Земцы (Крылов) — ДО

ОТЪ АВТОРА.

II.

Комедія «Земцы» задумана мною давно; лѣтъ пять я присматривался къ вопросамъ въ ней затронутымъ. Наконецъ въ Майской книжкѣ 1874 г. «Вѣстника Европы» она была напечатана. Драматическая цензура тогда не разрѣшила пьесу къ представленію въ виду того, что въ ней впервые должны были явиться на сценѣ дебаты нашихъ земскихъ собраній, что тогда показалось несвоевременнымъ. Такимъ образокъ комедія пролежала годъ, послѣ чего была вновь просмотрѣна и исполненіе ея на сценѣ дозволено, только подъ другимъ заглавіемъ; я назвалъ ее: «Змѣй Горынычъ». Постановка на сцену этой комедіи представляла для меня (помимо моего авторства) большой интересъ и испытаніе. У насъ слишкомъ мало развита общественная жизнь; не только то, что мы называемъ «масса публики», но даже нѣсколько болѣе интеллигентная часть ея, слишкомъ ограничиваетъ свои интересы въ томъ кружкѣ, въ которомъ живетъ. Войдите въ любую гостиную, особенно въ маленькую гостиную средняго круга, вы рѣдко встрѣтите въ ней разнородные элементы; большею частью это всегда подборъ людей одной профессіи и ихъ семейства, коихъ интересы почти исключительно сосредоточены на этой профессіи. Прислушайтесь къ ихъ разговору: какъ много въ немъ пережевывается стараго хлама, всѣмъ извѣстнаго и наскучившаго, но близкаго жизни кружка, какъ мало затрогивается вопросовъ внѣ этой жизни. Такая общественная раздробленность, доходящая до того, что цѣлыми поколѣніями роднятся между собой люди однѣхъ профессій, представляетъ большія затрудненія автору современной общественной комедіи. Прежде эти раздѣлы все-таки были крупнѣе. Помѣщичій классъ военный и чиновный сливались вмѣстѣ, купеческій не далеко отходитъ отъ мѣщанскаго и крестьянскаго, служба выборная или правительственная мало разнились другъ отъ друга. Стремленія, манера эксплуатаціи, курьозы жизни были болѣе общи и потому скорѣе всѣмъ понятны. Возьмите напримѣръ такія крупныя черты, какъ грубое, прямое взяточничество, или обычный трепетъ, лесть, заискиваніе передъ сильнымъ, или непониманіе своихъ правъ, да и неопредѣленность ихъ, — какому классу все это не было присуще и почти одинаково понятно? Теперь хоть-бы и эти черты имѣютъ слишкомъ разнообразное проявленіе: взяточничество облекается въ форму аферы, лицомъ сильнымъ бываетъ иной разъ цѣлое выбирающее общество, — и проч., и проч. Словомъ, общественная жизнь усложнилась, ея интриги, ея борьба стали такъ многоразличны, сообразно съ дѣятельностью гдѣ онѣ проявляются, что самое вѣрное ихъ воспроизведеніе, особенно на сценѣ, при невозможности объяснять высказанное, требуетъ публику все-таки болѣе живущую общей жизнью, чѣмъ наша. Обстановка, въ которую вы облекаете идею вашей картины, вещь далеко не послѣдняя; она должна быть сразу понятна, ясна, ее зритель не долженъ объяснять себѣ, а воспринимать непосредственно, — только тогда впечатлѣніе будетъ полно. Нарисуйте картину жизни русскаго крестьянина въ русской избѣ и покажите ее иностранцу, никогда не бывавшему въ Россіи; какъ-бы ни было сильно впечатлѣніе сцены, онъ все-таки задумается надъ деталями обстановки. Онъ увидитъ лапоть, полушубокъ, картинку въ красномъ углу; онъ пойметъ, что это обувь, мѣховая одежда, картинка, — но его пытливый умъ долженъ дѣлать себѣ массу разъясненій: что за обувь? изъ чего сдѣлана? что за картинка? что она изображаетъ? — тогда какъ мы сразу видимъ, что это суздальская икона или лубочная картина, «страшный судъ» или «морозъ красный носъ».

Нашъ городской житель, а еще больше столичный, имѣющій сношеніе съ земствомъ только чрезъ мироваго судью, дворника, лавочника и т. п., слишкомъ, часто, среди своихъ вседневныхъ заботъ, и не знаетъ, и не хочетъ знать въ какой машинѣ онъ движется и двигаетъ. Вотъ первый пунктъ преткновенія, съ которымъ и принужденъ былъ встрѣтиться, затѣявъ писать пьесу изъ такой важной области, какъ земство. Мнѣ пришлось убѣдиться и не въ одной гостиной, что можетъ быть семь-восемь десятыхъ людей, составляющихъ даже интеллигентную часть нашей театральной публики, не даютъ себѣ толковаго отчета въ томъ: что такое земство? изъ какихъ элементовъ оно состоитъ? какого рода дѣятельность можетъ оно проявлять и развить? Мнѣ пришлось, прежде чѣмъ говорить о гласныхъ, о земскомъ собраніи и т. п., разсказать, публикѣ: что такое земство?.. А заставить театральную публику прослушать (хотя-бы и маленькую) лекцію, заставить публику войти въ интересы этихъ споровъ и интригъ вещь очень трудная и, понятно, я не могъ себѣ дать отчета насколько это можетъ удаться.

