно немыслимы. Имъ поневолѣ приходится влагать свои мысли въ формы наиболѣе доступныя толпѣ и наиболѣе способныя заинтересовать и привлечь толпу.

И въ этомъ отношеніи В. А. Крыловъ, какъ драматургъ, вполнѣ достигалъ цѣли. Его пьесы были всегда привлекательны. А такъ-какъ смѣхъ всего болѣе привлекаетъ зрителя, то В. А. умѣлъ писать такъ, что слушая очень многія изъ его пьесъ, «меланхоликъ смѣялся, а смѣшливый человѣкъ еще болѣе развеселялся».

Далѣе, пьесы В. А. были всегда доступны пониманію средняго зрителя. Онъ не гнался за новыми — непонятными толпѣ — словами и формами, но предпочиталъ давать формы и положенія простыя и, такъ сказать, общедоступныя и общеупотребительныя, такъ чтобы «простой человѣкъ не соскучился». И, простой человѣкъ, никогда не скучалъ на пьесахъ Крылова: онъ находилъ въ нихъ достаточное количество того, что было и интересно и понятно для него. Вмѣстѣ съ тѣмъ Крыловъ былъ достаточно остроуменъ, находчивъ и богатъ дѣйствіемъ и движеніемъ въ своихъ фабулахъ, такъ что «и развитой человѣкъ» могъ сплошь и рядомъ «удивляться его изобрѣтательности». И, конечно, никто изъ серьезныхъ (т. е. истинно серьезныхъ, а не притворяющихся таковыми) людей и не думалъ «презирать» В. А… Это дѣлали (да и то лишь по отношенію къ извѣстному разряду его произведеній) лишь тупые педанты, не умѣвшіе взглянуть на творчество Крылова съ надлежащею широтою взгляда, или же люди такъ или иначе озлобленные на него и недоброжелательствующіе ему…

И даже самые «осторожные» критики имѣли полное основаніе «похвалить» большинство произведеній Крылова, такъ какъ въ нихъ, несомнѣнно, было хоть что либо, достойное одобренія.

Какъ писатель, В. А. Крыловъ отгородилъ для себя довольно рѣзкою чертою почти исключительно область драматургіи. Онъ не чуждался повѣствовательнаго рода литературы; онъ писалъ и статьи по разнымъ отдѣльнымъ вопросамъ (преимущественно, театральнымъ) и мемуары и даже чисто-беллетристическія произведенія (разсказы «Качалинъ», «Ненависть»). Въ настоящей книгѣ читатели найдутъ цѣлый рядъ такихъ произведеній Крылова. Но все это для него не характерно и нѣсколько необычно для него. И съ его именемъ, какъ литератора, неразрывно связано представленіе объ авторѣ пьесъ, а не повѣствовательныхъ произведеній. Поэтому первое и главное наше слово сейчасъ будетъ о В. А. Крыловѣ — драматургѣ.

Въ своемъ творчествѣ В. А. Крыловъ довольно строго слѣдовалъ своимъ взглядамъ на театральный репертуаръ.

Мы уже знакомы съ его подраздѣленіемъ и оцѣнкою репертуара. Крыловъ, какъ извѣстно, дѣлилъ его на двѣ категоріи — 1) пьесы классическія и 2) пьесы современныя. Изъ числа классическихъ пьесъ онъ отдавалъ особое предпочтеніе тѣмъ пьесамъ міровыхъ писателей, которыя сохранили до сихъ поръ свое художественное и общечеловѣческое культурное значеніе — и ставилъ ихъ во главу репертуара. Онъ считалъ ихъ идеалами драматической литературы, вѣчносіяющими лампадами въ храмѣ искусства и говорилъ, что безъ нихъ не мыслимъ ни одинъ хоть сколько нибудь серьезный драматическій театръ.

Пьесы современнаго репертуара Крыловъ считалъ важными и нужными лишь постольку, поскольку онѣ отражаютъ современную жизнь, и поскольку онѣ художественны и не тенденціозны. При этомъ онъ придавалъ огромное значеніе смѣху и веселью въ пьесѣ и въ высшей степени цѣнилъ пьесы веселыя. Но допуская добродушный комизмъ, веселую наивность сюжета и даже шаржъ, т. е. каррикатурность, Крыловъ требовалъ, чтобы «все это было все-таки характерно» и «было хоть маленькимъ правдивымъ откликомъ жизни».

Затѣмъ онъ снисходительно относился и къ заимствованіямъ и передѣлкамъ съ иностраннаго, считая, что «недостатокъ интересныхъ оригинальныхъ новинокъ можетъ быть замѣненъ переводами и заимствованіями». При этомъ Крыловъ предпочиталъ именно, передѣлки и заимствованія, а не переводы — и мы будемъ ниже имѣть случай увидѣть, на какомъ основаніи онъ предпочиталъ это.

Резюмируя свои взгляды на репертуаръ Крыловъ полагалъ, что «пьесы должны быть художественны, но все таки онѣ должны быть интересны и заманчивы для публики, и что авторы должны найти равновѣсіе: угождая публикѣ и увлекая ее, они не должны потакать ея дурнымъ наклонностямъ, а, напротивъ, пробуждать въ ней всѣ лучшія стороны ума и чувства».

