Урал (Немирович-Данченко) — ДО

Кама и Уралъ (очерки и впечатлѣнія).

С.-Петербургь

Изданіе П. П. Сойкина

Книжный Складь

Стремянная, 12

Книжный Магазинъ

Невскій, 96

ОГЛАВЛЕНІЕ.

I. Кизелъ

II. Артемьевскій рудникъ

III. Домна

IV. Огненныя змѣи и желѣзные люди. — Производство завода

V. Въ каменноугольныхъ копяхъ. — Петербургскій чиновникъ. — Шахты

VI. Попъ-охотникъ, попъ-механикъ, попъ-капельмейстеръ

VII. Ироды недавняго прошлаго

VIII. Рабочій на заводѣ и на пріискахъ

IX. Поѣздка въ Луньву

X. Угольная копь

XI. Коксовыя печи

XII. Нашествіе иноплеменныхъ. — Французскій годъ

XIII. Александровскій заводъ

XIV. Шабурное. — Заводъ голодный

XV. Косьва. — Бѣлый Спай и Бассеги. — Картина Урала. — Какъ Ермакъ волшебныхъ людей въ камень вогналъ. — Золотой и желѣзный гвозди. — Р. Няръ и Ермачки. — Метаморфозы Ермачка разбойнаго. — Лѣсопильня. — Какъ Никита Демидовъ потопилъ бродягъ въ подземельѣ

XVI. Въ душегубкахъ. — Береговые промыслы. — Орѣшники. — Люди съ желѣзными когтями. — Баба за мужика. — Наказанный норокъ, или какъ начальсіво бунтовало на Косьвѣ. — Камскій переборъ. — Р. Ершовка. — Чортово городище. — Какъ Ермачекъ сжегъ себя въ деревянномъ срубѣ. — Воспоминанія о Строгановѣ

XVII. Путь до Троицкаго рудника. — Рабочій адъ. — Горы: Кусвинская, Гусь. — Невѣдомое племя

XVIII. Троицкій рудникъ. — Уральская пустыня. — Лѣсовики и бѣглые. — Какъ Лазаревы, Всеволожскіе и Демидовы новыя села основывали. — Рудникъ. — Громадныя богатства его. — Ослянка. — Какъ пьяница совладать съ чортомъ — Причины пьянства. — Возвращеніе назадъ въ Няръ

XIX. Отъ Няра до Губахи по безлюдью. — Картины берега. — Рубаха. — Первый лѣсопромышленникъ

XX. По низовьямъ Косьвы. — Хлѣбопашество. — Косьвинскія бабы. — Мѣстное преданіе о бабѣ-разбойницѣ

XXI. Село Пермское (Никольское тожъ). — Бабы на рыбной ловлѣ. — Привилегированная птица. — Село Филагино. — Свободная любовь. — Неплательщики

XXII. Въ устьяхъ Косьвы

XXIII. Изъ исторіи недавняго прошлаго. — Освобожденіе ли крестьянъ повредило заводамъ? — Долги и истребленіе лѣсовъ. — Лѣсничій и заводоуправленія

XXIV. Возвращеніе на Каму. — Чермозскіи заводъ. — Старо-Екатерининскій каналъ. Изъ недавняго прошлаго

XXV. Отъ Перми до Кунгура

XXVI. Кунгуръ

XXVII. Отъ Кунгура до Суксунской горы

XXVIII. Отъ Суксуна до Ачинской

XXIX. Отъ Ачинской до Бисерти

XXX. Отъ Бисерти до Киргишана

XXXI. Отъ Киргишанской до Гробовской

XXXII. Отъ Гробовской до Билимбая

ХХХ11Г. Отъ Билимбая до Екатеринбурга

XXXIV. Почему иногда рубятъ лѣса. Пьянствующіе и буйствующіе. Козырные тузы Екатеринбурга. Недавнее прошлое: чиновникъ на цѣпи и нѣмецъ въ колодцѣ. Свинья у позорнаго сголба и казнь пѣтуха. Какъ составлялись богатства. Золотая крупка. Обманутые жандармы. Перепутавшіеся Лекоки. Рабочій адъ

XXXV. Старатели. Старательская работа, лѣсная глушь. Гранитная фабрика. Артисты и ремесленники. Обсерваторія и ноевъ ковчегъ. Фабрика Гоббарта. Цѣна крови, хитроумные Улиссы