Далѣе, я очень хорошо понималъ, что многое, вставленное мною въ пьесу для наилучшаго развитія и характеровъ и основной интриги, будучи сказано съ подмостковъ нашей сцены, при данныхъ нашего театра, могло показаться длиннымъ, утомительнымъ, ослабить общее впечатлѣніе; и потому я рѣшился сдѣлать большія купюры. Кромѣ такихъ сокращеній во всей пьесѣ, я выкинулъ для сцены цѣлый третій актъ, имѣющій наиболѣе тонкій и эпизодическій характеръ, и перемѣстилъ кое-какія необходимыя детали изъ этого акта въ другіе. Но и въ такомъ примѣненномъ къ сценѣ видѣ, еще нельзя было ничего сказать опредѣленнаго въ пользу успѣха. Когда люди близкіе театру взглянули на пьесу, какъ на сценическое произведеніе, мнѣнія ихъ оказались до крайности разнорѣчивы. Между прочимъ, лица, долженствующія быть довольна компетентными, прямо и категорически заявляли мнѣ: «Зачѣмъ вы ставите эту пьесу? она провалится; это надо читать, но не давать на сценѣ; это будетъ скучно; это писано умомъ, а не талантомъ». Пускай провалится, отвѣчалъ я, мнѣ этотъ опытъ дороже постановки многихъ пьесъ, на успѣхъ которыхъ я могу разсчитывать навѣрняка.

Пьеса шла въ первый разъ въ Москвѣ, въ Октябрѣ прошлаго года. Я употребилъ все стараніе, чтобъ она была срепетована наивозможно тщательно. Въ вечеръ перваго представленія театръ былъ почти полонъ. Я не пошелъ въ залу публики, а прислушивался къ ходу пьесы изъ-за кулисъ. Первый актъ прошелъ довольно тихо, только въ концѣ слегка вызвали артистку, игравшую главную роль, но при этомъ особенно интересна была необычная въ нашихъ театрахъ тишина и вниманіе публики впродолженіи всего акта. Приходившіе на сцену въ антрактѣ зрители заявляли, что пьеса слушается съ большимъ интересомъ. Второй актъ обезпечилъ ея успѣхъ. Уже съ первыхъ сценъ публика перешла отъ спокойнаго строгаго вниманія къ тому оживленному участью, къ тѣмъ откликамъ легкаго рокота смѣха, который для насъ авторовъ такъ дорогъ. Въ одной изъ петербургскихъ газетъ корреспондентъ печаталъ, что будто сосѣдъ его въ театрѣ невольно воскликнулъ: «Проклятые артисты! отъ нихъ трудно оторваться». Наконецъ, послѣ того, какъ Причаловъ замѣтилъ Настѣ: «Пріятно быть богатой барышней, какое хочешь невѣжество сдѣлай, все съ рукъ сойдетъ», — участье публики разразилось самымъ дружнымъ рукоплесканіемъ. Понятно, что послѣ этого монолога Причалова и конецъ акта, какъ болѣе сценичныя мѣста, были привѣтствованы еще шумнѣе, что актъ съ земскимъ собраніемъ прошелъ еще удачнѣе, что пьеса имѣла успѣхъ. «Ну! вамъ лучше знать, что можетъ нравиться публикѣ» — великодушно шепнула мнѣ артистка, еще наканунѣ говорившая противъ постановки пьесы на сцену. Она ошибалась: я такъ-же, какъ она не зналъ этого заранѣе и нисколько не былъ увѣренъ въ успѣхѣ. Я вышелъ съ режиссеромъ на улицу, пріятно пахнуло на насъ свѣжимъ воздухомъ, намъ захотѣлось пройтись пѣшкомъ. Народъ валилъ изъ театра за нами гурьбой, шли какіе-то «кое-кто» изъ верхнихъ слоевъ театральной залы и обсуждали пьесу, провѣряя ее личнымъ опытомъ, личнымъ знаніемъ; стало-быть не скучали, прослушали съ интересомъ. Послѣ этого я уже не боялся за постановку въ Петербургѣ, въ провинціи. И тутъ пьеса прошла успѣшно, сдѣлалась репертуарною; а потомъ нерѣдко мнѣ и моимъ пріятелямъ случалось слышать въ корридорахъ и залахъ театра этотъ говоръ съ анекдотами и характеристиками лицъ, вызываемый тою или другою сценою пьесы, этотъ говоръ, которымъ утѣшили меня «кое-кто» изъ райка малаго московскаго театра въ вечеръ перваго представленія пьесы.

Театральная рецензія заговорила о пьесѣ самыми разнорѣчивыми, самыми разнообразными отзывами. Въ этой массѣ газетныхъ откликовъ можно было встрѣтить все: и серьезное строгое отношеніе къ дѣлу, и плохо скрытое недобросовѣстное озлобленіе, и упреки, и сочувствіе, и порицаніе, и похвалы, а главное самое курьозное противорѣчіе въ обсужденіи однѣхъ и тѣхъ-же сценъ и лицъ. Утверждали, что будто я выставляю моего Причалова идеаломъ, и тутъ-же прибавляли: хорошъ идеалъ, — и грубый, и увлекающійся. Кстати, не могу тутъ не подивиться: отчего это у насъ, стоитъ только вывести на сцену человѣка просто порядочнаго, честнаго, какъ сейчасъ-же его обзовутъ резонеромъ, искусственно вымышленной фигурой? хоть вамъ ни въ одномъ словѣ не укажутъ его фальшь; но ужь одно то, что онъ человѣкъ порядочный, дѣлаетъ его для иныхъ критиковъ неестественнымъ; не правда-ли, и странно, и смѣшно. И отчего онъ врачъ, а не инженеръ, не учитель? говорилъ одинъ; оттого что онъ не изъ медико-хирургической академіи, тенденціозный новаторъ, прибавилъ другой. Воображаю, что-бы заговорили, если-бъ я сдѣлалъ Причалова учителемъ и заставилъ говорить о народномъ развитіи, когда ужь однѣ рѣчи о правильномъ веденіи общественнаго хозяйства и о народномъ здравіи показались тенденціозными. И что онъ все болтаетъ, а ничего не дѣлаетъ? заявилъ кто-то, словно хотѣлъ, чтобы я привелъ на сцену толпу больныхъ, словно борьбу въ земствѣ дѣломъ не считаетъ… И что это за люди? одна только барышня правдива; нѣтъ барышня-то и фальшь; — одинъ только Тропиковъ живое лицо; нѣтъ Тропиковъ каррикатура и проч., и проч., и проч.