И, вотъ, самъ онъ, повторяемъ, усердно придерживался всѣхъ этихъ директивъ въ своемъ творчествѣ:

Отдавая особое предпочтеніе геніальнымъ пьесамъ классическаго репертуара, В. А. первый расцвѣтъ своего творчества принесъ въ даръ классическому репертуару. Свою литературную карьеру онъ началъ (если не считать первой его драмы «Противъ теченія») превосходнымъ переводомъ «Натана Мудраго» и этою работою какъ бы испросилъ благословенія у отца современной драматургіи, Лессинга, на дальнѣйшую художественную дѣятельность. Позднѣе Крыловъ началъ переводить «Уріэль Акосту» и лишь по случайнымъ соображеніямъ прервалъ эту работу… Затѣмъ онъ перевелъ «Эгмонта» — все такія, именно, пьесы, которыя нельзя не причислить къ пьесамъ мірового репертуара, и которыя самъ онъ считалъ необходимѣйшими для каждаго серьезнаго театра.

Упомянутымъ директивамъ В. А. подчинялъ и бытовыя свои пьесы, число которыхъ у него, поистинѣ, громадно. Въ нихъ онъ культивировалъ веселье и смѣхъ и старался (хотя и не всегда удачно), сочетать литературность и серьезность намѣреній съ «заманчивостью». Во всякомъ случаѣ пьесы его — даже самыя мелкія буффонады — всегда были жизненны и затрогивали какую-либо житейскую, бытовую черту.

Наконецъ, въ своихъ обращеніяхъ къ пьесамъ иностранныхъ авторовъ Крыловъ всегда старался дать не простой переводъ, въ которомъ многое было-бы чуждо и непонятно «среднему» русскому зрителю, но передѣлку, примѣнительно къ русскимъ нравамъ и порядкамъ. Нужно, однако оговориться, что передѣлывалъ онъ преимущественно лишь такъ называемыя легкія пьесы. Пьесы-же серьезныя, извѣстныхъ авторовъ, (напримѣръ, «Честь» Зудермана), не говоря уже о пьесахъ классическихъ, В. А. Крыловъ переводилъ, не измѣняя ни ноты въ оригиналѣ и при этомъ давалъ, въ полномъ смыслѣ этого слова, переводъ художественный. Впрочемъ, такихъ чистыхъ переводовъ у него все-таки мало. И, вотъ почему:

«Люди, неимѣющіе достаточно дарованія», — объяснялъ Крыловъ свою склонность къ передѣлкамъ: — "чтобы чужую мысль, чужую сцену освѣтить колоритомъ своей національности, очень возстаютъ противъ передѣлокъ, предпочитая имъ простые переводы; это доказываетъ большое незнаніе театральнаго дѣла. Сцена — не книга, которую можно читать, останавливаясь, когда вздумаешь. Сцена — живое дѣло… Тутъ все должно быть приноровлено такъ, чтобы зритель получалъ впечатлѣніе непосредственно, чтобы, по возможности, ему не нужно было отвлекаться постороннимъ мышленіемъ. Вы говорите русскому зрителю слово «префектъ» — и зритель долженъ на нѣсколько секундъ отвлечься, чтобы сообразить дѣятельность префекта. А между тѣмъ дѣйствіе идетъ дальше, и что-нибудь утрачивается. Но вы скажете: «губернаторъ» — и дѣятельность лица ясна сразу…

Можно, конечно, спорить съ положеніями Крылова. Можно указать, что такая приспособляемость къ русскому пониманію сплошь и рядомъ должна вредить художественности пьесы. Но во всякомъ случаѣ, объясненіямъ В. А. нельзя отказать въ извѣстной философской продуманности, всецѣло вытекающей изъ его великаго знанія сцены… Къ тому-же, передѣланныя имъ пьесы всегда имѣли успѣхъ, и, стало быть, свой raison d'être… И было ихъ создано такъ много, что этотъ разрядъ произведеній Крылова тоже характеренъ для его творчества.

Такимъ образомъ, резюмируя все, только что сказанное нами, мы можемъ распредѣлить всѣ произведенія В. А. Крылова на три главныя категоріи:

Переводы классическихъ пьесъ.

Пьесы оригинальныя.

Передѣлки (и отчасти переводы) иностранныхъ, бытовыхъ — преимущественно легкихъ — пьесъ.

II.

О пьесахъ первой категоріи много говорить не приходится Переведены онѣ (особенно, «Натанъ Мудрый») прекрасными стихами — очень близко къ подлиннику — и изъ нихъ «Натанъ Мудрый» кромѣ того снабженъ хорошими комментаріями. Такъ что, если драма Лессинга сама по себѣ — классическое произведеніе, то и переводъ ея, сдѣланный В. А. Крыловымъ, слѣдуетъ считать классическимъ образцомъ русской переводной литературы.

Но во всякомъ случаѣ, эти переводы не являются характерными для творчества В. А. Крылова.

Характерными же его произведеніями должны считаться, главнымъ образомъ, его оригинальныя бытовыя пьесы. Въ нихъ наиболѣе полно развернулся его, быть можетъ, и не особенно долговѣчный и не очень яркій, но, во всякомъ случаѣ, живой и теплый талантъ.

