РМ 1908 (ДО)

Эдуардъ фонъ-Гартманнъ.

Смерть, похитившая около двухъ лѣтъ тому назадъ одного изъ наиболѣе выдающихся нѣмецкихъ философовъ послѣдней трети минувшаго вѣка, побуждаетъ насъ напомнить русской публикѣ о личности и творчествѣ этого замѣчательнаго человѣка. Какъ бы мы ни относились къ метафизикѣ Гартманна и къ его этическимъ идеаламъ, мы во всякомъ случаѣ должны признать за нимъ довольно значительную, хотя и не первостепенную роль въ новѣйшей исторіи философіи. Даже у насъ въ Россіи вліяніе Гартманна отразилось на творчествѣ Вл. Соловьева и А. А. Козлова. Послѣднему принадлежитъ и сокращенный переводъ главнаго труда Гартманна — «философія Безсознательнаго». Въ чемъ же кроется причина огромнаго успѣха философіи Гартманна и ея вліянія на послѣдующую мысль? Чтобы уяснить себѣ этотъ вопросъ, обратимся къ личности и произведеніямъ покойнаго философа. Напомнивъ вкратцѣ читателю біографію Гартманна, я постараюсь въ общихъ чертахъ уяснить генезисъ его системы и важнѣйшіе пункты его метафизики, теоріи познанія и психологіи.

I.

Гартманнъ родился 23 февраля 1842 года въ Берлинѣ. Отецъ его, генералъ отъ артиллеріи, былъ чрезвычайно умнымъ и разносторонне образованнымъ человѣкомъ. Въ то же время это былъ «eine echt preussische Soldatennatur», по выраженію біографа Гартманна. Съ ранняго дѣтства маленькій Эдуардъ началъ испытывать на себѣ интеллектуальное и моральное вліяніе отца. Ему обязанъ онъ тою умственною гибкостью и тою «полиматіей», которая такъ характеристична для интеллигентнаго берлинца. Подъ его же воздѣйствіемъ у сына сложился консервативный взглядъ на политическую жизнь, которому Гартманнъ оставался вѣренъ всю свою жизнь. Быть можетъ, органическому отвращенію Гартманна къ демократизму и соціализму содѣйствовали отчасти и тѣ дѣтскія впечатлѣнія, которыя ему пришлось пережить на седьмомъ году тотчасъ послѣ поступленія въ королевскую семинарію — сцены изъ революціи 48 года. Въ школѣ Гартманнъ обнаружилъ изумительно раннее развитіе умственныхъ способностей — учился онъ блестяще. Крайне любопытно то обстоятельство, что онъ уже на 10-мъ году утратилъ наивную религіозную вѣру, и это религіозное свободомысліе и, въ частности, антипатія къ христіанству у него постоянно усиливались. Еще ранѣе 10 лѣтъ онъ смущалъ преподавателей различными казуистическими вопросами (почему не крестятъ мертворожденныхъ дѣтей? Почему животнымъ отказано въ безсмертіи души? и т. п.). Такой образъ мыслей создалъ для него довольно изолированное положеніе въ школѣ: на него всѣ косо смотрѣли, но отдавали должное его исключительнымъ способностямъ. Уже въ послѣднихъ классахъ гимназіи мальчикъ обнаружилъ способности къ музыкѣ и къ рисованію. Гартманнъ не только успѣшно учился музыкѣ и пѣнію, но пробовалъ силы и въ композиціи, сочинивъ трехактную оперу: «Звѣзда Севильи». Либретто (по Лопе де Вега) было составлено имъ же.

