РМ 1885 (ДО)

ЕЛЕЦЪ.

(Изъ записной книжки скучающаго туриста).

I.

Почему я поѣхалъ въ Елецъ. — Умирающая Тула. — Въ ожиданіи свиньи. — Овидіева метаморфоза. — Бутонъ и скотина. — Гніющій хлѣбъ. — Желѣзно-дорожные Плюшкины и хозяйство на выворотъ. — Зевсы и пигмеи. — Поляковъ и Варшавскій. — Елецъ ночью.

Всѣ великіе города, оставившіе глубокій слѣдъ въ исторіи человѣчества, непремѣнно имѣютъ и великихъ патріотовъ. Вспомните Аѳины, Спарту, Карѳагенъ, Римъ, Византію. Таковъ же точно и Елецъ. Чуть не въ теченіе двухъ лѣтъ В. М. Лавровъ только и толковалъ мнѣ, что о прелестяхъ этого уголка, настойчиво повторяя: «да когда же вы, наконецъ, поѣдете посмотрѣть нашъ городокъ?» И дѣйствительно, мѣсто оказалось въ высшей степени интереснымъ. Несмотря на сѣверное положеніе его, тамъ живутъ «мартышки», не взирая на обиліе благолѣпныхъ храмовъ и столь оглушительные колокола, что глухота здѣсь явленіе довольно общее, въ каждомъ почти купеческомъ дворѣ тутъ пребываютъ «чортики съ хвостиками». Да простятъ меня читатели! Изъ нижеслѣдующаго они убѣдятся, что я вовсе не намѣренъ пользоваться ихъ легковѣріемъ. Міръ А. Н. Островскаго здѣсь до сихъ поръ еще стоитъ нерушимо на своихъ трехъ китахъ. Широкіе лучи яркаго свѣта проникаютъ и сюда, но за то, какъ расплюевскій поросенокъ, во всей своей неприкосновенности удержалось здѣсь темное царство, съ которымъ напрасно борятся новые люди. Ихъ много, но и Дикихъ съ Кабанихами тутъ не перечесть. Они только покрѣпче заперли ворота своихъ домовъ, да позлѣе собакъ выпустили и ужь, конечно, совсѣмъ обросли самою густою и твердою щетиной. Испоконъ вѣку Елецъ славился своимъ хлѣбнымъ рынкомъ. На десятки милліоновъ въ годъ посылаетъ онъ зерна и муки за границу, сюда изъ всего округа стягиваются хлѣбные грузы, но торговля эта какъ была нѣкогда разбойнической, такъ и осталась ею до сихъ поръ. Еще болѣе. Въ другихъ пунктахъ благословеннаго нашего отечества можно торговать честно, — тутъ нельзя. Такъ искони сложилась мошенническая система крестьянскаго ограбленія. Лучшіе люди тутъ просто бросаютъ коммерческое дѣло. Въ слѣдующихъ главахъ я займусь зоологическими изысканіями и покажу такихъ жирныхъ, хищныхъ и злобныхъ пауковъ, нити которыхъ протягиваются Богъ вѣсть на какое далекое пространство, и какія нити! Въ этихъ паутинахъ бьется все, что еще не въ конецъ высосано кулаками, чему они еще оставили минуту жизни. Пускай-де еще до завтра подышатъ, надъ нами не каплетъ!… Царство кулаковъ сложилось здѣсь въ такія рѣзкія формы, пріемы тутъ такъ безцеремонны, кодексъ нравственныхъ правилъ до того оригиналенъ, что самому поверхностному наблюдателю здѣсь только смотрѣть да мотать на усъ, если усовъ хватитъ, потому что мотать приходится много, очень много. Тутъ рядомъ съ глубоко-честною, одушевленною самыми великодушными порывами и помыслами университетскою молодежью ходятъ нагишомъ Адамы до грѣхопаденія. Имъ и звѣриныхъ шкуръ не надо, ибо лѣса, гдѣ водились древа познанія добра и зла, они давно извели и собственная нагота ихъ имъ вовсе незрима. Какъ же было не поѣхать въ этотъ звѣринецъ, не полюбоваться на его допотопную фауну? Прибавьте къ этому еще и монастыри, къ которымъ у меня издавна лежитъ сердце, и вы согласитесь со мною, что не поѣхать сюда было бы въ высшей степени преступно.

Въ Елецъ есть двѣ дороги: или черезъ Тулу и Узловую, или черезъ Орелъ. Есть еще и третья дорога, но она исключительно существуетъ для почтовыхъ Улиссовъ и для безотвѣтной уѣздной корреспонденціи. Если вы захотите отсюда отправить письмо въ Москву, напримѣръ, то оно сначала пойдетъ почему-то на Грязи, а затѣмъ уже полетитъ въ Москву. Зачѣмъ это дѣлается — никому неизвѣстно. Я, разумѣется, поѣхалъ на Тулу и Узловую. Хотѣлось посмотрѣть на умирающій городъ, еще недавно дѣлавшій милліонные обороты, славный своими фабриками и заводами, а теперь съ каждымъ годомъ все болѣе и болѣе пустѣющій. Дѣла нѣтъ. Заказы передаются казною за границу. Городъ бѣднѣетъ. Рабочіе, какъ тараканы въ оставленной избѣ выцвѣли и высохли. «Насъ теперь наскрозь видно»! — объяснилъ мнѣ одинъ изъ нихъ. Купеческія хоромы — что твой Карѳагенъ, только еще стѣны стоятъ да кровли милостію Божіею не проваливаются, да и то пока. Можетъ быть, теперь, когда я пишу это, онѣ рухнули совсѣмъ. Тула вообще шлепнулась о земь со всѣхъ четырехъ копытъ. Даже казенная оружейная фабрика оставила только треть прежнихъ рабочихъ, да и они получаютъ куда меньше, чѣмъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ. Не буду останавливаться на этомъ кладбищѣ. На каждомъ шагу здѣсь передо мною такъ и вставало Разоренье Глѣба Успенскаго. Кто хочетъ знать нынѣшнюю Тулу, пускай прочтетъ его.