XXXVI. Березовскій пріискъ. Старообрядческія села. Казенныя управленія. Рабочія платы. Продажа пріисковъ въ частныя руки

XXXVII. Е. И. Жмаевъ — золотоискатель. Заводскіе рабочіе. Подъ землей

XXXVIII. Колыбель милліоновъ. Лѣсныя бабы и высѣченный купидонъ. На земляныхъ работахъ. Желѣзно-дорожный городокъ

XXXIX. Верхъ-Нейвинскъ. Трудно кормиться. Золотое и желѣзное дѣло. Порядки на Чусовой. Сухая гора. Семь братьевъ

XL. Глушь. Рудника. Какъ дѣлались двоеженцами. Какъ вѣнчали съ мертвецами. Село Шуралинской. Старатели. Золотое дно. Невьянскъ. Какая земля. Истребленные лѣса

XLI. Падающая башня Невьянска. Какъ Демидовъ чеканилъ въ ней серебряные рубли. Мѣстные компрачикосы

XLII. Золотое дно. Болотокмочевскій и Быньговскій пріиски. — Коннозаводская баба. Рогожинъ

XLIII. Уральская ночь. Земля безъ шубы. Тагилъ, обороты заводовъ. Прекращеніе корреспондентовъ. Музыка труда. Добродѣтели желѣзнаго и пороки золотаго дѣла. Плотины

XLIV. На Выйскомъ заводѣ

XLV. Народъ въ Тагилѣ

XLVI. Салда. Ермаковъ лѣсъ. Раздробленіе заводскаго хозяйства. Желѣзная и золотая деревни. Неплательщики. Птица — золотое перо. Верхняя Салда. Зобатые люди, микроцефалы. Ариды и Маѳусаилы

XLVII. Храмъ Бессемера и таинство претворенія

XLVIII. Бунтъ изъ-за рабочей книжки

I. Кизелъ.

Послѣдняя станція до Кизела съ полномъ смыслѣ ужасна. Кони, сытые и бойкіе, быстро бѣгутъ по дорогѣ, засыпанной шлакомъ, острыми каменьями, выбитой всевозможными обозами, ухабистой и неровной. Васъ взбрасываетъ, качаетъ, вбиваетъ, словно молотомъ, внизъ, кидаетъ во всѣ стороны. Точно кто-то вашею головою пробуетъ, насколько проченъ верхъ почтовой кибитки. Стукнетъ въ него вашимъ затылкомъ, не успѣете вы очнуться, какъ високъ попадаетъ въ какую-то перекладину. Думаете, кончено, какъ вдругъ васъ встряхиваетъ и кладетъ на бокъ.

— Ну, и дорога у васъ! — укоряете вы ямщика.

— У насъ — мытарство! — соглашается онъ. — Ужъ какъ ругаются-то — не приведи, Господи! Даве одного барина везъ, сколь ему обидна наша дорожка показалась! Одно слово, Лазаревская Сибирь пошла.

— Ну, Сибирь-то еще далеко! — не понялъ я.

— Нѣтъ, это наша особая Сибирь… Кизелъ недавно выросъ. Сюда господа наши — Лазаревы съ Обвинскихъ волостей своихъ народъ ссылали за провинность. Въ колодкахъ водили, съ конвоемъ. Что вою этого было, да реву, страсть! Которыя, бабы, — убивались. На Обви, въ тѣ поры, житье было чудесное. Приволье! Хлѣба родилось много, лѣса-то еще цѣлы были. Ну, а тутъ, извѣстно, другой свычай. Тутъ хлѣбъ жестокой, въ землѣ рудой лежитъ, за нимъ-то покопаешься!

За то мѣста тутъ пошли красивыя. Горы стѣсняли даль; одна круче другой, сплошь поросшія пихтовыми лѣсами. По сторонамъ гранитныя скалы взрѣзывали почву. Громадные обломки первозданныхъ утесовъ загромождали поля. Цѣпкая поросль всползала по нимъ на самыя макушки, гдѣ ее во всѣ стороны трепалъ теплый вѣтеръ уральскаго лѣта. По небу бѣжали свѣтлыя облака, уходя за далекія, едва-едва намѣчивавшіяся позади горы. Рѣка Кизелъ пропадала среди вершинъ, застилавшихъ окрестности передъ нами. Чистая и красивая, она каждою струйкою своею играетъ на солнцѣ, съ громкимъ ропотомъ оставляя пустынные берега. Своею оригинальною прелестью она живо напоминала мнѣ рѣку Тириберку на Мурманѣ, только послѣдняя обставлена болѣе грандіозными массами полярныхъ горъ.