Въ то же время онъ читалъ беллетристику и научныя сочиненія прямо «запоемъ». Въ 1858 году по окончаніи курса Гартманнъ поступилъ, по примѣру отца, въ гвардейскій полкъ берлинской артиллеріи, предварительно проведя нѣсколько мѣсяцевъ для военной подготовки въ Шпандау. Товарищи по полку неодобрительно относились къ молодому человѣку за его «филистерство», т.-е. за наличность въ немъ духовныхъ интересовъ, недоступныхъ ихъ пониманію. Гартманнъ продолжалъ посвящать свой досугъ наукѣ, философіи и искусству, отдавая въ то же время дань и чувственнымъ наслажденіямъ. Но вскорѣ его военной каррьерѣ суждено было прерваться и прерваться навсегда. Причиною была тяжелая болѣзнь — нервное страданіе въ колѣнномъ суставѣ. Окончательно отказавшись отъ первоначальнаго призванія въ 1865 г., нѣкоторое время онъ думаетъ отдаться артистической дѣятельности — стать живописцемъ, но вскорѣ и отъ этой попытки онъ отказывается и находитъ свое истинное призваніе въ философіи. Уже съ 1858 г. Гартманнъ начинаетъ писать небольшіе философскіе этюды. Къ началу 60-хъ годовъ относится его сближеніе съ однимъ хорошо философски образованнымъ учителемъ — Лудвигомъ Гофманомъ, который познакомилъ его съ философскими воззрѣніями Гегеля, Шеллинга и Шопенгауэра. Изъ этихъ трехъ философовъ особенно сильное впечатлѣніе на Гартманна оказалъ Шопенгауэръ, который былъ для него, какъ и для Р. Вагнера, настоящимъ «Himmelsgeschenk». Тѣмъ временемъ на-ряду съ занятіями философіей Гартманнъ пробуетъ силы и на литературномъ поприщѣ, — пишетъ 2 драмы, появившіяся въ свѣтъ подъ псевдонимомъ позднѣе (въ 1871 г.). Въ этотъ же періодъ окончательно складывается его философское міросозерцаніе — въ 1867 г. онъ заканчиваетъ свой первый крупный трудъ — «философію Безсознательнаго» (1867 г.), которая и появилась въ свѣтъ въ ноябрѣ 1868 г. Успѣхъ книги превзошелъ самыя смѣлыя ожиданія. О ней очень сочувственно отозвался рядъ извѣстныхъ литературныхъ критиковъ (Морицъ Каррьеръ, Гіеронимъ "Нормъ и др.), ее стала нарасхватъ раскупать публика. «Безсознательное» сдѣлалось предметомъ модныхъ салонныхъ разговоровъ, какъ ученіе объ автоматизмѣ животныхъ дебатировалось въ XVII в. въ парижскихъ салонахъ. Въ то же время книга сдѣлалась предметомъ восторженныхъ похвалъ и ожесточенныхъ нападокъ со стороны философовъ и натуралистовъ. Представители критицизма и позитивизма, которые въ это время начинали отвоевывать себѣ господствующее положеніе, увидѣли въ Гартманнѣ врага научной философіи. Натуралисты, стоящіе на матеріалистической и механической точкѣ зрѣнія, также вооружились противъ системы мистическаго и телеологическаго характера; богословы обрушились на Гартманна за его атеизмъ и пессимизмъ. Литературная сенсація, вызванная произведеніемъ 23-лѣтняго юноши, побудила впослѣдствіи неоднократно бросать ему упрекъ въ погонѣ за рекламой («Der Reclamephilosoph», какъ выражался Дюрингъ), въ дилетантизмѣ и т. д. Особенное ожесточеніе проявлялось натуралистами, которыхъ возмущалъ девизъ новаго сочиненія — «Спекулятивные результаты, достигаемые индуктивнымъ естественно-историческимъ методомъ». Большинство изъ нападавшихъ на Гартманна естественниковъ съ Геккелемъ во главѣ были люди философски мало подготовленные, и это обстоятельство дало возможность Гартманну сыграть надъ ними злую шутку. Въ 1872 г. противъ Гартманна выступилъ анонимно сильный противникъ въ книгѣ: «Безсознательное съ точки зрѣнія физіологіи и теоріи развитія». Книга эта вызвала единодушное сочувствіе среди біологовъ, хотя авторъ былъ неизвѣстенъ. Высказали было подозрѣніе, что подъ анонимомъ скрывается Геккель, но Геккель опровергъ печатно это заявленіе въ предисловіи къ 4-му изданію «Естественной исторіи творенія». «Этотъ превосходный трудъ, — говоритъ онъ, — въ существѣ дѣла выражаетъ все, что я могъ бы сказать читателямъ моей книги, и я ограничиваюсь простымъ указаніемъ на это сочиненіе тѣмъ, кто интересуется даннымъ вопросомъ». Бѣдный Геккель! Черезъ пять лѣтъ вышло второе изданіе книги, на этотъ разъ съ именемъ автора — Эдуарда фонъ-Гартманна! Сѣти, раскинутыя лукавымъ философомъ, оставались незалѣченными все это время, и Гартманнъ въ 260 примѣчаніяхъ опровергаетъ здѣсь шагъ за шагомъ тѣ возраженія, которыя ранѣе онъ самъ себѣ сдѣлалъ. Въ 1871 г. Гартманнъ женился на Агнесѣ Таубертъ, которая принимала живѣйшее активное участіе въ литературной борьбѣ мужа съ философами, естественниками и духовенствомъ. Послѣднее особенно ополчилось противъ Гартманна въ 1874 г., когда появилось его сочиненіе: «Саморазложеніе христіанства и религія будущаго», задѣвшее съ одинаковой силой и католиковъ, и протестантовъ. Потерявъ въ 1876 г. Жену, Гартманнъ снова женился въ 1878 г. Приблизительно съ этого времени его литературная дѣятельность утрачиваетъ тотъ рѣзко полемическій характеръ, какой она имѣла до этого времени, и пріобрѣтаетъ оттѣнокъ спокойной апологіи «философіи Безсознательнаго» и приложенія ея началъ къ самымъ разнообразнымъ областямъ. Творчество его или, лучше сказать, литературно-философская работа не прекращается почти до самой смерти. Сочиненія его представляютъ какъ рядъ строго методическихъ изслѣдованій (по логикѣ, теоріи познанія, психологіи, натурфилософіи, этикѣ, эстетикѣ, соціологіи исторіи философіи и философіи религіи), такъ и безчисленное множество статей, замѣтокъ, памфлетовъ по поводу той или другой злобы дня. Около четверти вѣка проводитъ онъ въ непрерывной умственной работѣ въ кругу своей семьи въ комфортабельной обстановкѣ, въ нѣсколькихъ минутахъ ѣзды отъ Берлина, но все же въ сторонѣ отъ шума и сутолоки столичной жизни.

II.

При уясненіи происхожденія какой-нибудь философской системы приходится считаться съ индивидуальностью ея творца, съ вліяніями на него предшествующихъ философскихъ ученій и, наконецъ, съ особенностями соціальной среды, къ которой принадлежалъ данный мыслитель. Что касается перваго пункта, т.-е. индивидуальныхъ особенностей философа, то нужно замѣтить, что нерѣдко въ указаніи такихъ особенностей видятъ объясненіе происхожденія даннаго философскаго ученія, между тѣмъ какъ само по себѣ подобное указаніе ровно ничего не объясняетъ. Смѣшно читать заявленія нѣкоторыхъ психіатровъ о томъ, что причиною пессимизма Шопенгауэра было наслѣдственное предрасположеніе къ меланхоліи, потому что это обстоятельство на самомъ дѣлѣ могло быть лишь поводомъ къ тому, чтобы въ головѣ Шопенгауэра могла при извѣстныхъ условіяхъ общаго сверхъиндивидуальнаго характера сложиться пессимистическая точка зрѣнія на міръ. Когда появилась «философія Безсознательнаго» Гартманна, то нѣкоторые критики глубокомысленно ставили въ связь новое пессимистическое ученіе съ поврежденіемъ колѣнной чашки у Гартманна, повлекшимъ за собою неудачу въ военной карьерѣ. На самомъ дѣлѣ въ личности Гартманна слѣдуетъ искать другихъ, болѣе глубокихъ поводовъ къ возникновенію его философскаго міровоззрѣнія. Въ приведенной біографіи Гартманна прежде всего бросается въ глаза необыкновенное раннее умственное развитіе; подобно Лейбницу, Шеллингу, Вл. Соловьеву, Гартманнъ былъ «Ingenium praecox». По раннее развитіе Гартманна имѣетъ при этомъ ту особенность, что интересы интеллектуальные и эстетическіе у него вездѣ заслоняютъ этическую основу жизни. Внѣ сферы узкаго круга семейныхъ интересовъ жизнь Гартманна не даетъ ни малѣйшихъ указаній на способность Гартманна къ моральному энтузіазму. 23-лѣтній авторъ «философіи Безсознательнаго» смотритъ уже на жизнь человѣческую, на героическія усилія великихъ благодѣтелей человѣчества, религіозныхъ реформаторовъ и политическихъ героевъ, какъ извѣрившійся въ жизнь, пресыщенный жизнію старикъ.