Не для того упомянулъ я о критикѣ, чтобъ оспаривать сумбуръ нѣкоторыхъ неумѣлыхъ порицаній, завзятыхъ искаженій, которые мнѣ слишкомъ давно и хорошо извѣстны до самыхъ мельчайшихъ изъ побудительныхъ причинъ; да и все это часто слишкомъ бьетъ въ глаза каждому читателю; но среди этихъ сужденій, мнѣ довелось прочитать упреки и замѣчанія серьезные и, думается, искренніе, по поводу которыхъ хотѣлось-бы сказать нѣсколько словъ.

Самый тяжелый упрекъ относится ко всей комедіи; именно: будто въ ней я дѣлаю набѣгъ на земство, подвожу его къ позорному столбу, подрываю значеніе нашего, только-что нарождающагося самоуправленія, тяну въ одну ноту съ покойной газетой «Вѣсть». Какимъ образомъ можно было сдѣлать изъ моей комедіи такой выводъ для меня было-бы совершенно непостижимо, еслибъ я не хотѣлъ тутъ видѣть почтенной, но къ сожалѣнію нѣсколько увлекающейся, страстности къ дѣлу, которое дорого мнѣ самому. Неужели-же въ самомъ дѣлѣ такъ отрадно выставлять пуще всего темныя стороны жизни? неужели такъ пріятенъ этотъ духъ отрицанія?… Повѣрьте: еслибъ дѣйствительно мои лица были каррикатурны, фальшивы, мои факты невѣрны, я бы первый этому радовался, и гораздо сильнѣе моихъ обличителей. Но пора-же наконецъ сознать, что мы выросли изъ этого болѣзненно-чуткаго состоянія, съ которымъ боязливо охраняешь даже дурную частность, чтобъ не попортить хорошаго цѣлаго. Кто изъ насъ не отдалъ дани этой ложной любви, тщательно скрывая и оправдывая передъ самимъ собой, а главное передъ врагомъ, язвы, сопутствующія всякому прекрасному начинанію. Со слѣпотой современниковъ «Домостроя», выдумавшихъ пословицу «сору изъ избы не выноси», мы слишкомъ часто, благодаря такой любви, приходили къ разочарованію и равнодушно отчаянно бросали и то хорошее, за которое такъ рьяно прежде схватывались. Утрировать недостатки, раздувать ихъ, шаржировать, конечно неумѣстно, но и скрывать ихъ тоже вредъ.

Такъ гдѣ-же однако шаржъ и эта кое-кѣмъ усматриваемая мрачная односторонность моей пьесы?

Прежде всего, мои герои совсѣмъ не такіе злодѣи, какими кажутся. Я радъ, что они такими кажутся, но, положа руку на сердце, скажите честно и откровенно: развѣ не большинство людей, съ которыми вы ведете дѣло, которымъ вы пожимаете руку, таковы какъ напримѣръ: Варенцовъ, Клемецкій, Безанецъ? — они ничтожны, пошловаты, глуповаты; но они масса; въ хорошее время, подъ вліяніемъ хорошихъ коноводовъ, они не будутъ дурными людьми. Не даромъ-же Варенцовъ выискалъ Причалова, и ухаживаетъ за нимъ, и оправдывается во всѣхъ своихъ пошлостяхъ и передъ нимъ, и передъ Настей, и передъ Клемецкимъ, и передъ самимъ собою. Не даромъ-же Клемецкій такъ податливъ на требованіе Насти… А Безанецъ!? — чего добивается этотъ добродушный дураку? тишины, спокойствія, отсутствія ссоръ; со своей дурацкой точки зрѣнія онъ стремится къ добру. Самый этотъ Змѣй Горынычъ Кружановъ (сколько ихъ на Руси) развѣ ужь такой исключительный извергъ? Причаловъ говоритъ, что онъ сосетъ кровь всего уѣзда; но вѣдь Причаловъ, можетъ быть, за часъ передъ этимъ видѣлъ больную забитую изсохшую фигуру мужика въ ея драномъ отрепьѣ, слышалъ его удушливый кашель, замазывалъ его раны; а вы, которые знаете объ этихъ ранахъ большею частью только чрезъ посредство чистой, четко отпечатанной, газетной бумаги, вы, издали охающіе объ нихъ какъ о вещи далекой, далекой, почти какъ объ ужасахъ страшной сказки, какое право имѣете вы бросать камень въ Кружанова? чѣмъ онъ хуже тѣхъ честныхъ коммерсантовъ, про которыхъ съ улыбкой снисхожденія (чуть-ли не одобренія) вы скажете: «какой плутъ и мошенникъ», но съ которыми вы водите хлѣбъ-соль, которыхъ привѣтствуете похвалами и тостами за тщеславно брошенный на доброе дѣло десятокъ тысячъ, а иногда даже за одно разливанное море самодурнаго гостепріимства. Кружановъ торгуетъ какъ всѣ: гдѣ можно пользоваться, пользуется, и чѣмъ больше, тѣмъ лучше. Пожалуй разсказывайте, что онъ тѣснитъ бѣдныхъ; кто-же ихъ не тѣснитъ? всякій, по мѣрѣ завоеваннаго нрава. Кружановъ дѣйствуетъ на законномъ основаніи и во имя хваленыхъ семейныхъ добродѣтелей, ради своей дочери. Да еще сверхъ того онъ благодѣтель; вы скажете, благодѣянія его ничтожны, но онъ могъ бы и ихъ не дѣлать… Отчего-же онъ вамъ такъ гадокъ?.. Полноте лицемѣрить, господа, совсѣмъ ужь вы не такъ брезгливы, какъ стараетесь казаться, и даже такіе мѣдные лбы и негодяи, какъ Тропиковъ и Дробининъ, далеко не изгнаны изъ вашей гостиной, отъ вашего карточнаго и обѣденнаго стола. Если вы стараетесь этого не видѣть, или видя нарочно завѣдомо отрицаете это, вы ужь дѣлаете шагъ къ примиренію, а отсюда недалеко и до сочувствія и до сообщничества. Наконецъ, всматриваясь далѣе въ дѣйствующихъ лицъ моей комедіи: развѣ этотъ самый Причаловъ не находитъ прямого отклика и въ однодворцѣ Лукьяновѣ, и въ грубомъ, но честномъ Крупинниковѣ, и въ дурковатомъ Саломанкинѣ, и въ другихъ, ему вторящихъ на собраніи, которыхъ тронуть подробнѣе не возводила, мнѣ экономія пьесы. Пускай-же, но совѣсти, скажутъ мнѣ многія-лы земства на Руси представляютъ лучшую картину и отчего движете лучшихъ людей такъ рьяно схватившихся за это самоуправленіе въ началѣ, теперь бѣжитъ больше изъ него, чѣмъ къ нему.