— Тутъ лазаревскимъ владѣніямъ конца краю нѣтъ.

— А что?

— Да на двѣсти пятьдесятъ верстъ въ длину и на сорокъ въ ширину раскинулись. Въ этой вотъ кизеловской дачѣ двѣсти шестьдесятъ тысячъ десятинъ, да въ растесской сто шестьдесятъ тысячъ. По всему этому околотку такія пустынныя рѣки текутъ, что и день плывешь, и другой людской молви не услышишь. Въ горахъ — любой заблудится. Подальше отсюда, лѣса раскинулись до самой Навды. Сказываютъ, въ лѣсахъ тѣхъ люди живутъ…

— Живутъ, живутъ! — подтвердилъ ямщикъ.

— И никто людей тѣхъ не знаетъ, кто они, зачѣмъ?

— Вѣрно… Невѣдомые люди… И откель пришли — тоже неизвѣстно…

— Такъ въ дремучемъ царствѣ и осѣли. Гдѣ изба, гдѣ двѣ. А все больше въ одиночку. Звѣря бьютъ. Тутъ вѣдь какъ, подъ самыми заводами, въ лѣто тридцать, либо сорокъ головъ лося изловятъ.

— Охотники?

— Нѣтъ. Съ ружьемъ мало. Въ ямы его загоняютъ… Подальше къ югу Косьва рѣка будетъ, такъ по ней этихъ ловецкихъ ямъ столько, что иной разъ, вмѣсто звѣря, промышленникъ въ нее попадетъ. Роютъ-то ихъ точно могилу — узкую, да длинную. Звѣрю въ ней ничего не подѣлать. Аршина три вдоль, да полтора поперегь, въ глубину — четыре. Ну, побьется, побьется, да и станетъ народу дожидать. Разъ тутъ какое дѣло вышло-то. Одна яма поглубже была. Попалъ въ нее крестьянинъ одинъ, а мѣста пустынныя. Безлюдье, бездорожье. Попалъ и сидитъ… День сидитъ, два сидитъ. Голосъ подаетъ — ему только вѣтеръ гудитъ въ отвѣтъ по лѣснымъ верхушкамъ. И еще развѣ пугачъ поплачетъ ночью, а то тишь мертвая! И еще два дня прошло. Ночи холодныя — чуть живъ человѣкъ. Хлѣбъ, какой былъ, давно пріѣлъ. На пятый день сапоги жевать сталъ… Воды нѣтъ… По близости-то ручей звенитъ, а до него не доберешься. Въ каменью яма-то была. Только на шестой день на него набрели звѣроловы. А черезъ три, послѣ того, онъ и душу-то Богу отдалъ. Изморился въ ямѣ этой!

Мой спутникъ былъ старожиломъ кизеловскаго завода — на сотни верстъ кругомъ не нашлось бы холма или утеса ему неизвѣстнаго. Въ нѣсколько мѣсяцевъ, которые потомъ я провелъ въ этомъ царствѣ рудниковъ и копей, мнѣ приходилось сталкиваться съ массами людей, служащихъ и живущихъ при заводахъ, и я не могу не вспомнить съ благодарностью, какъ охотно они дѣлились со мною своими свѣдѣніями. Особенно тщательно обработанныя мною главы о положеніи заводскихъ и горныхъ рабочихъ оказались бы далеко неполными, если бы на помощь къ моимъ личнымъ наблюденіямъ не пришли бы они, и если картины, набрасываемыя мною, покажутся слишкомъ мрачны и выводы, къ которымъ я прихожу, безотрадны, прошу не винить меня. Я смотрѣлъ на уральскую дѣйствительность не сквозь одни свои очки: мнѣ помогали въ этомъ дѣлѣ всѣ, начиная отъ простыхъ рудокоповъ и кончая заводскою администраціею. Къ чести послѣдней нужно сказать одно: мнѣ рѣдко приходилось наталкиваться на людей, изъ среды ея, которые пытались выставить положеніе рабочихъ въ болѣе благопріятномъ свѣтѣ, чѣмъ оно есть въ дѣйствительности. Напротивъ, что, по незнанію края, я могъ пропустить или не понять значенія, мнѣ тщательно указывалось ими.