Богаты мы, едва отъ колыбели,

Ошибками отцовъ и позднимъ ихъ умомъ,

И жизнь ужъ насъ томитъ, какъ праздный путь безъ цѣли.

Какъ пиръ на праздникѣ чужомъ.

Было бы однако величайшимъ заблужденіемъ представлять себѣ Гартманна какимъ-то физическимъ декадентомъ; Гартманнъ не «тощій плодъ, до времени дозрѣлый», но крѣпкій, физически здоровый человѣкъ. Достаточно взглянуть на его портретъ, чтобы убѣдиться въ этомъ: мужественное лицо съ необыкновенно умными выразительными глазами и большой окладистой бородой напоминаетъ обличье сказочныхъ нѣмецкихъ королей. Но и въ здоровомъ тѣлѣ можетъ быть душа съ одностороннимъ складомъ: аморализмъ лежитъ въ натурѣ Гартманна. Правда, Гартманнъ создаетъ и впослѣдствіи цѣлую систему морали и хочетъ реформировать религію, но то, что составляетъ ядро этой новой морали и новой религіи — полное невѣріе въ окончательное торжество добра — какъ разъ и обнаруживаетъ природный недостатокъ въ духовной структурѣ Гартманна. Система Гартманна — характернѣйшій продуктъ столичной жизни, гдѣ рано развивается скептицизмъ по отношенію къ людямъ, и гдѣ, съ другой стороны, преждевременно вырабатывается то taedium vitae, за которымъ скрывается невѣріе въ смыслъ жизни. Но Гартманнъ вовсе не аффективная натура. Его пессимизмъ не негодующій пессимизмъ Байрона (Entriistungspessimismus), не патетическая повѣсть о страданіяхъ человѣчества, какую намъ разсказалъ въ своей системѣ Шопенгауэръ, и не громкій крикъ отчаянія передъ ужасами бытія, какъ у Банзена. Для Гартманна пессимизмъ — эффектная и въ то же время отвѣчающая его внутреннему настроенію литературная тема.

Въ Гартманнѣ съ юности была сильна публицистическая жилка: онъ обладалъ необыкновенной чуткостью ко всему современному, и эта черта проходитъ черезъ все его творчество. Успѣхи естествознанія, новокантіанства, отношеніе Бисмарка къ католической церкви, ростъ соціалъ-демократіи, увлеченіе спиритизмомъ, союзъ Германіи съ Австріей противъ Россіи, школьныя реформы — всевозможныя злобы дня находятъ себѣ отголосокъ въ трудахъ Гартманна, и всегда онъ умѣетъ возбудить интересъ, споръ, заставить о себѣ говорить. Пессимизмъ Гартманна затронулъ самыя живыя струны въ душѣ многихъ его современниковъ, ибо философія безсознательнаго есть безсознательная философія усталой души современнаго интеллигента, въ которомъ угасла живая вѣра въ моральный смыслъ бытія. Въ своемъ пессимизмѣ Гартманнъ искрененъ, такъ же какъ онъ искрененъ и въ томъ увлеченіи интеллектуальнымъ спортомъ, какимъ является для него метафизическое творчество. Какъ уже было замѣчено, у Гартманна отъ природы были налицо артистическія наклонности, тѣмъ не менѣе онъ никогда не былъ истиннымъ поэтомъ, какъ Ницше или Вл. Соловьевъ. Этому мѣшалъ аналитическій складъ его ума: въ результатѣ онъ былъ слишкомъ большимъ фантастомъ въ своемъ творчествѣ для чисто-научной разработки философскихъ проблемъ и слишкомъ большимъ педантомъ, чтобы создавать философскія поэмы. Невольно вспоминаются по этому поводу стихи Грилльпарцера, «Genealogisch»:

Der Pedantismus und die Phantasie

Vergingen sich, ich weiss nicht, wie

Und zeugten Mischlingskinder, die

Als Pflanzer sie nach Deutschland sandten,

Die sonst im Weltall unbekannten

Phantastischen Pedanten.

Въ творчествѣ Гартманна, строго говоря, нѣтъ эпохъ, стадій развитія: онъ не проходилъ нѣсколько ступеней въ творчествѣ, какъ Кантъ, Фихте или Шеллингъ. Какъ взлетѣвшая мгновенно вверхъ ракета, онъ при первомъ же дебютѣ поднялся на высшую точку своего развитія. Всѣ послѣдующія сочиненія Гартманна представляютъ или апологію «философіи Безсознательнаго», или историко-критическія изслѣдованія съ точки зрѣнія этого труда.