«Въ столицѣ и безъ меня много людей работающихъ, и если никто изъ нихъ не пойдетъ сюда въ глушь, долго еще будутъ всѣмъ распоряжаться вредные люди», — говоритъ Причаловъ и далѣе въ концѣ еще поясняетъ это: «оттого мнѣ многое удается и будетъ удаваться, что моя работа не служба, которую я взялся справлять, а необходимая потребность для счастья…», «и одному человѣку можно много сдѣлать въ земствѣ, только-бы искренно онъ любилъ свое дѣло». Вотъ тѣ основныя положенія, изъ которыхъ вытекла моя пьеса. Гдѣ главный недостатокъ нашего земства? — недостатокъ людей дѣятельныхъ и любящихъ самое дѣло. Проглядывая изъ пятаго въ десятое сухіе газетные земскіе отчеты, да еще профильтрованные (тоже во имя огражденія) губернаторской цензурой, — публика остается чужда земству" и столица, всасывая, прибавимъ и развращая, лучшія силы работниковъ, слишкомъ скупо дѣлится ими съ провинціей. Большинство людей интеллигентныхъ и энергическихъ до крайности неблагодарно относится къ мѣсту, которое дало имъ средства къ образованію, которое и при дальнѣйшей ихъ жизни служитъ часто источникомъ ихъ матеріальнаго благосостоянія. Предпочитая службу государственную или какую нибудь болѣе выгодную или видную дѣятельность, люди болѣе даровитыя осѣдаютъ въ столицахъ и большихъ городахъ, оставляя нашему захолустью развѣ только весьма немногихъ самоотверженныхъ фанатиковъ, да нѣсколько личностей со второстепенными способностями, скоро утомляющихся. Отсюда: если среда интеллигентная въ провинціи почти не пополняется даровитыми людьми, то понятное дѣло, что именно въ средѣ неразвитой (откуда даровитые не уходятъ) и являются наиболѣе сильныя, трудолюбивыя, настойчивыя натуры. Между тѣмъ кругозоръ этихъ темныхъ людей большею частью не расширяется далѣе ихъ повседневнаго личнаго копѣечнаго барыша, отчего они и дѣлаются кулаками. Сила кулачества и его нерѣдкія побѣды надъ честнымъ трудомъ, даютъ очень ловкую придирку всѣмъ вялымъ и лѣнивымъ доброжелателямъ отстраниться и отъ того маленькаго участья въ общемъ дѣлѣ, которое они еще готовы были взять на себя. Обидно вспомнить, но какъ не указать на множество фактовъ, гдѣ какой добудь даже очень добропорядочный человѣкъ не потревожитъ себя пріѣхать изъ своего помѣстья въ городъ, хоть-бы только для того, чтобъ на какихъ добудь выборахъ положить черный шаръ негодяю. «Зачѣмъ я поѣду?» — говоритъ иной, «тамъ все подтасовано, подкуплено, запоено, закормлено; мой шаръ ничего не прибавитъ». И не хотятъ они видѣть, какъ безконечно разнообразны эти общественныя столкновенія, какъ случайность какая добудь можетъ сдѣлать необходимымъ присутствіе одного лишняго хорошаго человѣка, какъ одинъ полезный пріѣздъ можетъ окупить десять безполезныхъ. Такимъ образомъ конечный результатъ всего выходитъ, что честные дѣятели остаются болѣе или менѣе одинокими борцами противъ цѣлой клики довольно солидарныхъ между собою кулаковъ. Борьба разумѣется трудна, но не безцѣльна, не невозможна; а самое дѣло земское такъ важно, такъ интересно и имѣетъ такую прекрасную будущность, что тутъ есть надъ чѣмъ потрудиться, есть изъ-за чего потерпѣть. Мнѣ хотѣлось показать это въ легкой и всѣмъ доступной формѣ комедіи; насколько это мнѣ удалось я судить не намѣренъ, но по праву могу сказать, что лжи въ моей комедіи нѣтъ. Конечно современное положеніе нашилъ земствъ не блистательное, но самое дѣло кроетъ въ себѣ источники такой работы, которая даетъ массу и интереса и наслажденія. Съ одной стороны стремленіе къ улучшенію общественнаго быта, лежащее въ основѣ земства, даетъ такое широкое поле дѣятельности, что всѣ лучшія качества энергическаго человѣка: его творчество, знаніе, гуманность, выдержка, прилежаніе и проч. найдутъ себѣ здѣсь самое отрадное примѣненіе; съ другой стороны, какъ не сильны эксплуататоры, какъ не подлы ихъ ухищренія, какъ не слабо развитіе эксплуатируемыхъ, все-таки понемножку эксплуатація выплываетъ наружу и масса всегда пойдетъ за честнымъ работникомъ, видя въ его трудѣ пользу себѣ. Даже самъ кулакъ эксплуататоръ можетъ значительно измѣниться подъ хорошимъ вліяніемъ. Когда ему докажутъ и словомъ и примѣромъ, что только по своей близорукости онъ видитъ себѣ барышъ въ чужомъ раззореніи, что раззоряя другихъ онъ раззоряетъ себя, то его дарованіе и предпріимчивость примутъ иной оборотъ. Не ясно-ли изъ всего этого, что и небольшое количество честныхъ людей въ силахъ бороться съ большимъ количествомъ эксплуататоровъ и ихъ побѣждать. Въ одномъ изъ близко знакомыхъ мнѣ земствъ, земская управа, состоявшая въ то время изъ добропорядочныхъ работниковъ, указала собранію на то, что крестьяне несутъ повинностей болѣе другихъ сословій, и предложила на этомъ основаніи дать крестьянамъ нѣкоторыя льготы при земской раскладкѣ. Собраніе согласилось. Понятно, какъ возопили крупные землевладѣльцы. Покатили жалобы, обвиненія, чуть не въ соціализмѣ. Прошли года; управа замѣстилась лицами враждебными приведенной мѣрѣ, но отмѣнить постановленіе какъ не старались, не могли, и до сихъ поръ оно остается въ полной силѣ. Въ такомъ-же родѣ основа картины земства и въ моей комедіи. Тянулось дѣло земства черезъ пень колоду въ радость и выгоду мошенникамъ, явился одинъ нѣсколько болѣе энергичный человѣкъ и перебударажилъ въ нѣкоторой степени все. Глядишь: люди молчавшіе заговорили, трусливые ободрились, наглые, подлые попритихли, мошенничество затруднилось, полезное предпріятіе облегчилось. И этотъ Причаловъ не случайность, онъ созданъ этимъ самымъ земствомъ: его подготовилъ самъ Змѣй Кружановъ, подготовилъ врагъ. Хорошіе черты Кружанова: его любовь къ дочери, заставляютъ воспитывать дочь въ Москвѣ, среди хорошихъ людей, заставляютъ приблизить къ себѣ Варенцова, пошляка, но не мошенника. Варенцовъ заманиваетъ Причалова, Настя впутывается въ его борьбу сторонникомъ его, Все это цѣпляется роковымъ образомъ одно за другое, одно изъ другаго вытекаетъ. Побѣда Причалова разумѣется тоже не конечная. Болѣзнь Кружанова есть только сценическая постановка, необходимая развязка комедіи, и очень можетъ быть (какъ и говорится у меня) завтра-же снова верхъ возьметъ опять какой-нибудь Змѣй. Дѣло не въ конечныхъ результатахъ, ихъ въ жизни нѣтъ. Пользу дѣла нельзя прямо ухватить руками, какъ отрѣзанный купонъ акціи, который можно продать у любого мѣнялы. Польза есть постоянное прогрессивное движеніе, хоть и съ временными колебаніями, все-таки движеніе, впередъ, и содѣйствовать ему есть то нравственное наслажденіе, та радость, которая одна только вѣчна и не пріѣдается.