— На насъ теперь, какъ на мертвыхъ, всякая пакость завелась… Ѣдятъ насъ…

— Кто ѣстъ?

— Червь этотъ… Онъ многоразличенъ. Овый въ видѣ жида приползъ, проточилъ себѣ ходы и сталъ толстѣть, а овый въ адвокатскомъ фракѣ… Дай имъ Господь здоровья, пользуются… Такъ пользуются, такъ пользуются…

— Рвутъ куски?

— Коли бы рвали… Кусокъ что! Укуси и иди. Нѣтъ, онъ норовитъ облапить весь пирогъ къ себѣ… Обыватель всталъ, помылся, Богу помолился, а пирога-то нѣтъ, пирогъ-то — ау!… Ищи его… Только и слышно, какъ за стѣнкою адвокатъ ворчитъ. Лапой-то прижалъ, а самъ зубы оскалилъ: на-ко, подступись! Они ловкіе! Опять же чугунка насъ съѣла.

— Вотъ тебѣ и на! Это какъ же?

— А то, что теперь всякая, съ позволенія сказать, скнипа закупаетъ себѣ продовольствіе въ Москвѣ. Послалъ, либо поѣхалъ, и вся недолга. Какой извозъ былъ прежде!

И начались обычныя причитанія. Изъ Тулы на Узловую пришлось поѣхать по ряжско-вяземской желѣзной дорогѣ въ совершенно пустыхъ вагонахъ. Если такіе поѣзда здѣсь часты, то мнѣ остается только поздравить управленіе. Говорятъ, что, тѣмъ не менѣе, грузы здѣсь задерживаются по цѣлымъ мѣсяцамъ. Несмотря на пустоту поѣзда, вокзалъ былъ набитъ до послѣдней возможности. Какіе-то столь тучные обыватели, что взглядъ невольно отыскивалъ тощихъ коровъ фараоновыхъ, которыя должны были бы пожрать этихъ.

Тутъ же, на станціи, я наткнулся на знакомаго. Только у насъ на Руси могутъ случаться такія превращенія. Я долго не могъ узнать въ стоявшей передо мною громадной фигурѣ, нѣсколько неуклюжей, въ первогильдейскихъ высокихъ валенкахъ и тепломъ армякѣ, изящнаго петербургскаго дипломата, ловкаго и стройнаго, еще два года тому назадъ занимавшагося разрѣшеніемъ политическихъ гордіевыхъ узловъ. А. теперь — животъ во всю, лысина тоже какъ слѣдуетъ порядочному человѣку, такъ что скоро, того и гляди, голова совсѣмъ босикомъ будетъ. Вмѣсто красивыхъ, опрысканныхъ духами усовъ, громадная бородища съ весьма подробнымъ меню только что съѣденнаго завтрака, со всевозможными остатками на ней, причемъ оказался почему-то и клокъ соломы. На армякѣ тоже пятна. Ходитъ — точно пробуетъ прочность жидкихъ половицъ. Совсѣмъ медвѣдь, поставленный на заднія лапы.

— Ѳедоръ Петровичъ… Какъ трудно узнать васъ!

— Перемѣнился! — самодовольно забасилъ онъ. Даже и голосъ не тотъ: вмѣсто сладковатаго баритона, то и дѣло жирная густая октава, хоть сейчасъ въ протодьяконы. — Да-съ, перемѣнился, и весьма основательно во всемъ.

— Я вижу.

— Теперь, батюшка, хозяйничаю на новомъ мѣстѣ. Купилъ имѣніе: по всѣмъ швамъ расползалось, ну, а ныньче — слава Богу. Прорѣхи зачинилъ, носить можно.

— Что съ вами случилось? Я бы все могъ предполагать, но васъ внѣ Петербурга — никогда.

— Женился. Пошли дѣти… Сейчасъ во мнѣ хозяинъ и проснулся. Вижу, этакъ нельзя. Этакъ прямо — въ нищіе. Ну — сюда. Взялъ я у пріятеля разоренное гнѣздо, и вотъ работаю. Ничего, везетъ.

— Это я вижу.

— Что вы на мой животъ глядите? Это, батюшка, не брюхо, а самый здоровый эстомакъ, какъ и быть ему слѣдуетъ… Постойте-ка!.. Дайте сбѣгать справиться.

И онъ выбѣжалъ на крыльцо.

— Что это онъ?

— О свиньѣ безпокойство имѣютъ.

— Какъ о свиньѣ?

— Такъ-съ, свинью имъ обѣщали, они и деньги отдали, теперь вотъ надо ѣхать, а свиньи нѣтъ.

— Нѣтъ! — подтвердилъ вернувшійся. — Это чортъ знаетъ! Видѣли бы вы, какая красавица свинья-то! Брюхо — вотъ! Щетинка — щиткомъ… Сало пальцемъ чувствуешь… Носъ… Чему вы смѣетесь?

— Въ прежнее время вы такъ дамъ петербургскихъ расписывали…

— Что дамы! Въ дамѣ какой толкъ! Кромѣ глупости, въ ней ничего… А эта свинья, я вамъ скажу… Сбѣгаю-ка я, посмотрю: авось, и привели… полюбуетесь тогда…

И онъ исчезъ опять.