И развернулся онъ преимущественно въ комедіяхъ, т. е. пьесахъ болѣе веселаго жанра, чѣмъ драмы. Комедія была любимѣйшей формой литературныхъ произведеній Крылова. «Мнѣ какъ-то симпатичнѣе» — говорилъ онъ: — «эта веселая форма, не оставляющая въ зрителѣ томящаго впечатлѣнія, производимаго драмой, но все-таки наводящая на мысль, что и въ смѣхѣ онъ близокъ къ плачу». «Смѣхъ — великая сила на сценѣ» — говорилъ онъ въ другомъ случаѣ: — «Смѣхъ и веселье — великіе двигатели въ театрѣ»…

Оригинальныя пьесы В. А. Крылова, въ свою очередь могутъ быть раздѣлены на два отдѣла:

Пьесы съ серьезнымъ замысломъ, съ крупною темой, съ широкимъ психологическимъ и бытовымъ захватомъ и пьесы легкаго содержанія: небольшія комедійки и даже фарсы, разработывающіе какую-нибудь мелочь общественной и семейной жизни.

Въ первую рубрику входитъ, во первыхъ, юношеское произведеніе Крылова — «Противъ теченія», а затѣмъ цѣлый рядъ драмъ и комедій, изъ которыхъ однѣ воспроизводятъ какой-либо бытъ и посвящены боевымъ вопросамъ современности, другія-же разработываютъ какую-нибудь заранѣе постановленную буржуазно-философскую тему (piéces à thèse) — таковы: драмы — «Горе-злосчастье», «Дѣло Плеянова», «Семья», «Разладъ», «Земцы», «Не ко двору» и комедіи: «Къ мировому!», «По духовному завѣщанію», «Въ духѣ времени», «Радости жизни», «Поэзія любви», «Баловень», «Городъ упраздняется», «Лѣтнія грезы», «Кому весело живется»…

О первой изъ этихъ пьесъ («Противъ теченія») мы имѣемъ мало свѣдѣній, такъ-какъ она не вошла въ собраніе сочиненій В. А. Крылова. Въ свое время эта драма имѣла крупный сценическій успѣхъ, однако не вслѣдствіе литературныхъ качествъ, которыя были очень несовершенны, но исключительно благодаря своей благородной идеѣ и эффектному мелодраматизму содержанія. Вотъ какъ отзывается о ней и характеризуетъ ее извѣстный писатель, Ор. Миллеръ:

«Первое крупное произведеніе нашего автора остается въ сторонѣ отъ сцены и не входитъ въ собраніе его сочиненій. Мы знакомы съ этимъ произведеніемъ и думаемъ, что, найдя себѣ со временемъ мѣсто въ какомъ-нибудь журналѣ, подобномъ, „Русской Старинѣ“, оно останется однимъ изъ благородныхъ литературныхъ отголосковъ той знаменательной поры 60-хъ годовъ, которая не только со своею лицевою стороною, но даже и со своей изнанкою навсегда пребудетъ великою историческою эпохою.

Произведеніе это очень молодое, несовершенное по выполненію, по самому языку, не чуждое даже мелодраматизма. Но въ немъ есть тотъ пылъ, то увлеченіе могучей струею новой жизни, которыми ознаменовались у насъ радостныя похороны крѣпостнаго права»…

Драма «Противъ теченія» имѣетъ, такимъ образомъ, самую тѣсную связь со «Столбами». И тамъ и тутъ В. А. Крыловъ отдался живому и наболѣвшему въ то время вопросу крѣпостнаго права и насилія надъ крестьянскою личностью. Драма эта, какъ мы уже знаемъ въ репертуарѣ не удержалась по причинамъ чисто внѣшнимъ и притомъ случайнымъ.

Идеи и порывы 60-хъ годовъ сказались и въ слѣдующихъ по времени пьесахъ Крылова: «Къ мировому!», «Земцы», «Не ко двору» и «Дѣло Плеянова».

«Къ мировому!» — блестящій, остроумный этюдъ нравовъ, изображающій одну изъ тѣхъ коллизій, которыя были пораждаемы столкновеніями новыхъ понятій и реформъ со старыми взглядами и порядками. Эта пьеса увѣковѣчиваетъ впечатлѣнія, испытанныя современниками отъ первыхъ шаговъ только-что введенной тогда мировой юстиціи. Цѣлый рядъ сценъ и діалоговъ рисуетъ взгляды тогдашняго общества на эту новинку нашей общественности, — и въ этомъ отношеніи комедія Крылова имѣетъ значеніе исторической иллюстраціи быта.

«Туда очень вѣжливо приглашаютъ!» — говоритъ одно изъ дѣйствующихъ лицъ о мировомъ арестномъ домѣ. — «Въ тюрьму-то?» — спрашиваетъ другое лицо. — «Что-жъ тюрьма? это какая тюрьма… Тамъ все прилично!» — «А я думалъ, васъ тамъ на цѣпи держатъ!» — "Что вы, Павелъ Ивановичъ, право-съ!… Тамъ вѣдь все для господъ, и обращеніе этакое… Съ почтеніемъ. Тамъ даже одинъ коллежскій совѣтникъ сидѣли!…

«Только, вотъ, что, Павелъ Ивановичъ, обидно»: — говоритъ, далѣе, тоже лицо: — «Когда этотъ мировой отъ какого-нибудь извозчика жалобу на чиновника, на служащаго принимаетъ… И слушаетъ — что мужика показанье, что мое — все равно… Вотъ что обидно!».