Изъ вліяній предшествующихъ системъ на Гартманна нужно прежде всего поставить вліяніе Шопенгауэра и Шеллинга, затѣмъ вліяніе Гегеля. Первому Гартманнъ обязанъ чрезвычайно многимъ. Безсознательное, міровая Воля, ступени ея индивидуаціи, ученіе объ инстинктахъ, о половомъ влеченіи, объ интуитивномъ мышленіи, о мистическомъ чувствѣ сліянія съ абсолютнымъ, обоснованіе пессимизма (отрицательный характеръ блага, даруемаго молодостью, здоровьемъ и свободой), увлеченіе буддизмомъ, политическій консерватизмъ, вытекающій изъ пессимистическихъ основаній — все это близко напоминаетъ Шопенгауэра. Но въ другихъ пунктахъ Гартманнъ расходится съ Шопенгауэромъ. По Шопенгауэру, міровою сущностью является безсознательная Воля — но не представленіе, — безсознательному представленію Шопенгауэръ, отводитъ второстепенное мѣсто въ своей системѣ. По Гартманну міровою сущностью является Все-единое Безсознательное, которое сочетаетъ въ себѣ безсознательную Волю Шопенгауэра и Безсознательную Идею Гегеля. Шопенгауэръ нарушаетъ свой онтологическій монизмъ введеніемъ въ міровую Волю множественности «умопостигаемыхъ характеровъ»; Безсознательное Гартманна совершенно исключаетъ какой бы то ни было оттѣнокъ плюрализма. Шопенгауэръ трансцендентальный идеалистъ, Гартманнъ — трансцендентальный реалистъ. Въ этомъ послѣднемъ обстоятельствѣ, какъ и въ стремленіи обосновывать спекулятивные результаты на данныхъ индуктивнаго естественно-историческаго изслѣдованія, нужно видѣть дань увлеченію естествознаніемъ въ 60-хъ годахъ. Шопенгауэръ — проповѣдникъ этики состраданія, Гартманнъ — отвергаетъ ее и проповѣдуетъ строго ригористическую мораль. Шопенгауэръ антиисториченъ, Гартманнъ, по примѣру Гегеля, придаетъ большое значеніе историческому процессу. Шопенгауэръ — пессимистъ, Гартманнъ тоже пессимистъ, но онъ пытается сочетать этотъ пессимизмъ, основанный на эвдемонологическомъ подсчетѣ наслажденій и страданій, съ телеолого-эволюціоннымъ оптимизмомъ, согласно которому этотъ міръ, несмотря на полную невозможность прогресса, все же идетъ наикратчайшимъ и разумнѣйшимъ путемъ къ самоуничтоженію. У Шеллинга Гартманнъ заимствовалъ мысль о синтезѣ въ Безсознательномъ Воли и Идеи.

Что касается вопроса о вліяніи соціальныхъ условій на возникновеніе системы Гартманна, то этого вопроса я не буду здѣсь разбирать. Дѣло въ томъ, что соціальныя условія возникновенія каждой философской системы настолько сложны, что «множественность причинъ» и необходимость прибѣгать къ предположеніямъ для выдѣленія истинной причины, а также близость къ намъ этой эпохи требуютъ особенной осторожности въ выводахъ. По этому поводу есть весьма интересное мѣсто въ одномъ письмѣ Шопенгауэра къ Фрауэнштедту (15 іюля 1855 г.). Шопенгауэръ замѣчаетъ здѣсь, что Куно Фишеръ въ томѣ своей исторіи философіи, посвященномъ Лейбницу, противопоставляетъ франкфуртскаго отшельника автору"Теодицеи": «Лейбницъ жилъ въ эпоху, полную надеждъ, а я — въ безнадежное, несчастное время! Ergo, если бы я жилъ въ 1700 году, то я былъ бы прилизаннымъ оптимистомъ Лейбницемъ! Такъ извращаетъ гегелевщина! А вѣдь мой пессимизмъ сложился какъ разъ въ 1814—1818 годахъ (тогда уже онъ полностью завершился) — въ богатѣйшую надеждами эпоху освободительнаго движенія въ Германіи!». Лучшимъ образчикомъ нелѣпостей, до которыхъ можно договориться при попыткахъ «соціальнаго» объясненія происхожденія пессимизма, можетъ служить замѣчаніе Каро по поводу Гартманновскаго пессимизма, что это «la philosophie la plus naturelle des peuples qui ne boivent que de la bière».

III.

Въ шестидесятыхъ годахъ минувшаго столѣтія возникъ, какъ извѣстно, тотъ поворотъ мысли отъ метафизики въ сторону критической философіи, который связанъ въ исторіи новѣйшей философіи съ именами Либманна и Ланге, позднѣе Когена, Риля и другихъ. Особенно видную историческую роль въ этомъ движеніи сыгралъ авторъ «Исторіи матеріализма», положившій начало до сихъ поръ продолжающемуся общенію философовъ и патуралистовъ на почвѣ теоріи познанія (Гельмгольцъ, Цоллнеръ, позднѣе Махъ, Оствальдъ), — Фр. Альб. Ланге. Ланге былъ наиболѣе яркимъ выразителемъ антиметафизическаго направленія въ философіи. Онъ относился съ интересомъ и вниманіемъ къ метафизическому творчеству, но видѣлъ въ немъ лишь поэтическую иллюзію, «насъ возвышающій обманъ», Begriffsdichtung. Гартманнъ съ первыхъ же шаговъ своей философской дѣятельности выступилъ горячимъ защитникомъ метафизики, какъ строго доказательной науки, правда, не въ смыслѣ установки ряда апріорныхъ абсолютно достовѣрныхъ истинъ, но въ смыслѣ построенія индуктивнымъ путемъ болѣе или менѣе вѣроятнаго представленія объ абсолютной сущности и цѣли бытія. Безъ метафизическаго познанія не можетъ быть вообще никакого познанія. «Erhenntnissfheorie», которая отвергаетъ возможность всякой научной метафизики, есть въ сущности «Ignoranztheorie», да притомъ еще половинчатая, вѣчно колеблющаяся между абсолютнымъ нигилизмомъ и «подспудной» метафизикой, допускаемой втихомолку. Трактовать же метафизику какъ «поэзію понятій» — прямо смѣшно. «Познакомившись впервые съ этой теоріей въ томъ видѣ, какъ она развита въ „Исторіи матеріализма“ Ланге, я разразился невольно самымъ чистосердечнымъ веселымъ смѣхомъ при мысли о томъ явномъ комизмѣ, который заключается въ нагроможденныхъ здѣсь нелѣпостяхъ. Невинность этого смѣха нисколько не была омрачена мыслью о томъ, что такая безсмыслица можетъ найти себѣ почитателей, даже послѣдователей и защитниковъ. Этотъ достойный сумасшедшаго дома вывертъ изъ затруднительнаго положенія, использованный почтеннымъ человѣкомъ, который вздумалъ усомниться въ возможности философіи, какъ науки, я счелъ за курьезный unicum, который, какъ таковой, является совершенно безвреднымъ. Однако я недостаточно оцѣнилъ заразительность безумія, которое при благопріятныхъ обстоятельствахъ легко можетъ принять эпидемическій характеръ. А между тѣмъ эти благопріятныя обстоятельства какъ разъ оказались налицо, въ видѣ распространенія новокантіанства, съ одной стороны, и преобладанія блазированнаго скептическаго настроенія въ нашей учащейся молодежи — съ другой». На самомъ дѣлѣ метафизическая потребность, въ самомъ серьезномъ смыслѣ этого слова, неискоренима въ человѣчествѣ. На это имѣются двѣ причины. Во-первыхъ, человѣчество всегда будетъ искать отвѣта на вопросъ, что такое сущность міра, каковы основные элементы бытія — «die letzten Dinge». Во-вторыхъ, человѣчество всегда будетъ обсуждать вопросъ о смыслѣ, о цѣли бытія. На эти вопросы и даетъ отвѣты научная метафизика. Часто говорятъ, что Кантъ ниспровергъ метафизику, показалъ полную невозможность для метафизики претендовать названіе науки. Это — совершенно вѣрная мысль, но только надо помнить, что здѣсь рѣчь идетъ о догматической метафизикѣ, конструирующей апріорнымъ путемъ ученіе о бытіи. Такая умозрительная метафизика, претендующая на абсолютную аподиктическую достовѣрность, дѣйствительно, послѣ Канта сдѣлалась совершенно невозможной, и въ этомъ великая историческая заслуга Канта. Но Кантъ своей критикою познавательной дѣятельности человѣка отнюдь не упразднилъ возможности индуктивной метафизики, въ которой мы, путемъ изученія данныхъ опыта, постепенно восходимъ къ тѣмъ реальностямъ, которыя составляютъ трансцендентную основу опыта. Изъ послѣдняго мы можемъ почерпнуть указанія на то, какъ мы должны мыслить объ этой основѣ всѣхъ данныхъ опыта; наши выводы, такимъ образомъ, будутъ спекулятивными результатами длиннаго ряда индуктивныхъ изслѣдованій и, какъ таковые, конечно, могутъ претендовать, какъ и всякое эмпирическое обобщеніе, лишь на большую или меньшую (хотя бы и очень высокую) вѣроятность. — Исходя изъ такихъ общихъ соображеній, Гартманнъ приступаетъ къ своей задачѣ, отправляясь отъ опредѣленныхъ, вполнѣ конкретныхъ данныхъ опыта, и весь первый томъ его «философіи Безсознательнаго» есть непрерывный ἂνω ὁδός, восхожденіе отъ разрозненныхъ фактовъ къ установкѣ основного метафизическаго начала. Вторая часть представляетъ обратный ходъ мыслей, κάτω ὁδός — мы имѣемъ здѣсь дѣло съ логической экспликаціей отъ вѣка заложенныхъ въ міровомъ началѣ потенцій, съ депотенцированіемъ мірового начала въ многообразную систему индивидуальностей, образующихъ мертвую и живую природу.