Теперь я прямо скажу: пѣть диѳирамбы земству, потому только, что это хорошее и начинающееся учрежденіе, такъ-же безполезно или вредно, какъ не говорить о немъ вовсе. Работникъ, не зная въ чемъ работа, можетъ быть совсѣмъ не пойдетъ на нее по невѣдѣнію или по боязни къ неизвѣстному, но работникъ, котораго вы заманите восхваленіемъ, который бросится со всею жадностью къ доброму дѣлу, столкнувшись съ его темными сторонами, сейчасъ разочаруется и убѣжитъ; и это хуже, чѣмъ еслибы онъ и вовсе не появился. Нѣтъ, пускай онъ лучше знаетъ какая борьба ему предстоитъ, но знаетъ и то, сколько въ этой борьбѣ прелести и насколько онъ можетъ выйти изъ нея побѣдителемъ. По моему мнѣнію жалокъ тотъ, кого можетъ оттолкнуть моя картина земства и не велика бѣда, если онъ отъ земства отвернется, потому-что такой человѣкъ никогда не будетъ хорошимъ работникомъ; онъ еще и другихъ пожалуй заразитъ апатіей. Наоборотъ, если кому-нибудь крѣпко западутъ въ душу слова Причалова, какъ много умной честной радости можно черпать и ту тѣ, среди этихъ мошенниковъ, если кто приметъ комедію мою, какъ призывъ къ интересному и полезному труду и не побоится идти въ глушь, работа его даромъ не пропадетъ.