— «Нѣтъ! Это прежде господамъ все съ рукъ сходило» — отзывается о новомъ судѣ другой персонажъ комедіи: — «А теперь озорничать никому не позволено… На всѣхъ судъ есть!»…

Въ то время мировые судьи были, прямо-таки, въ модѣ. На засѣданія къ мировому публика ходила какъ на любопытное зрѣлище. Равноправіе всѣхъ — и слуги и господина — предъ судьею, справедливость приговора, невозможность богатому и вліятельному человѣку отдѣлаться отъ наказанія, и, наконецъ, гласность суда — все это казалось тогдашней публикѣ чѣмъ-то фееричнымъ и приковало къ себѣ всеобщее вниманіе. Крыловъ попалъ своей комедіей, что называется въ точку. Она явилась однимъ изъ тѣхъ, удачныхъ, по своей своевременности, литературныхъ откликовъ, которые, въ свою очередь, родятъ самый живой откликъ среди читателей и публики.

Успѣху комедіи «Къ мировому» кромѣ ея злободневнаго отклика на мировой судъ способствовало также и то, что Крыловъ коснулся въ ней еще и другихъ, не менѣе злободневныхъ вопросовъ — о женскомъ образованіи и объ отношеніяхъ родителей къ взрослымъ дѣтямъ. Съ новыми культурными взглядами «дѣтей» въ комедіи сталкиваются заскорузлые взгляды «отцовъ», поражающіе своимъ тупымъ буржуйствомъ. Взрослая дѣвушка, Лена Колечкина, хочетъ читать, учиться, развиваться, но тупой родитель третируетъ ее, какъ маленькую дѣвченку, и негодуетъ по поводу того, что молодой человѣкъ, ея родственникъ Николай Рубановъ, носитъ ей книги.

— «Благодарю покорно! — говоритъ онъ женѣ: — онъ (т. е. Рубановъ) сегодня ей далъ „Революцію“, завтра дастъ акушерство, а мы все ничего!». "Послушай ихъ, такъ они тебѣ наговорятъ про разные эти гражданскіе браки, да про назначеніе женщины… А ужъ вы меня извините, для меня правила чести прежде всего. Я не допущу, чтобы моя дочь со всякими штопаными-трепаными водилась, да отъ нихъ-бы всякому шалопутству научалась! Взгляды дѣтей однако торжествуютъ: Лена все-таки рѣшается поступить на женскіе курсы, а строгій родитель, приговоренный при всѣхъ своихъ «правилахъ чести» къ высидкѣ за приставанье на улицѣ къ порядочной дѣвушкѣ, скромно пасуетъ предъ дѣтьми и уныло отправляется въ арестный домъ… И читатель живо чувствуетъ, что вмѣстѣ съ Павломъ Ивановичемъ Колечкинымъ отправляются, по волѣ автора, въ арестный домъ и всѣ закоснѣлыя убѣжденія. И становится вполнѣ понятнымъ тотъ взрывъ общественныхъ симпатій, которымъ былъ награжденъ Крыловъ за этотъ своевременный художественный приговоръ отживающему дореформенному старью. И при всей, избалованности нынѣшняго читателя и зрителя, эта милая пьеска и теперь читается и смотрится съ огромнымъ удовольствіемъ, несмотря даже на проскальзывающую въ ней кое-гдѣ наивность и неяркость нѣкоторыхъ діалоговъ. И оцѣнивая творчество В. А. Крылова, необходимо поставить ее во главу угла: этою пьесой онъ создалъ себѣ имя и вмѣстѣ съ тѣмъ положилъ первый, самый главный камень въ фундаментъ своего художественнаго сочинительства.

Живымъ отголоскомъ судебной реформы 60-хъ годовъ является также и драма «Дѣло Плеянова». Въ ней авторъ отводитъ очень много мѣста изображенію и характеристикѣ суда присяжныхъ и заполняетъ значительную часть пьесы своеобразнымъ дидактизмомъ: поученіемъ публики на тему, что такое окружный судъ, въ чемъ его свойства и задачи?

Такъ-какъ судебные уставы 1874-го года въ то время были новинкою, и понятія и принципы новаго суда еще не всѣмъ были извѣстны и понятны, то Крыловъ въ «Дѣлѣ Плеянова» поставилъ своей задачей популяризированіе этихъ принциповъ. (Какъ увидимъ ниже, въ другой пьесѣ — «Земцы» — онъ популяризируетъ точно такимъ-же образомъ принципы земскаго самоуправленія). И надо отдать ему справедливость: на фонѣ этой, въ общемъ, довольно скучноватой и растянутой драмы онъ со знаніемъ и любовью къ дѣлу трактуетъ о судейскомъ дѣлѣ: о взаимоотношеніяхъ между обвиненіемъ и защитой, о значеніи защиты, о психологіи защиты. Онъ критикуетъ адвокатское и прокурорское судоговореніе и углубляется далѣе въ психологію присяжныхъ засѣдателей, причемъ чрезвычайно живо изображаетъ извѣстный типъ присяжнаго засѣдателя (помѣщикъ Отрубановъ), поглощеннаго «своими собственными дѣлами» и норовящаго всѣми силами улизнуть отъ исполненія своихъ обязанностей. Далѣе В. А. Крыловъ распространяется относительно оцѣнки судебныхъ доказательствъ и знакомитъ читателя съ разборомъ уликъ. И читатель (зритель) выноситъ изъ этой драмы довольно серьезное знакомство съ многими существенными чертами суда присяжныхъ…