Въ шестидесятыхъ годахъ всеобщее вниманіе натуралистовъ было привлечено теоріей развитія. «Происхожденіе видовъ» появилось въ 1859 году, нѣсколько ранѣе идея эволюціи была уже развита Спенсеромъ, и весь научный міръ живо обсуждалъ значеніе этой теоріи. Сторонники механическаго истолкованія явленій жизни, антителеологи, особенно горячо ухватились за ученіе Дарвина, открывъ въ немъ заманчивыя перспективы для объясненія цѣлесообразныхъ явленій природы изъ слѣпой, случайной игры механическихъ силъ. Противники этого взгляда, креаціонисты, настаивали на необходимости при объясненіи цѣлесообразныхъ явленій допускать на-ряду съ механическими силами участіе въ міровомъ процессѣ сознательнаго разумнаго начала, провидѣнія, личнаго Бога, который невидимо руководитъ ходомъ мірового процесса и мудро направляетъ эволюцію живого міра въ сторону наибольшаго совершенствованія. Гартманнъ принялъ за отправной пунктъ своей метафизики именно фактъ изумительной цѣлесообразности, и морфологической, и функціональной, живыхъ организмовъ.

Первое, на чемъ онъ останавливаетъ вниманіе своихъ читателей, это — существованіе у животныхъ и человѣка поразительныхъ инстинктовъ. Инстинктъ есть цѣлесообразное дѣйствіе, выполняемое безъ сознанія той цѣли, къ которой оно ведетъ. Такія дѣйствія совершенно необъяснимы, какъ результатъ механической дѣятельности организма. При одинаковости тѣлесной организаціи у животныхъ наблюдается различіе въ проявленіяхъ инстинктивной дѣятельности: у пауковъ при одинаковой организаціи ткацкаго аппарата наблюдаются различныя формы паутины. Съ другой стороны, у животныхъ, различно организованныхъ, наблюдаются одинаковыя инстинктивныя проявленія, — напримѣръ, на деревьяхъ живутъ птицы съ лапками, приспособленными для лазанія и съ неприспособленными, обезьяны съ цѣпкими хвостами и обезьяны другой породы. Если бы инстинкты были результатомъ простой тѣлесной организаціи, то ихъ дѣятельность была бы слѣпой и неизмѣнной, но они нуждаются въ опредѣленныхъ мотивахъ для своего проявленія и измѣняются въ зависимости отъ обстоятельствъ. Еще менѣе можно предположить, что цѣлесообразность инстинктовъ зависитъ отъ сознательной дѣятельности животнаго. Личинка жука-рогача образуетъ для себя помѣщеніе вдвое длиннѣе собственнаго тѣла, когда формируется самецъ, у котораго будутъ рога, и ея помѣщеніе не превышаетъ длины тѣла при образованіи безрогой самки. Едва ли кому-нибудь придетъ въ голову видѣть здѣсь сознательное предвидѣніе самого животнаго. Столь же невѣроятнымъ было бы предположеніе участія въ этихъ изумительныхъ явленіяхъ личнаго сознательнаго начала — провидѣнія. Единственно, что здѣсь приходится допустить, это — проявленіе Безсознательнаго Разума и Безсознательной Воли.

То же изумительное ясновидѣніе Безсознательнаго проявляется и въ цѣлебной силѣ природы — vis medicatrix naturae. Со временъ Парацельса медицина уже хорошо знаетъ, что ея роль сводится лишь къ направленію и регулированію этого инстинкта. Болѣзнь есть органическая анархія, которая устраняется Безсознательнымъ, вносящимъ порядокъ въ разстроенное тѣло. Если отрѣзать отъ червя головной конецъ, то онъ будетъ возстановленъ Безсознательнымъ, и наблюдается такое же возстановленіе отрѣзаннаго хвоста.