Когда мы въѣхали въ широкую, хорошо обстроенную улицу завода, направо остались внизу, въ глубокой котловинѣ, громадныя зданія завода. Прямо передъ нами, на плоскогорьѣ, вытянулась рабочая слобода. Два-три каменныхъ дома выдѣлялись между другими. Безлюдье казалось страннымъ послѣ шумныхъ усольскихъ и дедюхинскихъ улицъ. Ни въ окнахъ, ни во дворахъ не было никого. Точно вымерло населеніе этого завода. Потомъ уже оказалось, что все оно, и бабы, и дѣти даже, на работахъ. Не хватаетъ рукъ для завода, такъ что, напримѣръ, въ рудникѣ дѣло идетъ только зимою и осенью, когда приходятъ сюда на заработки закамскіе крестьяне. Изъ артемьевскихъ коней, на рѣкѣ Губахѣ, и изъ троицкихъ, на рѣкѣ Косвѣ, напримѣръ, вся руда, въ количествѣ 350,000 пуд., доставляется не сюда, а далеко, въ Чермозъ, гдѣ населеніе гуще, и потому нѣтъ недостатка въ рукахъ. Напротивъ, тамъ зачастую является даже избытокъ, и тогда его направляютъ сюда, въ Лазаревскую Сибирь. Собственно кизельскій заводъ перерабатываетъ 375,000 пуд. руды въ чугунъ и разныя издѣлія. Дѣятельность его все ростетъ и ростетъ. Такъ, напримѣръ, въ 1873 году здѣсь было выплавлено болванки и приготовлено листового желѣза 560.000 пуд., въ 1874 г. — 930,000 пуд., въ 1875 г. — 1.460.000 пуд., а въ 1876 г. — 2.000,000 пуд. Такимъ образомъ, среди общаго оскудѣнія пермской заводской дѣятельности, кизеловская, въ какихъ-нибудь четыре года, выросла почти вчетверо.

Самая руда, на мѣстѣ ея добыванія, обходится Лазаревымъ очень дешево: съ постройкою новыхъ шахтъ, не дороже трехъ копѣекъ съ пуда. Гораздо больше расхода требуетъ ея перевозъ. За всѣ послѣдніе годы онъ не падалъ ниже десяти копѣекъ съ пуда, считая тутъ и караванные, и накладные. Такимъ образомъ, переплавъ здѣшней руды въ Чермозѣ не такъ выгоденъ, какъ въ самомъ Кизелѣ. Поэтому, уже при мнѣ, Новокрещеныхъ, управляющій всѣми дачами Абамеликъ-Лазаревыхъ по Камѣ, Косвѣ и Кизелу, подумывалъ перевести сюда изъ Чермоза домну. Стоющая громадныхъ расходовъ постановка доменной печи здѣсь, несомнѣнно, окупится изъ остатковъ отъ расходуемыхъ нынѣ денегъ на перевозъ руды. Даже разработка угля въ этой мѣстности можетъ дать громадный барышъ, при условіи удешевить его. Кизеловская дача даже богаче углемъ, чѣмъ Лунья, о которой я слышалъ еще на Волгѣ. Сюда прошли залежи изъ Всеволжской дачи, и на Коршуновскомъ (Лазаревскомъ) заводѣ при мнѣ добывалось уже до 900,000 пуд. Можно было бы и болѣе, но, по мѣстнымъ потребностямъ, и этого оказывалось достаточно. Нужно прибавить, что точныхъ разведокъ при этомъ здѣсь еще не сдѣлано, а открыта только разработка залежи отъ стараго рудника, и изслѣдовано небольшое пространство, запасы котораго исчислены въ 60,000,000 пуд. Уже эти цифры, на первый разъ, даютъ нѣкоторое понятіе о значеніи Кизеловскаго завода, отъ котораго мы и начинаемъ наши очерки настоящаго Урала. Изъ болѣе подробныхъ свѣдѣній, въ слѣдующихъ главахъ, еще яснѣе будетъ читателю громадное богатство прикамскихъ захолустій, которыми мы вовсе не умѣли воспользоваться. Напротивъ, отсутствіе энергіи, знаній и разумной широты замысла, хищническое истребленіе лѣсовъ и безсмысленныя траты сокровищъ, накопленныхъ скопидомными отцами, цѣною крови и пота рабочихъ, низвели этотъ край, кое-гдѣ, до экономическаго минимума. Теперь эксплоатировать его богатства явились французскія компаніи. Кто виноватъ въ этомъ? Говорятъ, отсутствіе капиталовъ. Но они, эти злосчастные капиталы, были; жаль только, что они попали въ дурацкія руки, которыя съумѣли въ какія нибудь двадцать лѣтъ раскидать ихъ на игру, развратъ и кутежи, на хамство и пьяныя оргіи, гдѣ даже не было утонченнаго цинизма, а только одинъ смрадъ и грязь. Они, эти злосчастные капиталы, сплошь брошены въ жадныя пасти интернаціональныхъ публичныхъ женщинъ, оставлены на столахъ рулетокъ. Теперь обнищавшіе владѣльцы ихъ помышляютъ о спасеніи отечества, не умѣвъ спасти своихъ собственныхъ вотчинъ. Хороши спасители! Пьяницы и блудники!.. Такъ ушло пермское богатство, и теперь владѣть нами являются туда иностранцы. Что-жъ — въ добрый часъ! Высосавъ наши соки и разбогатѣвъ на остаткахъ добраго стараго времени, они покажутъ намъ, гдѣ раки зимуютъ и, можетъ быть, научатъ кое-кого. Рабочему все-таки будетъ легче. Теперь онъ бѣжитъ съ голодныхъ заводовъ. Есть мѣста, гдѣ ему не къ чему рукъ приложить, а тогда его поставятъ къ дѣлу и не дадутъ хотя умереть отъ безкормицы. Все, что мы говоримъ, не относится къ заводамъ Абамеликъ-Лазаревыхъ. Тутъ дѣло поставлено прочно и развивается широко.