Вмѣстѣ съ тѣмъ въ этой пьесѣ В. А. Крыловъ чрезвычайно ярко изображаетъ тотъ интересъ къ новому суду — скажемъ болѣе, то любопытство, — которымъ было тогда охвачено все общество. Многія черты «Дѣла Плеянова», въ этомъ отношеніи, впрочемъ, являются живою иллюстраціей и нынѣшняго времени: вѣдь и теперь, если судъ присяжныхъ наѣзжаетъ въ глухой провинціальный городъ, да еще по сенсаціонному процессу, то подобный выѣздъ составляетъ цѣлую эпоху въ городской жизни. Въ тѣ-же времена интересъ къ выѣзднымъ сессіямъ суда еще болѣе обострялся, городскіе обыватели еще болѣе взбудораживались, и въ счастливый городъ, гдѣ возникало такое занимательное зрѣлище, какъ уголовный судъ, дѣйствительно, съѣзжались (какъ это изображено въ пьесѣ Крылова) всѣ окрестные помѣщики, словно на ярмарку, или храмовой праздникъ.

Все это оживленіе и взбудораженіе мирной жизни маленькаго городка изображено у Крылова поистинѣ превосходно: ярко и картинно. Вся эта ярмарка празднаго любопытства къ человѣческому горю и въ тоже время серьезнаго интереса къ новому культурному учрежденію нарисована у него истинно художественными чертами. И среди многочисленныхъ живыхъ и яркихъ персонажей у него здѣсь выведенъ, едва-ли не впервые въ русской литературѣ, любопытный и еще новый тогда типъ судебной психопатки (m-lle Лущанина).

И такимъ образомъ, подобно тому, какъ въ комедіи «Къ мировому!» мы имѣемъ живую иллюстрацію тѣхъ пертурбацій, которыя внесла въ общество мировая юстиція, въ «Дѣлѣ Плеянова» мы встрѣчаемъ исторически-вѣрную картину отношенія того-же общества къ суду присяжныхъ. И какъ въ первой комедіи, такъ и здѣсь эта черта дѣлаетъ пьесу В. А. Крылова весьма цѣнною, въ качествѣ бытовой иллюстраціи одной изъ сторонъ эпохи 60-хъ годовъ.

То же самое можно сказать и о слѣдующей крупной пьесѣ В. А. Крылова «Земцы» («Змѣй Горынычъ»). Здѣсь мы находимъ столь-же яркое отраженіе другой стороны эпохи 60-хъ годовъ — изображеніе земскаго самоуправленія и отношенія къ нему современниковъ. И какъ и въ предыдущей пьесѣ, В. А. Крыловъ отдаетъ здѣсь дань необходимому для того времени дидактизму, т. е. объясняетъ, что такое земство, каково его устройство цѣли и задачи. Огромная сцена посвящена этой дидактической лекціи, — сцена, которая въ позднѣйшее время уже выкидывалась, безъ всякаго ущерба для пьесы. Въ этомъ дидактизмѣ ярко сквозитъ горячее желаніе автора популяризировать и поскорѣе провести въ жизнь тѣ идеи и принципы, которые дороги ему, какъ убѣжденному шестидесятнику.

Въ «Земцахъ» Крыловъ рисуетъ первые шаги земства въ Россіи. Авторъ вводитъ насъ въ кругъ земскихъ дѣятелей и знакомитъ насъ съ производствомъ земскихъ выборовъ, съ административными посягательствами на свободу этихъ выборовъ, съ больничнымъ дѣломъ въ земствѣ и даже съ земскими интригами (выживаніе врача). Мало того, онъ выводитъ на сцену цѣликомъ засѣданіе земскаго собранія. Это была новость, впервые выдвинутая Крыловымъ на подмостки сцены, — новость, изъ-за которой цензура долгое время не разрѣшала «Земцевъ» къ постановкѣ. Предъ зрителями воочію появлялась на сценѣ живая общественная организація — маленькое подобіе парламента, отъ котораго Россія была тогда еще такъ далека… В. А. Крыловъ схватилъ съ чрезвычайной мѣткостью и жизненностью типы земскихъ избранниковъ, ихъ языкъ, ихъ рѣчи съ общественной трибуны… Имъ было подмѣчено и вѣрно передано неумѣніе русскаго человѣка говорить въ обществѣ, и въ тоже время его охота говорить, говорить, говорить… Въ рѣчахъ Крыловскихъ земцевъ такъ и льется родное наше многословіе, водянистость, книжность, путанность… Не менѣе ярко схвачено и оттѣнено и стѣсненное положеніе гласныхъ — крестьянъ — вопросъ, не утратившій своего остраго значенія и донынѣ.