Не менѣе поразительны проявленія Безсознательнаго въ психической области. Половое влеченіе, представляющее въ своей стихійности столько загадочнаго, «мистическаго», есть тоже, какъ уже указывалъ Шопенгауэръ, проявленіе Безсознательнаго. Ни обаяніемъ красоты, ни притягательностью чувственности еще нельзя объяснить природы любви: конечно, «мнимая любовь безъ чувственности есть лишь безплотный и безкровный призракъ искомой души, но, съ другой стороны, голая чувственность есть лишь трупъ рожденной изъ пѣны богини». Моральныя качества людей играютъ въ половой любви лишь совершенно побочную роль — это нѣчто иное, нежели любовь, хотя и находящееся рядомъ съ нею. Любовь, по Гартманну, какъ и по Шопенгауэру, есть иллюзія, «военная хитрость», къ которой прибѣгаетъ Безсознательное для продолженія родовой жизни. Эстетическое творчество предполагаетъ постоянное закулисное участіе Безсознательнаго. Правда, разсудочный элементъ участвуетъ въ творчествѣ, но лишь косвеннымъ образомъ: 1) въ развитіи и упражненіи артистическихъ способностей, въ технической выучкѣ и подготовкѣ; 2) въ разработкѣ частныхъ концепцій, входящихъ въ общій сложный художественный планъ; 3) во вліяніи усилій воли, сопровождающихъ отдѣльные эпизоды творчества. Но по существу своему творчество безсознательно. Всѣ художники отмѣчали независимость отъ ихъ воли и сознанія продуктовъ ихъ творчества. Эти продукты какъ бы «сваливаются съ неба». Въ древности поэты приписывали ихъ музѣ, Божеству. Поэтъ лишь зарегистровываетъ, закрѣпляетъ post factum въ художественныхъ формахъ то, что внезапно всплыло въ готовомъ видѣ изъ глубинъ Безсознательнаго. «.Самъ не знаю, что буду пѣть, но только пѣсня зрѣетъ!» Вотъ почему разсудочность можетъ наносить ущербъ творчеству или быть показателемъ недостаточной силы послѣдняго. Такой недостатокъ Гартманнъ усматриваетъ у Р. Вагнера именно въ его методическомъ пользованіи лейтмотивами.

Въ области мышленіямъ Безсознательнаго не менѣе значительна. Мышленіе наше не совершается непрерывно сознательнымъ дискурсивнымъ путемъ — въ немъ часто участвуетъ мгновенное интуитивное схватываніе конечнаго вывода помимо всѣхъ промежуточныхъ звеньевъ. Это часто наблюдается въ математическомъ познаніи: даровитые математики нерѣдко сразу постигаютъ истину извѣстнаго положенія, минуя длинную цѣпь посредствующихъ доказательствъ: «У математиковъ встрѣчается способность дѣлать интуитивные прыжки въ стройной цѣпи умозаключеній и выпускать нѣкоторое количество ея членовъ, такъ что изъ посылокъ перваго умозаключенія тотчасъ въ сознаніе вскакиваетъ умозаключеніе, которое должно бы слѣдовать третьимъ или пятымъ». Изъ этого Гартманнъ выводитъ, что «въ дедуктивномъ методѣ сознательная логика, какъ бы хромая, ковыляетъ на деревяшкѣ, тогда какъ логическая интуиція летаетъ на началѣ Безсознательнаго, которое въ одно мгновеніе скачетъ отъ земли до неба». Гартманнъ одобряетъ ту высокую оцѣнку интуитивнаго мышленія въ геометріи, какую даетъ Шопенгауэръ. Наличность активности Безсознательнаго въ мышленіи обнаруживается и въ развитіи языковъ, которые возникаютъ не изъ преднамѣреннаго договора между людьми, но путемъ безсознательнаго, сверхличнаго и, однако, въ высокой степени закономѣрнаго процесса. Ниже мы увидимъ, что всѣ основные процессы познанія тѣснѣйшимъ образомъ сплетены со сверхличными, безсознательными функціями.

Мистика, играющая такую выдающуюся роль въ жизни человѣчества, можетъ служить послѣднимъ примѣромъ активности въ насъ Безсознательнаго. То, что мистики всѣхъ временъ и народовъ называли «единеніемъ съ Богомъ», «сліяніемъ съ Богомъ», это чувство непосредственнаго единства съ внѣвременнымъ и внѣпространственнымъ Абсолютомъ и есть непосредственное постиженіе единой міровой сущности — Безсознательнаго. Телепатическія явленія — воздѣйствіе одного сознанія на другое на разстояніи, а также пророческое вѣщее предвосхищеніе будущихъ событій также есть проявленіе Безсознательнаго разума. Эти послѣдніе факты, реальности которыхъ Гартманнъ не оспариваетъ, служатъ лишнимъ доказательствомъ тому, что Безсознательный разумъ есть единая сверхнременная и сверхиространственная міровая сущность. «Въ абсолютномъ всевѣдѣніи абсолютнаго Духа нити всѣхъ причинныхъ рядовъ идеально сливаются въ одную общую интуицію — вотъ почему для него мнимо случайное въ будущихъ событіяхъ заранѣе предопредѣлено.

Всевѣдѣніе Абсолютнаго Духа въ настоящемъ состояніи міра implicite охватываетъ и все прошлое, и все будущее, поэтому индивидуумъ при интенсивномъ волевомъ интересѣ можетъ безсознательно извлечь изъ безсознательнаго знанія Абсолютнаго Духа подробности будущихъ событій и подробности событій, протекающихъ въ настоящемъ, но на далекомъ отъ него разстояніи.

IV.

Установивъ „индуктивнымъ“ путемъ реальность единаго, внѣвременнаго и внѣпространственнаго, неутомимаго и всевѣдущаго Безсознательнаго, Гартманнъ во второй части своего труда переходитъ къ метафизическому анализу этого понятія и къ разъясненію взаимоотношеній между сущностью міра и ея проявленіемъ во множественности индивидуумовъ, образующихъ пространственно-временный міръ — природу. Сущность міра, т.-е. Безсознательное — едино, но, такъ сказать, двусторонне — оно есть Безсознательная воля, съ одной стороны, и безсознательное Представленіе — съ другой. Слѣдовательно, метафизика Гартманна одновременно Панлогизмъ, и Пантелизмъ.