Второе обвиненіе уже значительно менѣе важно: нѣкоторые изъ критиковъ старались ослабить мой трудъ заявленіемъ яко-бы фактическихъ невѣрностей въ моей комедіи, происходящихъ отъ моего будто-бы незнанія провинціальной жизни. Конечно, странны иные наши столичные писатели, обсуждающіе широкую жизнь всероссійскую единственно изъ глубины своего кабинета; но не менѣе смѣшны и тѣ литераторы обыватели, которые, сидя по своимъ провинціальнымъ норамъ, взяли себѣ привиллегію говорить о провинціальной жизни, воображая, что эту жизнь они знаютъ лучше всѣхъ на свѣтѣ, потому только, что вѣкъ свой копошились въ грязи своего одного муравейника. Для этихъ я считаю не лишнимъ заявить, что въ моей работѣ, можетъ быть, болѣе добросовѣстности чѣмъ творчества. Я треть моего года постоянно провожу въ провинціи, и не въ одной; то тамъ, то здѣсь. Итакъ, чтобы хоть нѣсколько показать, что все мною выводимое на сцену провѣрено фактами аналогичными изъ дѣйствительной жизни, я укажу на одинъ упрекъ, который на первый взглядъ кажется какъ-будто и справедливымъ. Мнѣ ставили въ фалымъ, что я заставилъ моего Кружанова сдѣлать кирпичный заводъ въ 250 тысячъ, эта цифра показалась слишкомъ велика. «Какъ можетъ кирпичный заводъ стоить такъ дорого?» говорили мнѣ, «да если и натянуть его стоимость до этой цифры, то какъ плутъ Кружановъ могъ такъ обмишуриться, такія деньги кинуть такъ зря, не разсчитавъ заранѣ результатовъ»?.. Прежде всего я долженъ бы сказать, что не въ цифрѣ дѣло; я нарочно тутъ, въ печатномъ экземплярѣ, поставилъ 150,000, могъ-бы поставить 50,000 и думаю, ни ходъ пьесы, ни характеръ лицъ и ихъ дѣятельность нисколько отъ этого не измѣнился-бы. Но возьмемъ мою первоначальную цифру; она можетъ поразить только человѣка, не знающаго что такое заводъ. У насъ на Руси, если помѣщикъ выроетъ гдѣ-нибудь яму, надѣлаетъ сырцу и обожжетъ его, чтобъ сложить себѣ какую-нибудь ригу или амбаръ, то это ужь называется кирпичнымъ заводомъ; но вѣдь не о такомъ заводѣ идетъ рѣчь.

Если завести машинную обработку кирпича со всѣми усовершенствованіями для приготовленія глины, если кирпичи обжигать въ гофманскихъ, иначе вѣнскихъ, печахъ (коихъ каждая можетъ обойтись до 40.000), если прибавить къ этому покупку мѣста, выдѣлку гончаръ, дренажныхъ трубъ, — то цифра можетъ возрасти и выше моей. Подобныя попытки и притомъ тоже неудачныя бывали, можно указать факты. Сильнѣе замѣчаніе, что будто ловкій Кружановъ не могъ такъ промахнуться. Тутъ, во первыхъ, не надо забывать, что языкъ разговорный, есть языкъ фигуральный, онъ даетъ не отчеты точные, а только наглядную картину результата. Такъ если исправникъ говоритъ, что заводъ построенъ въ безлѣсномъ краю, что некому строить каменныя зданія, — это не значитъ, что дѣйствительно ужь ни сучка не найдешь топлива и ни души потребителя, а только, что общій разсчетъ операціи по такимъ-то причинамъ сведется на минусъ, на убытокъ. Таковыхъ-же предпріятій въ средѣ нашего самодурства, возникаетъ не мало. Когда я только начиналъ задумывать мою пьесу и искалъ затѣи, которая бы связывала моего героя съ земствомъ, я напалъ на такой случай: одинъ изъ Змѣевъ-Горынычей нашихъ провинцій, человѣкъ хитрый, умный и весьма плутоватый, подъ вліяніемъ какихъ-то техниковъ, задумалъ открыть каменноугольныя ломки въ такомъ мѣстѣ, гдѣ и не могло быть хорошихъ залежей угля. Люди знающіе, опытные, совѣтовали отказаться отъ этой мысли; но совѣтовали прямо рѣзко, не щадя его невѣжества, — тогда какъ сторонники дѣла, предвидя выгоды себѣ, льстили ему, ухаживали за нимъ. Кончилось тѣмъ, что онъ ухлопалъ до двухсотъ тысячъ, буравя землю и ища угля, и не отыскалъ ничего. Мнѣ даже сперва хотѣлось взять именно подобную операцію для комедіи и подложить земству гарантировать доходъ неудавшихся копей, какъ гарантируетъ несчастное Саратовское земство свою желѣзную дорогу. Еслибъ я писалъ романъ, я бы такъ и сдѣлалъ; но для комедіи операція съ шахтами, буравами, гарантіями и прочими подобными словами, казалась нѣсколько сложной и тяжелой. Слышалъ я, напримѣръ, и другой случай: какъ одинъ, тоже знаменитый по своему плутовству, купецъ затѣялъ заводъ для выдѣлки коноплянаго масла, войдя въ соглашеніе съ другимъ лицомъ. Выстроилъ заводъ, снабдилъ машинами, да прозѣвалъ заключить формальное условіе съ товарищемъ, а этотъ возьми да и откажись. Надо скупать коноплю для обработки, а денегъ у заводчика нѣтъ. Побился, побился, закрылъ заводъ и содержимое продалъ на сломъ. Я бы могъ насчитать и еще нѣсколько подобныхъ-же фактовъ, вполнѣ аналогичныхъ съ операціей моего Змѣя. Я выбралъ кирпичное дѣло только потому, что оно наиболѣе для всѣхъ понятно, ясно съ перваго слова. При этомъ дальнѣйшій упрекъ комедіи мнѣ кажется просто глупымъ или завѣдомо натянутымъ: кто;то заявилъ, что будто и ударъ съ Кружановымъ у меня совершается оттого, что Змѣя слишкомъ поражаетъ неудача сбыта кирпича въ земство. Кирпичи тутъ совсѣмъ второстепенное дѣло, это только одинъ изъ многихъ эпизодовъ, можетъ быть только болѣе характерный. Кружанова мутитъ и волнуетъ не коммерческая неудача, а то, что онъ видитъ, какъ изъ рукъ его уходитъ сила и власть; сцена въ земскомъ собраніи есть только послѣдній толчокъ, болѣзненность Кружанова проявляется съ перваго акта.