Дали второй звонокъ. Ѳедоръ Петровичъ былъ безутѣшенъ. Выбѣжалъ еще разъ — свиньи не было.

— Да что вы волнуетесь?

— Что я женѣ скажу? Какъ я безъ свиньи къ ней? Если бы вы только знали, какая свинья-то… Коза, а не свинья.

Тутъ мы всѣ не выдержали и расхохотались.

— Вамъ хорошо смѣяться-то. — И опять полились разсужденія о хозяйствѣ, о способахъ разбогатѣть въ самое непродолжительное время.

— А помните?

— Что такое?

— Какъ вы мечтали поработать для народа… Помните, какъ вы толковали, бывало, на тему: «кая польза человѣку, аще весь міръ пріобрящетъ, душу же свою отщетитъ»?

— И правъ былъ.

— А теперь вы что дѣлаете, а? Не то же ли самое?

— Нѣтъ-съ, извините. Именно для народа… Съ народомъ и для народа.

— Интересно послушать.

— Именно-съ. Мы и есть самые піонеры. Мы именно на дѣлѣ пользу крестьянину и приносимъ.

— Знаю впередъ: даете ему работу…

— Ничего вы не знаете. Во-первыхъ, я его пріучаю къ законности и порядку, чего въ немъ отродясь не бывало. Пустилъ онъ ко мнѣ лошадь, корову — штрафъ. За все штрафъ. Строгость завелъ такую… Военнымъ не бывалъ, а полагаю, что въ ротѣ легче. Вы не улыбайтесь. Захотѣли они кабакъ завести, а луга-то у меня всѣ. Я имъ: сейчасъ запретъ на луга. Они туда-сюда — ко мнѣ. Я имъ: или кабакъ вонъ, или луговъ не будетъ. Такъ кабака и посель нѣтъ. Захотѣли прижать меня. Давай лѣсъ, а то работать у тебя не станемъ. Я ни на какія уступки не пошелъ. Пришла зима — денегъ у нихъ нѣтъ. Опять ко мнѣ. Я отказалъ. Побились, побились, — взять не откуда. Ну, опять… Работать будете? Будемъ! Контрактъ съ неустойкой. Цѣну имъ назначилъ по совѣсти. Вы, вѣдь, меня знаете: не грабитель я, не воръ. Никто у насъ такихъ цѣнъ не платитъ. Ну, за то и смотрю за ними. Чуть упущеніе или что тамъ, сейчасъ по контракту неустойку. Главное, ничего не прощать, не спускать имъ. Теперь они знаютъ. Отношенія у насъ отличныя. Деньги нужны — ко мнѣ. Случалось, не отдаютъ и отрабатывать не приходятъ. Ну, я жду, ничего. Нужда придетъ — ко мнѣ-тогда и на работу даромъ его не беру. Главное, чтобы нервовъ этихъ не было. Если есть нервы да сантиментальное воспитаніе, ну, тогда все пропало! И сами вы ничего не сдѣлаете, и крестьяне избалуются, разорятся, сопьются…

— Позвольте, это, вѣдь, то же крѣпостно’е право. Предоставьте имъ свободу…

— Прахомъ пойти? — прервалъ онъ меня, Я самъ въ Петербургѣ ораторствовалъ. Вы знаете, что такое значитъ оставить ихъ управляться самимъ собою?

— Что?

— А то именно, что сейчасъ же явится кулакъ изъ ихнихъ же: цѣловальникъ, волостной старшина, и всѣхъ ихъ въ такое рабство обратитъ, о которомъ вы, душа моя, понятія не имѣете. А теперь шалишь! Завелся было у меня одинъ паукъ этакій, сталъ ихъ въ петлю затягивать, — я пяти тысячъ не пожалѣлъ, разорилъ его и по міру пустилъ. Что вы думаете? Теперь мои сосѣди, крестьяне, законы какъ знаютъ? Я ихъ этимъ такъ донялъ, что они сами теперь, чуть что, на статьи ссылаются.

Я было началъ толковать о простотѣ отношеній, о задушевности.

— Полноте! Взаимное довѣріе у насъ именно такимъ образомъ пріобрѣтается. Пока они въ васъ видятъ барина, на эстолько вамъ не повѣрятъ! — показалъ онъ на кончикъ мизинца. — Ежечасно будутъ стараться подвести васъ. Ну, а окажетесь вы настоящимъ хозяиномъ, — честнымъ, справедливымъ и, главное, строгимъ, — иное дѣло. Главное, строгимъ. Остальное въ васъ онъ потомъ различитъ, а сначала одно соображаетъ: сантиментально-добръ замлевладѣлецъ, значитъ — дуракъ:, строгъ, за свое цѣпко держится — слѣдовательно, человѣкъ умственный… Это ужь вы сдѣлайте одолженіе. На это у нихъ свой масштабъ.

— И много такихъ, какъ вы?

— То-есть какихъ?

— Думающихъ и дѣйствующихъ такъ?

— Нарождаются… Очень много…

— Ну, а гг. Колупаевъ и Разуваевъ васъ не проглотятъ?

— Видите ли, въ чемъ дѣло: не знаю какъ въ другихъ мѣстахъ, а у насъ кого Колупаевъ съ Разуваемымъ могли проглотить, того они уже и проглотили совсѣмъ, съ косточками. Ну, а нами они подавятся. Теперь остались тѣ, которые крѣпко за свою землю держатся и только прикупаютъ, а не продаютъ ее. Теперь купецъ у барина не возьметъ ничего. На хлѣбѣ обманетъ, — это точно, но ужь землей не полакомится. Теперь у насъ такіе, что, пожалуй, какъ бы купцу съ землей-то удержаться. Потому мы на землѣ сидимъ и ее не истощаемъ, а купецъ изъ земли все давно высосалъ и она только бременитъ его.