Das Etwas ist — это зависитъ отъ Представленія, da Etwas ist — это зависитъ отъ воли. Какъ возникъ міръ? почему Безсознательное конкретизировалось въ пространственно-временной множественности? откуда взялось сознаніе? — вотъ вопросы, отвѣтъ на которые Гартманпъ даетъ въ описаніи „экспликаціи отъ вѣка заложенныхъ въ міровомъ началѣ возможностей“. Эту экспликацію надо понимать не какъ реальный, протекающій во времени процессъ, а какъ „главные моменты эвентуальнаго логическаго развитія“. При этомъ и подобное объясненіе имѣетъ скорѣе фигуральный, чѣмъ буквальный смыслъ, подобно тому какъ твореніе міра и Времени Деміургомъ въ Платоновскомъ Тимеѣ или возникновеніе движенія изъ неподвижнаго бытія у Дюринга. Удивляться этому нечего — вѣдь Безсознательное и Сверхсознательное лежитъ выше противоположности субъекта и объекта, духа и матеріи, оно, слѣдовательно, не можетъ быть постигнуто нами вполнѣ — мы никогда не уразумѣемъ, какъ произошло распаденіе на субъектъ и объектъ и какъ возникла природа и сознаніе. Фигурально же происхожденіе міра есть эмансипація представленія отъ коснаго оцѣпенѣнія Воли: представленіе оторвалось, отпало отъ Воли — какъ лучъ, пропущенный сквозь призму. Всеединое распалось на пространственно-временное множество индивидуумовъ.

Что же такое, съ этой точки зрѣнія, Время, пространство, матерія и сознаніе? Само Безсознательное внѣвременно, но міръ съ множественностью индивидуумовъ, съ бываніемъ, короче — міровой процессъ имѣлъ начало во времени и будетъ имѣть конецъ. Отпаденіе Представленія отъ Воли есть космическій Грѣхъ — грѣхопаденіе, и развившееся сознаніе, высшая форма индивидуаціи — человѣчество мало-по-малу придетъ къ отреченію отъ бытія и возвратится добровольно въ Единое лоно Безсознательнаго; тогда время окончится — „времени больше не будетъ“. Что жизнь будетъ имѣть конецъ — это подтверждается и данными точныхъ наукъ, въ частности вторымъ принципомъ термодинамики — принципомъ деградаціи энергіи, согласно которому всѣ формы энергіи мало-по-малу перейдутъ въ теплоту, что исключаетъ возможность жизни.

По этому поводу могутъ возникнуть два вопроса: 1) Чѣмъ можемъ мы поручиться, что отпаденіе Представленія отъ Воли не повторится снова, и тогда самоуничтоженіе человѣчества и за нимъ и остальной природы было бы безцѣльнымъ, ибо никакого Искупленія — возвращенія Представленія въ лоно Воли не воспослѣдуетъ? На это Гартманнъ отвѣчаетъ слѣдующее. Вѣроятность, что міровой процессъ не повторится, вообще говоря, = , но если онъ уже повторялся, скажемъ, и разъ, то вѣроятность, что онъ не повторится = п. 2) На вопросъ, какимъ образомъ добровольное самоуничтоженіе человѣчества повлечетъ за собою уничтоженіе остальныхъ индивидуумовъ природы — животныхъ, растеній и атомовъ, — Гартманнъ отвѣчаетъ: проявленіе воли къ уничтоженію въ 2 милліонахъ человѣческихъ головъ превышаетъ сумму воленій всѣхъ остальныхъ существъ этой планетной системы и другихъ. Какъ только исчезнутъ индивидуумы, такъ тотчасъ же прекратится и время, являющееся простымъ medium individuationis.

Такое же medium individuationis и пространство. Пространство не есть абсолютная реальность — vacuum древнихъ атомистовъ есть простая фикція. Пространство есть сфера проявленія активности индивидуумовъ — арена дѣйствія силъ. Поэтому пространство допустимо, лишь какъ сфера, заполненная дѣятельностью силы — активность индивидуумовъ (атомовъ, какъ мы сейчасъ увидимъ) творитъ пространство. Внѣ реальнаго бытія нѣтъ и пространства, а такъ какъ реальное бытіе индивидуумовъ ограничено, то и реальное пространство ограничено. Пространство кажется безграничнымъ для нашего сознанія, ибо для мысли всегда остается возможность дальнѣйшаго прогресса отъ послѣдней полагаемой границы далѣе in indefinitum, но фактически, какой смыслъ можетъ имѣть vacuum exlramundatum, окружающее міръ? Это простая иллюзія воображенія! Не слѣдуетъ смѣшивать потенціальную безконечность времени и пространства, какъ простой продуктъ абстракціи, съ реальной безконечностью: послѣднее есть безсмыслица: въ реальномъ не можетъ быть законченной безконечности, и потому пространство, время я энергія — конечны. Съ этой точки зрѣнія космологическія антиноміи Канта утрачиваютъ всякій смыслъ.