Мнѣ остается сказать еще нѣсколько словъ въ художественномъ отношеніи. Многіе изъ публики, привыкшіе видѣть въ концѣ всякой пьесы либо смерть, либо бракъ, были непріятно поражены, не встрѣтивъ у меня ни того, ни другаго; тѣмъ болѣе, что и то и другое было такъ легко и возможно, такъ какъ Кружановъ уже при смерти болѣнъ, а у Насти съ Причаловымъ завязывается дружба. Даже то обстоятельство, что я женилъ заранѣе моего доктора, не остановило отъ этой банальной пошлости. «Ахъ, что-же это такое?» воскликнулъ одинъ изъ зрителей, когда занавѣсъ опустился, послѣ четвертаго акта, «а я думалъ, что Причаловъ разведется съ женой и женится на Настѣ». Возникаютъ вопросы: скоро-ли умретъ Кружановъ или еще проторчитъ на бѣломъ свѣтѣ? что станется съ Настей? за кого она замужъ выйдетъ? и проч. и проч. въ томъ-же родѣ; говорятъ: пьеса не кончена. Но почему-же она была бы больше кончена, еслибъ вы узнали о смерти Кружанова? не все равно, умретъ онъ чрезъ недѣлю, чрезъ мѣсяцъ, или годъ? чѣмъ подвинулъ бы эту законченность брака Причалова съ Настей? — Мнѣ говорятъ: все-таки это было бы какъ-то успокоительнѣе, у Насти былъ бы покровитель. Отчего-же покровителемъ долженъ быть непремѣнно только мужъ, а не другъ? Сознайтесь, что вамъ нужно одно только брачное ложе или ложе могилы, чтобы разсчитаться и сдать въ архивъ эту исторію о двухъ врагахъ и примирительницѣ дочери.

Въ чемъ-же собственно состоитъ моя драма? гдѣ та нить интриги, которая ее путеводитъ?