Удивительно красивы окрестности завода, особенно по теченію рѣки Полуденный Кизелъ.

Вся она пѣнится по камнямъ, точно ласкаясь къ правому высокому берегу, гремитъ и злится не хуже большой рѣки. Миніатюрная, перешагнуть, кажется, можно, а тоже острова вездѣ, точно клочки зеленаго бархата подъ солнцемъ. На островкахъ, то тонкая стрѣлка ели, вся на свѣту, черная, то кусты шиповника, осыпанные сплошь алыми цвѣтами, то весь островокъ — верхушка утеса, взрѣзавшаго рѣку, которая напрасно бѣсится и злится, стараясь закинуть на него свои бѣлыя, вспѣнившіяся отъ безсильнаго гнѣва струйки. Полуденный Кизелъ извивается очень прихотливо: то гору обойдетъ, подрываясь подъ ея крутые скаты, то нѣсколькими ярко-серебряными нитями разольется по мягкому зеленому лугу, то разбѣжится надвое, образуя островъ, сплошь покрытый издали, точно бѣлымъ пухомъ. Подойдешь ближе и видишь, что тутъ, по сосѣдству, въ нерушимомъ мирѣ и согласіи живутъ чайки и лебеди, заглушающіе говоръ рѣчныхъ струй своими рѣзкими, ни съ чѣмъ несравниваемыми криками. Грянетъ откуда-нибудь въ лѣсу выстрѣлъ, и чайки подымутся бѣлымъ облакомъ вверхъ, уносясь серебряными искрами въ голубыя выси. Только лебеди остаются спокойными, будто знаютъ, что народъ окружилъ ихъ суевѣріемъ, что они приносятъ ему счастье и ведро, что съ ними уходитъ и заработокъ, и урожай. Полуденный Кизелъ издалека бѣжитъ сюда: изъ безлюдныхъ, пустынныхъ лѣсовъ, изъ ущелій, скаты которыхъ не попирала еще нога промышленника. Обогнувъ кизеловскій рудникъ, рѣка сливается здѣсь съ своимъ старшимъ братомъ, рѣкой Кизеломъ, и вмѣстѣ впадаютъ они въ красивую Косьву. Я даже на Уралѣ мало видѣлъ мѣстностей лучше этой, гдѣ, на небольшомъ пространствѣ, идиллическая прелесть бархатныхъ луговъ соединяется съ суровымъ величіемъ горныхъ вершинъ. Съ одной такой посмотришь внизъ — и вся эта рѣчушка, какъ на ладони, съ своими извилинами, поэтическими островками, плесами, гдѣ полощутся молодыя утки, гдѣ черные выводки гагаръ спокойно плаваютъ себѣ по отдыхающимъ, точно послѣ безшабашной бѣготни, водамъ. Вонъ лѣсная гора перегородила рѣчонку; но изъ-за горы, смотришь, выбѣгаетъ она еще шаловливѣе, еще свободнѣе и громче. Вонъ, далеко-далеко, рудничныя деревушки точно со всѣхъ сторонъ сбѣжались къ ней, и, весело скользя мимо, Полуденный Кизелъ какъ будто кричитъ имъ во все свое серебряное горло: «ну-ка, кто за мной, въ перегонку!» На югъ — Старый Кизелъ виденъ, весь перерытый террасами и шахтами, давно брошенными. Точно склепы тамъ вырыты въ сѣрыхъ скалахъ, и громадные сѣверные орлы одни прячутся въ ихъ темные зѣвы. Оттуда зорко сторожатъ старые хищники всякую мелкую пташку, что стремится къ Полуденному Кизелу изъ зеленыхъ облаковъ обступившаго его лѣса.