— Такъ что при крестьянскихъ банкахъ мужикамъ не удастся у васъ забрать землю?

— У насъ ни-ни. Говорю, кто не крѣпко на землѣ сидѣлъ, того давно купцы съѣли. Остались мы. Мужикъ купитъ землю, точно, и много ее купитъ, но у купца. У этихъ самыхъ Разуваевыхъ и Колупаевыхъ, которые кое-гдѣ сами ужь начали на ладонъ дышать. Жадничали, жрали, жрали, да и объѣлись… Вотъ у такихъ мужичкамъ землю-то и удастся взять. А не у насъ. Да и еще вопросъ: какъ пойдутъ крестьянскіе банки? О нихъ міроѣды только прослышали, а ужь у нихъ подъ ложечкой засосало. Аппетитъ, значитъ, чувствуютъ. Дѣло-то это вотъ какъ умно слѣдуетъ поставить, иначе только еще болѣе Разуваевыхъ расплодишь. У нихъ, вѣдь, всегда ротъ раскрытъ.

— Литературу бросили? Я думаю, ничего не читаете.

— Мало, знаете. Отбило охоту. О самомъ-то интересномъ не пишутъ. Ради Бога, не думайте, чтобы я печать винилъ въ этомъ. Я знаю, тутъ печать не причемъ. А только читать вовсе нечего. Журналы выписываемъ. Я не такъ ужь отсталъ отъ всего, какъ вы полагаете. Даю себѣ отдыхъ. Каждые два года — мѣсяца на три за границу, въ Парижъ, въ Вѣну. Тогда привожу себя въ порядокъ, одѣваюсь щеголемъ. А теперь нельзя…

— Свинья мѣшаетъ?

— Хотя бы… Ее, вѣдь, какъ покупать надо? Всю ощупать! Перчатки-то при этомъ не годятся. Напрасно вы вспомнили о ней. Изъ ума у меня не выходитъ. Ужь очень я облюбовалъ ее. Придется завтра прикащика послать за ней. Да боюсь я. Не такъ онъ ходить будетъ. Она ласки требуетъ. Ее лелѣять надо.

— Чортъ знаетъ, что вы толкуете!

— Не скажите… Я этого барина хорошо знаю… Они два года назадъ тоже свинью привезли къ себѣ. Ходили за ней какъ за родной, ну, и свинья оказалась благодарной. Животное признательное-съ… Ее корми, ходи за ней, предупреждай, а она всегда готова. Она это какъ понимаетъ! Говорятъ: свинья! Нѣтъ, а вы выхольте-ка ее. Свинья! Обозвали глупымъ словомъ, да и рады… Я вонъ себѣ всѣ дѣла поправилъ на свиньѣ. Развелъ ихъ, ну, и ожилъ. Въ нее вникнуть надо, а она себя завсегда оправдаетъ!

Изъ Узловой на Елецъ идетъ отдѣльная вѣтвь. Тутъ я разстался съ превращеннымъ дипломатомъ. Къ намъ сѣли другіе пассажиры. Пока стоялъ вагонъ передъ вокзаломъ, насъ оглушалъ гвалтъ евреевъ, собравшихся здѣсь для пріема хлѣба, присланнаго изъ Ельца. Благодаря безобразіямъ, которыми славится эта желѣзная дорога, у нихъ сгнила большая часть груза, предназначеннаго къ отправкѣ за границу. Объ этомъ я разскажу ниже. Стоитъ остановиться на дѣяніяхъ нашихъ путейскихъ организаторовъ, продѣлывающихъ именно здѣсь самыя невѣроятныя вещи. Когда нашъ поѣздъ двинулся и гулъ обиженныхъ погрузчиковъ замеръ, мой новый сосѣдъ неожиданно обратился ко мнѣ съ вопросомъ:

— Басни читали?

— Какія басни?

— Разныя… «Оселъ и соловей», напримѣръ, «Лисица и ворона», «Земледѣлецъ и змѣя»…

— Читалъ, а что?

— Хорошо, если бы здѣсь былъ баснописецъ. Любопытный сюжетъ имѣется.

— Вы это о чемъ же?

— Видите, въ углу сидятъ?

Я оглянулся: прехорошенькая, но совсѣмъ полумертвая, измученная женщина и рядомъ какое-то неимовѣрное быдло, съ животнымъ выраженіемъ лица, жилистыми лапами и громадными ножищами.

— Изволили замѣтить? Ну, такъ сейчасъ бы можно басню: «Бутонъ и скотина».

— Простите, но я ничего не понимаю.

— Жаль, я не одаренъ. А то бы сейчасъ въ газету. Такъ бы и отпечаталъ: «Бутонъ и скотина». И было бы весьма справедливо, потому что по дѣломъ. Они-съ, — эта самая которая скотина, — торгуютъ у насъ по первой гильдіи. Грабежомъ больше въ ходъ пошли. Извощикомъ въ Москвѣ были, ну, и пьяныхъ купцовъ возили. А тамъ, неизвѣстно какъ, разъ купецъ и пропалъ. Куда пропалъ — доселѣ не открыто, но съ этого самаго случая они, т.-е. скотина, жить пошли. Пріѣхали къ намъ, лабазъ, кабаки, извозъ… ну, первый гражданинъ, какъ есть… И облюбили они эту самую которая, т.-е. бутонъ. Сейчасъ сватовъ послали — отказъ. Потому она здѣсь прикащика одного очень обожала. Ну, Иванъ Петровъ… я про Пія, про этого…

— Его зовутъ Піемъ? — изумился я. — Извощикъ и вдругъ — Пій.