Какъ уже сказано, число индивидуумовъ, образующихъ міръ, конечно, ограничено. Но что такое индивидуумъ? Индивидуумъ есть единство пространственное и временное, единство внутренней причины, цѣли я взаимодѣйствія частей. Есть въ природѣ нѣсколько ступеней индивидуаціи — а именно атомы вѣсомые и эѳирные, затѣмъ растенія, животныя и въ томъ числѣ люди. Химическіе элементы современной химіи еще не суть атомы, въ строгомъ смыслѣ этого слова — они разнятся по своему атомному вѣсу и, вѣроятно, состоятъ изъ первоэлементовъ (Uratome) одинаковаго вѣса, но въ разномъ количествѣ и въ разной группировкѣ. Такимъ образомъ Гартманнъ склоняется къ предположенію Проута о существованіи протила (πρώτη ὄλη) въ противоположность Дюрингу, который, по слѣдамъ Менделѣева, считаетъ элементы современной химіи первичными индивидуумами въ природѣ. На-ряду съ тѣлесными атомами Гартманнъ предполагаетъ существованіе эѳирныхъ атомовъ. Тѣлесные атомы тяготѣютъ другъ къ другу обратно пропорціонально квадрату разстояній. Эѳирные атомы отталкиваются другъ отъ друга и притомъ обратно пропорціонально какой-нибудь высшей степени (по крайней мѣрѣ кубу) разстоянія. Тѣлесный и эѳирный атомы на молекулярномъ разстояніи, вѣроятно, отталкиваются, на болѣе значительномъ разстояніи, вѣроятно, притягиваются. Матерія, если подъ нею разумѣть нѣчто иное, нежели проявленіе силы, есть пустой звукъ. Она въ сущности есть система атомныхъ силъ. Изъ дѣятельности атомныхъ силъ возникаютъ всѣ физическія явленія: тяготѣніе, упругость, кристаллизація, теплота, свѣтъ, электричество. Число атомовъ (центровъ силъ) конечно, причемъ число тѣлесныхъ атомовъ по предположенію Гартманна — числу эѳирныхъ. Въ понятіи силы мы видимъ элементарное проявленіе Безсознательнаго — actus punis стремленія, результатомъ его является пространство и время. Атомы обладаютъ сознаніемъ, но въ самой зачаточной формѣ. Спиноза гдѣ-то замѣтилъ, что если бы камень обладалъ сознаніемъ, то при свободномъ паденіи онъ ощущалъ бы свою волю свободной. Гартманнъ замѣчаетъ, что мы должны предполагать чувство непріятнаго въ атомномъ сознаніи при всякомъ внѣшнемъ ограниченіи въ проявленіи присущихъ ему силъ и, наоборотъ, чувство удовольствія при свободномъ проявленіи присущихъ ему силъ.

Возникновеніе сознанія обусловлено чувствомъ сопротивленія, упора противодѣйствія. Въ сознаніи этого упора, стоянія передъ волей и проявляется напряженное изумленіе Воли передъ представленіемъ. Физическая сила и психическое усиліе суть какъ бы двѣ стороны, выпуклое и вогнутое одного и того же Безсознательнаго начала въ его индивидуализированномъ проявленіи — мысль, напоминающая Спенсера. У атомовъ нѣтъ никакихъ качествъ ощущеній, но только пріятный и непріятный чувственный токъ въ самой смутной зачаточной формѣ. Кромѣ атомовъ, въ неорганизованномъ мірѣ нѣтъ индивидуумовъ: химическіе агрегаты въ неорганизованной матеріи не суть индивидуумы, но колоніи индивидуумовъ. Индивидуумъ высшаго порядка есть простѣйшій организмъ. Гартманнъ допускаетъ происхожденіе при извѣстныхъ благопріятныхъ условіяхъ организованнаго изъ неорганизованнаго, но не путемъ химическаго осложненія въ комбинаціи атомовъ, а при участіи идеальнаго начала безсознательной организующей силы, отъ которой зависитъ сохраненіе формы организма при постоянной смѣтъ вещества и ея развитіе. Живая монада и самое сложное органическое соединеніе — toto geilere различны. Generatio aequivoca на чисто-механическихъ началахъ безъ вмѣшательства Безсознательнаго совершенно немыслимая вещь. Понятіе нематеріальнаго организующаго матерію начала издавна существуетъ въ философіи: Энтелехія Аристотеля, Архонъ, Архей, Гегемониконъ Парацельса и Ванъ Гельминта, Центральная Монада Лейбница, idée directrice Клода Бернара и т. д. Противъ введенія такого принципа въ біологію говоритъ, повидимому, то, что допущеніе нематеріальной творческой силы приводитъ къ неизбѣжному противорѣчію съ закономъ сохраненія энергіи. Но въ томъ-то и дѣло, что организующее дѣйствіе безсознательнаго не производитъ новыхъ силъ, оно выражается лишь въ упорядочиваніи и направленіи уже имѣющейся налицо энергіи безъ ея траты или творенія изъ ничего. Поэтому организующее вліяніе Безсознательнаго чисто-идеально: оно не производитъ механической работы и не имѣетъ механическаго эквивалента. Такимъ образомъ, Гартманнъ примыкаетъ къ виталистическому направленію въ современной біологіи, выразителями котораго являются Бунге и Рейнке. Расщепленіе организованнаго міра на растительный и животный Гартманнъ объясняетъ тѣмъ телеологическимъ соображеніемъ, что растительное царство есть концентрація легко усвояемаго пищевого матеріала для животнаго царства (producierende Pflanzenreich und konsummirende Thierreich), дающая возможность послѣднему направить тѣ силы на развитіе сознанія, которыя затрачивались бы на ассимиляцію трудно усвояемаго пищевого матеріала. Происхожденіе видовъ не можетъ быть объяснено изъ чисто-механическихъ началъ. Въ ихъ образованіи участвуютъ три фактора: борьба за существованіе, спонтанная измѣнчивость и наслѣдственность. Борьба за существованіе безспорно имѣетъ большое значеніе въ развитіи живого міра, но одною борьбою за существованіе никакъ нельзя объяснить его развитіе. На самомъ дѣлѣ она играетъ роль побочнаго фактора, которымъ Безсознательное пользуется ради экономіи своихъ силъ (lex parecimoniae), но центръ тяжести лежитъ въ двухъ другихъ факторахъ. Спонтанная измѣнчивость (accidental variation) должна быть отнесена за счетъ организующей дѣятельности Безсознательнаго, преобразующаго одинъ видъ въ другой. Равнымъ образомъ и въ наслѣдственности рѣшающую роль играютъ внутреннія предрасположенія, которыми опредѣляются морфологическія особенности животнаго. Измѣненія этихъ особенностей подъ вліяніемъ упражненія или неупражненія животнымъ его органовъ (ламарковскій принципъ) ограничены извѣстными предѣлами, поэтому упражненіе органовъ имѣетъ лишь значеніе побочнаго, но не коренного принципа развитія. Механическая и телеологическая стороны эволюціи представляютъ двѣ точки зрѣнія на единый процессъ — каждая изъ нихъ не исключаетъ, но, наоборотъ, предполагаетъ другую.