Изображая земцевъ, Крыловъ изображаетъ и общество, которое окружаетъ ихъ, или, иначе говоря, онъ рисуетъ намъ взгляды современнаго общества на земство и отношеніе общества къ этому новому для того времени учрежденію. Въ пьесѣ появляются защитники и апологеты земства (докторъ Причаловъ) и враги земства (Варенцовъ, Жаровина). Причаловъ читаетъ цѣлую лекцію объ устройствѣ земства и пользѣ его и всякими мѣрами — и словомъ и дѣломъ — доказываетъ продуктивность работы въ земствѣ… И когда Варенцовъ говоритъ ему: — «Ахъ, Глѣбъ Степановичъ, намъ-ли съ вами говорить о земствѣ? Пускай ждутъ отъ него толку неразумные гимназисты, а мы съ вами знаемъ что такое земство». — Причаловъ возражаетъ: — «О! въ этомъ отношеніи я тоже неразумный гимназистъ!» — «Нѣтъ! Вы ошибаетесь!» — говоритъ онъ далѣе: — «И одному человѣку можно много сдѣлать въ земствѣ, только-бы искренно любилъ онъ дѣло!..» Варенцовъ увѣряетъ что отъ земства никакого проку не можетъ быть, потому что въ земство идутъ лишь «промотавшійся баринъ, который ничего, кромѣ мошенничества, дѣлать не умѣетъ, купецъ — кулакъ и пройдоха, смекнувшій, что тутъ грабить ловчѣй можно; недоучившійся офицеръ, выгнанный со службы чиновникъ…» Жаровина выражается еще рѣзче: «Я всегда скажу прямо: два бѣдствія было у насъ на Руси — иго монгольское, да вотъ теперь это земство… Для чего оно заведено?.. Чтобы деньги брать съ помѣщиковъ! Только!».

Эти разговоры ярко рисуютъ ту среду, въ которой работало и развивалось молодое земство въ Россіи — и опять-таки за Крыловымъ и въ этой пьесѣ остается заслуга созданія исторически-вѣрной бытовой картины.

Середину между этими тремя «пьесами 60-хъ годовъ» и другими пьесами, не носящими отраженія эпохи великихъ реформъ, занимаетъ «Надя Муранова» («Не ко двору») — эта изящная и правдивая исторія мятущейся и дѣятельной молодой женской души. Шестидесятые годы и здѣсь проскальзываютъ довольно ярко, но ихъ отраженію отведено уже гораздо менѣе мѣста. Центральное мѣсто въ пьесѣ, кромѣ исторіи самой Нади Мурановой, занимаетъ вопросъ о женскомъ образованіи въ провинціи — вопросъ о серьезныхъ и важныхъ задачахъ, попадающихъ въ руки чванныхъ свѣтскихъ барынь и тупыхъ толстосумовъ. Колоритомъ «великой эпохи» здѣсь вѣетъ лишь отъ главной идеи пьесы — о необходимости для интеллигентнаго человѣка живой общественной дѣятельности. Дыханіе 60-хъ годовъ, впрочемъ, живо чувствуется въ центральномъ лицѣ пьесы, т. е. въ Надѣ Мурановой, въ ея дѣловитости, въ ея стремленіи къ тому, чтобы выдвинуть и индивидуализировать свою женскую личность, въ ея пробуждающемся и еще смутномъ требованіи женскаго равноправія. Все это, конечно, прямой откликъ 60-хъ годовъ съ ихъ примитивнымъ и робкимъ, но уже чувствующимся феминизмомъ. Эпоха эта, наконецъ, чувствуется въ общемъ тонѣ пьесы и въ ея настроеніи: въ томъ, что въ ней, какъ и въ предыдущихъ пьесахъ Крылова, дѣйствуютъ и живутъ не одни только «дѣйствующія лица», но громко заявляетъ о своемъ существованіи цѣлое общество. Въ этихъ пьесахъ замѣчается не только выступленіе отдѣльныхъ личностей, но и движеніе цѣлой общественной массы, которая живо ощущается за спинами отдѣльныхъ персонажей. Это уже несомнѣнное наслѣдіе эпохи 60-хъ годовъ, которые впервые выдвинули на общее лицезрѣніе не только индивидуальную личность, но и сложный индивидуумъ — общество.

Въ «Надѣ Мурановой» эта общественная масса чувствуется и въ тѣхъ сценахъ, гдѣ такъ, или иначе фигурируетъ женская гимназія (особенно, въ сценѣ засѣданія педагогическаго совѣта) и въ словахъ Нади о театрѣ и его значеніи. Кстати, эти слова являются настоящимъ credo самого В. А. Крылова — и недаромъ онъ привелъ ихъ въ одномъ изъ своихъ автографовъ.

Въ общемъ, однако, эта яркая и красивая пьеса съ хорошо очерченными типами, является уже не столько воспѣваніемъ и откликомъ «освободительной эпохи», сколько простою бытовою пьесою, пьесою характеровъ, бытовыхъ коллизій и бытовой обстановки.