— Нѣтъ, помилуйте. Какъ зовутъ! Его прозвище самое простое: Гужковъ, и все тутъ. А это я его Піемъ за неимовѣрность его… Ну, такъ вотъ онъ самый сейчасъ этого прикащика въ Сибирь, сослалъ.

— Какъ сослалъ?

— Очень просто. Переманилъ къ себѣ на службу, а тамъ объявку въ полицію: украдено у меня столько-то тыщь подъ такими-то номерами. Подозрѣваю прикащика Спинжакова. Обыскъ. Тотъ все время какъ обалдѣлый. Душу отдаю — невиненъ. Видать было. Но только у него нашли въ постелѣ и подъ тѣми самыми номерами; чисто сдѣлано было… Опосля этого папеньку ихняго, т.-е. бутонова родителя, обошли они. Стали вмѣстѣ дѣло вести и разорили его. Силкомъ дочь-то подъ вѣнецъ вели. Изъ коляски-то она прыгала. Въ церкви «нѣтъ» отвѣтила.

— Да какъ же обвѣнчали?

— По нашимъ мѣстамъ все можно. Что и нельзя — сдѣлаютъ! Изъ петли ее вынули… Бьетъ онъ ее. Извѣстно, одно ему имя: скотъ… Вы какъ думаете: какъ ее изъ петли вынули, такъ онъ, замѣсто ласки, чтобъ успокоить, что сдѣлалъ? Кнутомъ ее отвозилъ! Мы слышали, помилуйте! Мы сосѣди. Кричала какъ!… Развѣ у него рука? Лапа!

— Зачѣмъ же вы это шепотомъ разсказываете? Объ этомъ кричать слѣдуетъ.

— Спаси, Господи!

— Какъ такъ? Вѣдь, это мерзавецъ.

— Точно-съ. Имени ему нѣтъ… Но у меня, не угодно ли, пятеро младенцевъ. Тоже ѣсть-пить просятъ. А онъ, — изволите вы его видѣть? — деньгами задушитъ, разоритъ. Что ему! Въ Сибирь сошлетъ. Настоящій Пій, помилуйте. Нѣтъ, жаль, я басней не могу. Сейчасъ бы: «Бутонъ и скотина». Вѣдь, напечатали бы?

— Напечатали бы, — успокоилъ я его.

— Ну, вотъ я и говорю… Помилуйте, про этакаго Пія да не напечатать! Дорого бы взяли только, пожалуй.

— За это газеты не берутъ; онѣ сами платятъ своимъ корреспондентамъ.

— Онѣ платятъ за политику. Это точно! А за это берутъ. Мы знаемъ, помилуйте! Ежели высокимъ слогомъ, ну, тогда сейчасъ деньги, а про обыкновенное — нѣтъ. За басню не заплатятъ. Помилуйте! Кто же бы тогда работалъ, когда бы всѣ басни писать стали?

Большіе черные глаза на блѣдномъ лицѣ несчастной женщины смотрѣли съ такою тоской, что вчужѣ становилось и жутко, и больно. Лицомъ къ лицу я сталкивался здѣсь съ вполнѣ законнымъ убійствомъ. Видишь и знаешь, что ты безсиленъ помочь. Добраго ничего не сдѣлаешь, развѣ только еще болѣе ухудшишь судьбу бѣдной жертвы.

— По начальству пробовали. Молодой слѣдователь у насъ. Вмѣшался, знаете, хотѣлъ въ острогъ Пія-то.

— Ну?

— Смѣнили слѣдователя… И по дѣломъ!

— Какъ по дѣломъ?

— А какъ же? Сказано: Богъ соединилъ, человѣкъ да разъединяетъ.

— Позвольте, какъ же Богъ, если силой?

— Это ужь на отцѣ да на попѣ грѣхъ, а она покоряйся! Все-таки, черезъ церковь, не такъ какъ-нибудь… Что-жь дѣлать? Значитъ ея судьба такая. Тутъ никто ничего не можетъ.

— Да, вѣдь, онъ ее убьетъ.

— Какъ не убить! И то въ чемъ только душа держится. Вы ему на руки-то посмотрите. Развѣ это руки? Лопаты, и тѣ меньше бываютъ. А онъ ее какъ жаритъ-то! Во что попадя… Храни Богъ, високъ подвернется.

— За что-жь онъ бьетъ ее?

— Мало любишь, говоритъ. Не вижу я въ тебѣ ласки. Ты ежечасно горѣть должна, и чуть я что, ты сейчасъ со всей своей охотой и даже съ ликованіемъ! Вонъ онъ что поетъ ей!