Разумѣется главное лицо Настя; около нея вращается все остальное. Она воспиталась ни хуже, ни лучше, чѣмъ многія московскія богатыя барышни, больше воспитанныя, больше наученыя, чѣмъ развитыя — готовыя любить добро и ненавидѣть зло. еще не умѣя хорошенько отличать одного отъ другого. Настя встрѣчала отца всегда, такъ сказать, въ его праздничномъ видѣ, горячо любящаго, добраго, благодѣтельнаго; такъ-же и Варенцова съ его фразистыми рѣчами. Случай подвелъ ее къ ихъ будничной обстановкѣ; передъ ней раскрылась картина ихъ дѣятельности. А тутъ земская борьба наткнула ее на человѣка, который и примѣромъ труда, и прямо дружескимъ словомъ разъясняетъ ей, что старались затуманить другіе, до чего бы можетъ быть сама не додумалась ея неопытность, — онъ не далъ самодовольно, слѣпо, слащаво уснуть ея добрымъ порывамъ, онъ постоянно будилъ ихъ. И все это разразилось громовымъ ударомъ: позоромъ и болѣзнью любимаго отца. Отсюда рядъ разочарованій, рядъ потерь почти до отчаянія, но вмѣстѣ съ ними и рядъ пріобрѣтеній. Вѣра колеблется, знаніе возникаетъ и укрѣпляется. Опытъ жизни помогаетъ развитію, котораго не дали разговоры учителей. Послѣдній актъ подводитъ итоги всему. Насколько въ розовомъ цвѣтѣ кажется Настѣ все въ первомъ дѣйствіи, настолько мрачно и безвыходно въ послѣднемъ; одно реакція другого, но и то и другое обманъ. Мнѣ совѣтовали ради эффекта ввести тутъ сцену, о которой Настя кратко разсказываетъ; именно: какъ Тропиковъ и Дробининъ пріѣзжали рыться въ бумагахъ Кружанова. Мнѣ кажется это было бы совершенно лишнее. Что-жь бы эта сцена могла прибавить?исключительно сценическую суетню и эффектныя фразы — больше ничего. И эти лица и ихъ отношенія къ Кружанову и его дочери вполнѣ исчерпаны предъидущими дѣйствіями. Я ввелъ сюда только двѣ, такъ сказать, доколачивающія сцены, съ Блажинымъ и Дроздовой, потому что въ нихъ дѣлается уже упрекъ и самой Настѣ, потому что тутъ Настя видитъ себя самое участницей, сообщницей этой мошеннической клики. Подрядчикъ съ наивной откровенностью излагаетъ близкую связь Кружанова съ Тропиковымъ и проситъ помощи и совѣта, какъ отъ дочери Кружанова, какъ отъ человѣка замѣшаннаго въ дѣлѣ вліятельнаго; мѣщанка Дроздова, въ первомъ актѣ пресмыкавшаяся передъ Настей, теперь самымъ грубымъ образомъ упрекаетъ ее за ея обстановку, за платье, за мебель, рѣзко указываетъ на дочь, какъ на причину всѣхъ золъ отца. Все это доводитъ Настю до крайняго возбужденія, до мысли о самоубійствѣ, но подлѣ нея добрый, участливый человѣкъ; передъ нимъ она можетъ выплакать свою душу, что не дастъ ей дольше сосредоточиваться на своемъ отчаяніи, — и ея откровенные монологи, это тѣ разомъ хлынувшія слезы, которыя такъ облегчаютъ горе. Оттого уже не убитая, не упадшая духомъ, а рѣшительная, встрѣчаетъ она Варенцова, — не плачемъ, а язвительными замѣчаніями отвѣчаетъ на его пошлости. Переломъ совершился, кризисъ прошелъ, она знаетъ, что ей надо дѣлать, и пользуется первымъ случаемъ, чтобы прогнать Варенцова. «Прошлое кончено», говоритъ ей Причаловъ, «теперь вы другая и новая жизнь вамъ предстоитъ». И не всели равно для той Насти, которая живетъ и дѣйствуетъ въ комедіи, какъ будетъ дѣйствовать новая Настя? что она затѣитъ? за кого замужъ выйдетъ? когда умретъ? Прежняя Настя покончила свое существованіе, она завершила свой кругъ; глаза прозрѣли, иные взгляды, иныя мысли, иныя желанія въ ней роятся, — теперь пишите новые акты, новую комедію съ ея участіемъ, — это будетъ другое лицо. Какогоже конца нужно для комедіи, интригу которой и составляетъ именно эта переработка характера подъ вліяніемъ картины земской дѣятельности, подъ вліяніемъ ея хорошихъ и дурныхъ работниковъ? На предложеніе Причалова дать ей успокоительныхъ капель она говоритъ: «Дайте», — и этимъ однимъ словомъ, какъ будто хочетъ сказать: да мое отчаяніе слабость, я ее преодолѣю и буду жить, и найду новыя радости и новое честное хорошее дѣло. И первое дѣло само тотчасъ откликнулось. «Проснулся»!? говоритъ она, увидѣвъ вошедшую горничную, "пойдемте къ отцу, « — вотъ начало этой новой жизни: работа, утѣшеніе больнаго, безъ экзальтаціи, безъ увлекающейся страстности, спокойно, сознательно, разумно.

Меня просили прибавить тутъ нѣсколько болѣе кричащихъ заключительныхъ словъ; но, что хотите, мнѣ къ этимъ словамъ прибавлять рѣшительно нечего; все, что будетъ говориться дальше, будетъ новая пьеса.

Викторъ Крыловъ.

1877.

P.S. He лишнимъ считаю прибавить еще одно замѣчаніе спеціально уже для антрепренеровъ, ставящихъ на сцену моего Змѣя. Одинъ изъ моихъ провинціальныхъ знакомыхъ разсказывалъ мнѣ, что у нихъ (въ губернскомъ городѣ) во время земскаго собранія давали мою пьесу, (въ провинціи все больше это время выбираютъ для постановки Змѣя) — и при этомъ роли были такъ распредѣлены, что лучшій актеръ игралъ Варенцова, а роль доктора Причалова досталась одному изъ самыхъ слабыхъ актеровъ труппы. Такимъ образомъ пьеса совершенно исковеркалась: всѣ реплики Причалова стушевались, монологи, прочитанные вяло и безцвѣтно, пропали, все значеніе этого лица отошло на третій планъ; а Варенцовъ еще какъ-то излишне подчеркнулъ свой монологъ противъ земства въ послѣднемъ актѣ. Брань пошляка выступила впередъ, отпоръ ей затерялся, — и въ результатѣ получилось какое-то тенденціозное обличеніе земства, согласное съ помянутымъ здѣсь упрекомъ. Я усиленно прошу гг. антрепренеровъ, если ужь они ставятъ» мою пьесу, позаботиться о томъ, чтобъ ее такъ не искажали. Главное вниманіе должно быть обращено на роли Причалова и Насти, онѣ должны быть наилучшимъ образомъ отдѣланы, чтобъ оттѣнять всю хорошую сторону земства, вопреки его многочисленнымъ врагамъ.

В. К.

ЗЕМЦЫ (ЗМѢЙ ГОРЫНЫЧЪ).

КОМЕДІЯ ВЪ ПЯТИ ДѢЙСТВІЯХЪ.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:

Кружановъ, Никита Яковлевичъ — первой гильдіи купецъ, потомственный почетный гражданинъ, голова въ думѣ и предсѣдатель уѣздной земской управы.

Настя (Настасья Никитишна) — его дочь (10 лѣтъ).

Варенцовъ, Александръ Алексѣевичъ — (32 лѣтъ), Тропиковъ, Семенъ Прохоровичъ — (45 лѣтъ), члены земской управы, дворяне.

Баронъ Безанецъ — уѣздный предводитель дворянства.