Такими-же чисто-бытовыми пьесами являются комедіи «По духовному завѣщанію», «Въ духѣ времени», «Городъ упраздняется», и «Лѣтнія грезы» и драма «Горе-злосчастье». Послѣдняя пьеса, по серьезности замысла и выполненія, по обилію дѣйствующихъ лицъ и сценъ, должна быть отнесена къ тяжелой артиллеріи В. А. Крылова — къ его немногочисленнымъ драмамъ. Мѣстами она подходитъ даже къ понятію пьесы à grand spectacle — такъ напримѣръ, въ сценѣ свадебнаго бала… Въ драмѣ этой характерны не только бытъ (обстановка, обычаи, и вообще житье мелкаго канцелярскаго чиновничества и мѣщанства) но и кое-какіе взгляды этихъ людей на бюрократію. («Какъ твердь небесная звѣздами держится, такъ отечество чиновниками»… «Начальникъ глядитъ на право — и ты гляди. Начальникъ дрыгнулъ головой — и ты дрыгай…»).

Къ числу серьезныхъ оригинальныхъ пьесъ В. А. Крылова слѣдуетъ затѣмъ отнести цѣлый рядъ комедій, разработывающихъ какое-либо особое, заранѣе постановленное психологическое, или философское положеніе. По большей части, это сравнительно небольшія, изящныя пьесы, содержащія небольшой кругъ дѣйствующихъ лицъ и легко написанныя. Бытъ въ нихъ тоже воспроизводится достаточно ярко, но главную задачу этихъ pièces à thèse составляетъ все-таки не изображеніе быта… Центръ тяжести въ нихъ — опредѣленное тематическое положеніе, которое авторъ и пытается рѣшить ни своему убѣжденію и взгляду. Таковы: «Баловень», «Поэзія любви», "Кому весело живется**, «Радости жизни». Главное-же мѣсто среди нихъ занимаютъ двѣ серьезныя драмы «Разладъ» и «Семья». Въ обѣихъ этихъ пьесахъ содержится рѣзко-подчеркнутое — и чрезвычайно притомъ характерное для В. А. Крылова положеніе: «Въ единеніи — сила, въ разъединеніи — гибель».

О «Семьѣ» необходимо сказать нѣсколько словъ особо. Эта драма появилась на свѣтъ сравнительно уже поздно, въ эпоху расцвѣта таланта и славы Крылова (1-е представленіе ея готовилось къ 25-лѣтнему юбилею драматурга). И въ ней проявилось новое — неожиданное для многихъ критиковъ В. А. Крылова теченіе… «Новая нотка», какъ выразился одинъ изъ нихъ — И. Ф. Василевскій. И, вотъ, что говоритъ этотъ критикъ по поводу «Семьи».

«Я назвалъ эту нотку „новою“, потому что идеи этого порядка встрѣчаются очень рѣдко въ нашей современной драмѣ. Послѣдняя давно уже получила холодно-резонерствующій, уличающій и карающій характеръ. Огромное большинство пьесъ исключительно касается отрицательныхъ сторонъ жизненнаго склада, тѣней и пятенъ, нравственныхъ уродовъ и зашибленныхъ жертвъ. Предъ нами на сценѣ постоянно фигурируютъ всевозможныя слабости, недостатки, проступки. Изъ десяти дѣйствующихъ лицъ девять внушаютъ или полное равнодушіе, или чувство гадливости.

Г. Александровъ очень ловко подмѣтилъ этотъ недостатокъ въ общемъ направленіи нынѣшней нашей драматургіи и рѣшилъ выступить съ такой пьесой, въ которой вся интрига, все освѣщеніе, весь внѣшній интересъ и все вниманіе театра сосредоточены на драматической коллизіи изъ повседневнаго быта безусловно честныхъ, безусловно хорошихъ и безусловно порядочныхъ людей. Въ этой общей идеѣ „Семьи“ и заключается, главнымъ образомъ, я думаю, секретъ ея большаго успѣха и обаянія».

Нужно замѣтить, что эти слова (равно какъ и пьеса В. А.) были написаны еще до появленія пьесъ А. П. Чехова съ ихъ мягкими тонами и съ ихъ средою хорошихъ и порядочныхъ людей. Поэтому Крыловъ явился въ «Семьѣ» какъ-бы предтечею Чехова, и «Семья» внесла такимъ образомъ въ русскую литературу нѣчто, дѣйствительно, новое и свѣжее.

Къ числу пьесъ à thèse слѣдовало-бы причислить также и двѣ комедіи: «На хлѣбахъ изъ милости» и ,,Въ осадномъ положеніи"… Послѣдняя пьеса сверхъ того очень интересна и въ бытовомъ отношеніи (особенно, ея первый актъ, рисующій въ очень живыхъ краскахъ деревенскую помѣщичью жизнь). Но обѣ эти пьесы, при всѣхъ добрыхъ намѣреніяхъ автора, при всей жизненности и оригинальности своихъ темъ, при всей, наконецъ, своей литературности имѣютъ, къ сожалѣнію, весьма сильный наклонъ къ шаржу и буффонадѣ, и это обстоятельство затрудняетъ насъ отвести ихъ къ категоріи серьезныхъ пьесъ Крылова.