Станція за станціей и всюду однѣ и тѣ же картины: горы гніющаго подъ дождемъ хлѣба. Ничѣмъ неприкрытые мѣшки валяются по мѣсяцамъ. Зеленая плѣсень на хлѣбѣ, говорятъ, грибы растутъ на немъ, а желѣзная дорога спокойно смотритъ на это. У нея, видите ли, нѣтъ вагоновъ! Дѣло въ томъ, что Елецъ, если считать по 600 пуд. хлѣба на вагонъ, отправляетъ всего около 20,000 вагоновъ хлѣба. Несмотря на то, что желѣзная дорога беретъ за перевозку страшныя цѣны, у нея не хватаетъ вагоновъ на весь грузъ въ 2.000,000 пудовъ, а потому хлѣбъ долженъ оставаться брошеннымъ за станціей, въ полѣ, причемъ, какъ я уже говорилъ, мѣшки рвутся, хлѣбъ гибнетъ. Какъ ухитрилась дорога при такомъ громадномъ движеніи грузовъ дойти до столь подлаго состоянія — для меня объяснилось очень скоро. Давно какъ-то помѣщикъ Плюшкинъ (Гоголь забылъ разсказать объ этомъ) попалъ случайно къ таковой же помѣщицѣ Коробочкѣ, ночью, въ мятель. Дѣлать нечего, пришлось остановиться у нея. Черезъ девять мѣсяцевъ послѣ того, Коробочка, неожиданно прибывъ въ городъ къ протопопу отцу Кириллу, разрѣшилась у него отъ бремени младенцемъ мужескаго пола. Сей «тайный плодъ любви несчастной», придя въ соотвѣтствующій возрастъ, соединилъ въ себѣ скупость своего папеньки Плюшкина съ необычайнымъ хозяйственнымъ геніемъ Коробочки. Желѣзная дорога на Елецъ попала впослѣдствіи именно въ руки къ этому господину. Шутки въ сторону. Слушая о распоряженіяхъ управляющаго этой дорогой, къ счастію, смѣненнаго или замѣненнаго теперь, я иначе и не могъ ихъ объяснить, какъ счастливымъ сочетаніемъ свойствъ, унаслѣдованныхъ отъ двухъ этихъ незабвенныхъ гоголевскихъ типовъ. Дѣйствительно, представьте, какъ велось желѣзно-дорожное хозяйство. Чтобы меньше тратить, разбивавшіеся, портившіеся вагоны отсылались въ Калугу и бросались тамъ совсѣмъ. Ихъ не чинили, какъ вообще мало чинили и поправляли самый путь. Всѣ стремленія путейскаго генія были направлены къ тому, чтобы какъ можно менѣе тратить, а если возможно, то и совсѣмъ ничего не расходовать на ремонтъ. Теперь дошло до того, что при недостаточномъ подвижномъ составѣ не хватаетъ 150 вагоновъ. Принимаютъ хлѣбъ съ условіемъ отправить его не раньше, какъ черезъ мѣсяцъ.

— А вагоны стоятъ въ Калугѣ?

— Тамъ и брошены. Все, что должно было идти на поддержку и поправку ихъ, зачтено въ экономію.

Вотъ онъ, герой нашего времени, какъ слѣдуетъ понявшій слово экономія! Въ самомъ дѣлѣ, не бросалось ли вамъ въ глаза, что прежде, опредѣляя человѣка, стоящаго у того или другаго руля, говорили о его талантахъ, свѣдѣніяхъ, ловкости, хотя бы даже о воспитаніи? Теперь этого нѣтъ. Выступили какіе-то новые люди, за которыми ни талантовъ, ни ума, ни свѣдѣній не числится. Когда ихъ хотятъ похвалить, то только и могутъ найти одну фразу: «NN склоненъ къ экономіи». Какая это экономія безъ ума и безъ свѣдѣній, видно хотя бы здѣсь, на этой печальной дорогѣ.

— Отчего же хоть не прикроютъ хлѣбъ отъ дождя?

— Да, вѣдь, для этого же опять-таки надо брезенты купить!

А какъ строена самая дорога — любо-дорого посмотрѣть. Честь и слава г. Варшавскому, соорудившему такой изумительный путь! Вотъ человѣкъ, очевидно, уже совсѣмъ не склонный къ экономіи… на чужой счетъ! Это поэтъ, художникъ, — все, что хотите. Прямая линія — внѣ законовъ красоты, вонъ ее, прямую линію! Геометрія говоритъ, что прямая линія есть кратчайшее разстояніе между двумя точками, — что за дѣло г. Варшавскому до геометріи? Ни въ Шкловѣ, ни въ Бердичевѣ геометрію въ разсчетъ не принимаютъ. Почти всюду почва ровная: ни горъ, ни пропастей. Вообще самая выгодная для рельсоваго пути. Прямое разстояніе 132 версты, а выстроено 185 верстъ рельсоваго пути. Такимъ образомъ, 53 версты пошли на соблюденіе законовъ красоты, на замѣну прямыхъ линій кривыми. Зигзаги выходятъ дѣйствительно страшные. Подошла, напримѣръ, дорога къ самому Ельцу и вдругъ ей опять погулять захотѣлось. Что тамъ, въ самомъ дѣлѣ, хорошаго въ Ельцѣ? Ну, опять назадъ, да и дала восемь верстъ крюку. Прикиньте-ка эти восемь верстъ на желѣзно-дорожную табличку, анъ покажется, что ребятишкамъ не только на молочишко, но и на австрійское баронство хватитъ! Оттого и приходится ѣхать чуть не цѣлый день по крошечному пространству, впрочемъ, ознаменованному великими событіями. Здѣсь совершилось когда-то, между прочимъ, одно изъ безчисленныхъ воплощеній Брамы. Извѣстно, что въ этихъ воплощеніяхъ Брама любитъ принимать иногда весьма смиренный видъ. Такъ случилось и здѣсь. На ефремовскій участокъ шоссейной дороги когда-то онъ сошелъ съ небесъ простымъ десятскимъ. Божественное свойство его природы, впрочемъ, сказалось очень быстро, и впослѣдствіи, со скоростью снѣжнаго комочка, обратившагося въ лавину, онъ сдѣлался милліонеромъ и извѣстенъ теперь всѣмъ и каждому подъ именемъ дѣйствительнаго статскаго совѣтника Полякова. Неукротимые шоссейные инженеры весьма непочтительно и даже жестоко обращались съ воплотившимся Брамой, но онъ, провидя свое будущее величіе, терпѣлъ все и вся. Какія событія, какія воспоминанія!… Поляковъ, Варшавскій!… Читатели поймутъ, сколь торжественное настроеніе охватывало меня по пути къ Ельцу. Какъ жаль, что Русская Мысль, по свойственной ея редакціи грубости нравовъ, не принимаетъ одъ въ державинскомъ стилѣ!