Комедіи ,,Въ осадномъ положеніи" очень посчастливилось въ смыслѣ сценическаго успѣха. Она обошла, рѣшительно, всѣ сцены въ Россіи и сдѣлалась одною изъ самыхъ заигранныхъ пьесъ. Большой публикѣ она всегда очень нравилась, благодаря своей сценичности и смѣхотворнымъ положеніямъ. Но намъ, когда мы читали, или смотрѣли на сценѣ эту комедію, всегда было немножко досадно: зачѣмъ талантливый драматургъ, именно, такъ трактовалъ великолѣпную идею пьесы (терзанія любовью)? Прекрасное по жизненности и колоритности 1-е дѣйствіе, превосходно очерченные уже съ перваго-же акта характеры значительно обезцѣниваются утрировкой и какою-то неподобающей легкомысленностью сценъ и положеній въ слѣдующихъ актахъ. Естественная завязка пьесы приводитъ къ неестественнымъ нагроможденіямъ и коллизіямъ, и культурному зрителю въ концѣ концовъ становится даже скучно. Многія сцены вызывали въ театрѣ гомерческій хохотъ, но это былъ смѣхъ болѣе мелкій и менѣе цѣнный, чѣмъ смѣхъ, вызывавшійся другими комедіями Крылова.

Въ данномъ случаѣ Крыловъ (припомнимъ его разговоръ съ Сарсэ) гораздо болѣе послужилъ принципъ «amuser», чѣмъ принципу «вести публику». Тоже самое — и притомъ еще въ большей мѣрѣ — приходится сказать и о комедіи «На хлѣбахъ изъ милости». Эта пьеса — опять — таки обладающая прекрасною буржуазно-философской темой — очень шаржирована и, къ тому-же безцвѣтна въ бытовомъ отношеніи. Крыловъ передѣлалъ ее съ французскаго въ самомъ началѣ своей карьеры — и, по его собственному признанію, учился на ней драматургической техникѣ. И, несомнѣнно, по этой причинѣ въ пьесѣ очень мало оригинальнаго: и даже языкъ ея не русскій, а «переводный съ французскаго».

Утрировка-же положеній и легкомысленность нѣкоторыхъ сценъ такова, что развитому зрителю опять-таки дѣлается скучно, а зритель-простецъ смѣется грубымъ смѣхомъ.

Мы однако отнюдь не хотимъ кинуть Крылову упрека за этотъ смѣхъ. Какъ мы уже знаемъ онъ имѣлъ весьма солидныя основанія служить принципу «amuser». Благодаря ему, онъ привлекъ въ театръ множество новыхъ зрителей, которые, иначе, могли остаться совершенно въ сторонѣ отъ какого-либо культивирующаго воздѣйствія. Для такого зрителя — неофита шаржъ и утрировка были, пожалуй, даже необходимы, чтобы «пронять» его, и чтобы онъ смогъ почуять и отыскать культурное и доброе зерно пьесы. Такимъ образомъ, мы ничуть не обвиняемъ Крылова… Мы говоримъ только (съ чисто-художественной точки зрѣнія), что жаль, что такія прекрасныя темы были разработаны примѣнительно къ низшему, а не высшему зрителю… И мы говоримъ также, что въ силу этого обстоятельства, обѣ упомянутыя пьесы (и въ особенности «На хлѣбахъ изъ милости») необходимо, по нашему мнѣнію, отнести уже къ слѣдующей категоріи пьесъ В. А. Крылова — къ числу его легкихъ комедій и буффонадъ, въ которыхъ принципъ «забавленія публики», рѣшительно, преобладаетъ…

III.

Этихъ пьесъ и пьесокъ, если къ нимъ причислить различныя передѣлки и заимствованія — великое множество. Въ ихъ число входятъ и болѣе серьезныя, 2—3 актныя пьесы и легкомысленные фарсы и водевили съ пѣніемъ. Къ нимъ-же слѣдуетъ отнести и либретто оперетокъ.

Общій характеръ пьесъ этой категоріи — то, именно, что соединяетъ веселаго, но сравнительно благовоспитаннаго «Сорванца» и «Секретное предписаніе» съ безшабашнымъ фарсомъ «Въ погоню за прекрасной Еленой» и съ либретто «Птичекъ пѣвчихъ» — заключается, какъ мы уже говорили, въ «amuser» — т. е. преобладающемъ стремленіи привлечь публику въ театръ, потѣшить ее забавными qui pro quo, остроумнымъ діалогомъ, иногда сверхъ того пѣніемъ и музыкой и заставить ее принять подъ этимъ сладкимъ соусомъ какое-нибудь маленькое поученіе. Или-же, наконецъ, просто отвлечь ее отъ другихъ, болѣе пустыхъ и некультурныхъ развлеченій.

Это одна цѣль.

Другая-же цѣль, которую Крыловъ преслѣдовалъ своими маленькими пьесами — это дать порядочный и удобный для исполненія репертуаръ мелкому (чаще всего любительскому) театру.

До В. А. Крылова мелкіе — преимущественно провинціальные театры (клубные, любительскіе), не обладающіе ни порядочной сценой, ни декораціями, ни артистическими силами, сплошь и рядомъ, не знали, что имъ ставить? Немыслимо-же было, въ самомъ дѣлѣ ставить «Грозу», или «Ревизора» любителямъ, располагающимъ жалкою сценической обстановкой и… никакими талантами.