На всѣхъ станціяхъ жалобы и крики. Съ нами ѣхали новые путейскіе Зевсы, несомнѣнно уже не гоголевскаго происхожденія. Бѣдные, они совсѣмъ теряли голову, когда пигмеи-отправители цѣлымъ кагаломъ облипали ихъ отовсюду и во сто устъ, съ ожесточеніемъ и злобой, выкликали свои сѣтованія то чуть не плача, то озлобленно. И что было тутъ сказать? Поневолѣ Зевсамъ приходилось молча созерцать гніющій хлѣбъ, разводить руками и мысленно посылать къ чорту экономное дѣтище Плюшкина и Коробочки. Въ нашъ вагонъ то и дѣло садились владѣльцы грузовъ, чуть не въ полномъ отчаяніи. Нужно было видѣть, до чего ихъ довело ряжско-вяземское управленіе, которому принадлежитъ и эта вѣтвь на Елецъ черезъ Ефремовъ.

— Что же вамъ говоритъ начальство?

— Одно бормочетъ: примемъ мѣры, постараемся.

— Значитъ, слава Богу?

— Мы который годъ ужь видимъ, какъ они стараются! Разорились съ ихнимъ стараніемъ. Лучше бы не старались.

— Денегъ у нихъ нѣтъ!

— Еще бы! Эта дорога — золотое дно. Тутъ только дуракъ не разбогатѣетъ… А у нихъ денегъ нѣтъ.

— Виновата система гарантій. Зачѣмъ желѣзной дорогѣ работать? Не хватитъ — заплатитъ или правительство, или земство, вотъ и вся недолга!… Этакъ-то легко…

Поздно ночью, потому что ѣхавшіе съ нами Зевсы всюду останавливались, чтобы, какъ гоголевскія мыши, все понюхать и уйти, мы, наконецъ, пріѣхали въ Елецъ.

Было темно; шелъ дождь. Городъ казался громаднымъ. Я совершенно по-чичиковски разговорился съ извощикомъ, который, для перваго дебюта, завезъ меня въ какую-то яму, завязъ тамъ и освободился только при помощи проходившаго мимо обоза.

— Большой городъ у васъ,

— Нашъ городъ подлецъ — вотъ что! — ожесточенно обернулся онъ ко мнѣ.

— Это за что же?

— А за то, что на ёмъ, на Ельцѣ, креста нѣтъ — вотъ что! Онъ, Елецъ нашъ, споконъ вѣку душу чорту продалъ! А вы полагали какъ?

— Вотъ тебѣ и на!

— Но которые пріѣзжіе, тѣ хорошіе люди! — смягчился онъ, подвозя меня къ гостинницѣ Попова, единственной, гдѣ можно останавливаться.

У нея одинъ только недостатокъ: г. Поповъ, очевидно, принимаетъ свой Елецъ за Парижъ или за Лондонъ и беретъ за номера такія цѣны, которыя были бы къ лицу развѣ только Итальянскому бульвару или Реджентъ-Стриту.

II.

Въ женской гимназіи. — Отецъ Смарагдъ. — Огорченные купцы. — Христофоръ Колумбъ изъ мелочной лавки. — Между небомъ и землею. — Татьянинъ день.

Не успѣлъ я еще разобраться съ вещами, какъ ко мнѣ постучали. Оказался корридорный.

— Чего вамъ?

— Иные прочіе, которые, значитъ, пріѣзжіе, любопытствуютъ насчетъ театру, слѣдовательно.

— Ну-съ?

— Собственно потому, какъ сегодня пріѣзжій баринъ на цитрахъ играютъ, всѣ идутъ.

— Ничего не понимаю!

— Я это про господина Бауера. Въ женской гимназіи, съ позволенія начальства и при полномъ освѣщеніи, — барабанилъ онъ.

— Концертъ, что ли?

— Оно самое, при участіи дѣвицъ и прочее. Ежели угодно, можете идти.

— Вы разрѣшаете? — улыбнулся я.

— Не препятствуемъ. Рубь за входъ.

Дѣлать вечеромъ было нечего, къ тому же, я сообразилъ, что въ залѣ гимназіи увижу, вѣроятно, все мѣстное общество, да и концертантъ былъ знакомый. Изумило меня нѣсколько «участіе дѣвицъ», но потомъ оказалось, что вмѣстѣ съ г. Бауеромъ пріѣхала пѣвица г-жа Дубасова. Я поѣхалъ. Женская гимназія славится въ Ельцѣ, и не даромъ. Дѣвушки здѣсь получаютъ серьезное образованіе и производятъ самое отрадное впечатлѣніе съ перваго же раза. Печать какой-то особенной дѣловитости лежитъ на нихъ. Самая гимназія содержится исключительно на городскія средства. Ни правительство, ни земство не даютъ ничего. Сборъ за ученіе идетъ въ пользу города, но, разумѣется, не покрываетъ и трети расходовъ. До сихъ поръ здѣсь годовая плата за обязательные предметы не превышала 20 рублей, а съ вмѣстѣ необязательными 25 руб. Какъ ни мала эта плата сравнительно съ тою, какая существуетъ въ другихъ подобныхъ учрежденіяхъ, тѣмъ не менѣе, вопросъ объ увеличеніи ея на 5 руб. разбирался цѣлый годъ и управа колеблется: привести это въ исполненіе, или нѣтъ. Благодаря дешевизнѣ образованія, теперь здѣсь учатся болѣе трехсотъ дѣвушекъ. Не только привилегированныя сословія, но и масса мѣщанства спѣшитъ воспользоваться возможностью дать своимъ дочерямъ мало-мальски сносное воспитаніе. Нужно прибавить, что на первыхъ порахъ именно это самое мѣщанство въ Ельцѣ упорно противодѣйствовало учрежденію гимназіи и роптало противъ нея, но потомъ живо оцѣнило новое дѣло и теперь отъ него нѣтъ отбою. Восемь классовъ съ педагогическимъ отдѣленіемъ усердно посѣщаются горожанками, и, нужно сказать правду, едва ли что-нибудь другое могло такъ поднять Елецъ, какъ именно эта гимназія. Мужская гимназія была здѣсь выстроена… кѣмъ бы вы думали? Поляковымъ! Его превосходительство Самуилъ Соломоновичъ и до сихъ поръ здѣсь числится попечителемъ. Не думайте, впрочемъ, чтобы знаменитый милліонеръ взялъ да такъ — здорово живешь — подарилъ городу зданіе гимназіи. Исторія этого дѣла знакома. Концессію на постройку желѣзной дороги отъ Ельца до Грязей получилъ городъ. Кусочекъ оказался лакомый и Поляковъ сейчасъ же предложилъ свои услуги. Городъ ему передалъ сооруженіе пути. Поляковъ проектировалъ продлить линію до Орла. Явился конкуррентъ. Поляковъ вошелъ въ частное соглашеніе съ земствомъ. Земство хотѣло отдать ему, городъ — Мельникову. Тогда Поляковъ обѣщалъ 200,000 рублей на гимназію. Ельчане сообразили, что С. С. въ такихъ же точно обстоятельствахъ и то же самое обѣщалъ Харькову и обѣщанную сумму уплатилъ какими-то ничего или очень мало стоющими бумагами. Ему поставили условіемъ передать эти деньги въ казну. Деньги были внесены, гимназія выстроена, хотя съ значительными расходами отъ города и отъ земства. Такимъ образомъ, появилась здѣсь сначала мужская, потомъ городъ выстроилъ женскую гимназію. Прошло очень немного съ тѣхъ поръ, и результаты той и другой живо сказались. Елецъ нынѣшній съ Ельцомъ прежнимъ нельзя и сравнить. Правда, три кита живы, правда, Дикіе и Кабанихи еще прочно сидятъ въ своихъ плотно замкнутыхъ гнѣздахъ, но за то и молодежь здѣсь высоко подняла голову и на Татьяниномъ днѣ, на этомъ всеобщемъ праздникѣ русской интеллигенціи, въ Ельцѣ случалось собираться болѣе ста участникамъ, окончившимъ московскій университетъ. А эта цифра на уѣздный городъ совсѣмъ не маленькая, хотя уѣздный городъ уѣздному рознь. Населеніе Ельца, напримѣръ, оффиціально считалось въ 38,000 человѣкъ. Но семнадцать лѣтъ тому назадъ, вздумали сдѣлать перепись, и такихъ оказалось болѣе 57,000 душъ. Теперь, на зло оффиціальной статистикѣ, наберется и всѣхъ 70,000.

Концертъ былъ какъ концертъ. Явилось нѣсколько аляповатыхъ дамъ въ малиновыхъ чепцахъ, но мало. Собакевичей тоже что-то стало не видать. Очевидно, и ихъ обучили хорошимъ манерамъ. Даже и бѣлила здѣсь стали не столь рѣзки. Очевидно, вмѣстѣ съ просвѣщеніемъ, въ среду, уѣздныхъ барынь проникли и издѣлія русской химической лабораторіи. Разумѣется, отъ степной дамы, по выраженію Щедрина, долго еще будетъ дѣтьми пахнуть. Не обошлось дѣло безъ чиновниковъ въ розовыхъ галстухахъ, но г. Бауеръ вѣрно остался доволенъ, хотя одинъ изъ особенно франтовитыхъ купчиковъ и спросилъ меня:

— Это онъ на фортепіанахъ жарилъ?

— Нѣтъ, на цитрѣ.

— Развѣ не все единственно? И тамъ, и тутъ пальцами… По моему, то же самое… одинъ балетъ выходитъ.

Черезъ два-три дня мнѣ удалось перезнакомиться со всѣми достопримѣчательностями Ельца.

Городъ дѣйствительно оказался интереснымъ.

По наружному виду — хоть куда. Говорятъ, лѣтомъ и осенью, въ дождливые дни, онъ ужасно грязенъ и пѣшеходы, застрявъ посреди улицы, взываютъ о помощи. Говорятъ, что, тогда площади обращаются въ Аральскія и Каспійскія моря, но это все только говорятъ. Я былъ зимою, когда всюду лежалъ снѣгъ, и если и представлялась возможность утонуть, то ужь никакъ не въ грязи, а скорѣе въ винѣ, котораго здѣсь выпивается неимовѣрное количество. За то видъ города изъ женскаго монастыря, напримѣръ, былъ въ высшей степени красивъ. Массы домовъ и церквей, грандіозный соборъ, съ честью занявшій бы мѣсто даже и въ Москвѣ, покрывали холмы, сползали въ долины и снова подымались на высоту. Я думаю, что лѣтомъ это должно быть еще красивѣе. Но что здѣсь лучше всего, это — окрестности. Излучины рѣки, зеленая степь, какъ море разстилающаяся во всѣ стороны, безъ перерыва, съ рѣдкими облаками зеленыхъ рощъ и садовъ.