— Эко мѣста какія дивныя! — замѣтилъ я старику, сидѣвшему на выступѣ большой сѣрой скалы.

— Истинно дивныя! Господь слугамъ своимъ уготовалъ оныя, а ихъ мерзостная корысть забрала. Тутъ бы обителямъ красоваться.

— Почему обителямъ?

— Мѣста самыя молитвенныя… Сидишь-сидишь, смотришь-смотришь — и такъ тепло тебѣ станетъ. Изъ груди вопль радостный. Слеза сама на глаза просится. Господи, подумаешь, сколь велико твореніе Твое!

— Мнѣ кажется, и работать здѣсь тоже веселѣй, должно быть?

— Для работы другое нужно. Работа наша непосильная. Она изобличенію начало, зависти всякой источникъ. Съ работы-то другая молитва бываетъ. «Да воскреснетъ Богъ, и расточатся врази Его» — вотъ она какая. Врази-то кто? Надсмотрщики, начальство, которое жесткое, безкормица. Вотъ они, врази! Ну, а тутъ, по пустынѣ этой, совсѣмъ иное въ голову идетъ. Тутъ миръ тебѣ и благоволеніе всякое. и въ рѣкѣ благоволеніе, и въ травкѣ благоволеніе. Много здѣсь угадать можешь, если въ тебѣ душа настоящая есть. Тутъ небеса-то благостныя какія! Какъ одинъ сидишь, слушаешь: день — слушаешь и вечеръ — слушаешь — и почудится тебѣ, что и горы эти, и луга, и лѣса наши темные — всѣ они на молитвѣ стоятъ, пристойно; только рѣчушка веселая. Она тихо молиться не можетъ, а какъ псалмопѣвецъ Давидъ, «скакаше и играше!» Такая ужъ она у насъ… Игрунья! Молодая рѣка.

— И лебедь молится, — прибавилъ онъ, немного помолчавъ. — Ты видалъ ли когда?

— Нѣтъ.

— А ты посмотри. Тутъ главная причина — смотрѣть надо, и тогда все откроется тебѣ. По зарямъ, утромъ — какъ солнце всходитъ, вечеромъ — какъ за горы прячется, лебедь это остановится посредь воды долго-долго. А потомъ вытянетъ шею вверхъ и по своему «Господи, помилуй!» кричитъ. Чтобы слушало его все сущее… громко. Вотъ онъ какой, лебедь! Птица, а иного человѣка умнѣй.

— Ты, дѣдушка, давно ли здѣсь?

— А я, какъ бы тебѣ не соврать, восьмой десятокъ доживаю на семъ мѣстѣ. И родился тутъ, и выросъ. Молодой-то рѣдко свѣтомъ Божьимъ любовался. Въ рудникѣ, какъ червякъ, во тьмѣ все, бывало, копаюсь. Ну, а теперь, слава Тебѣ, Господи! Глаза только вотъ…

— Плохи?

— Да. По ближности вижу, а вотъ гору-то — гора тамъ должна быть — не могу. Ну, да что-жъ! Пока травку малую какую разсмотрѣть могу, и то ладно, потому и травка малая тоже свидѣтельствуетъ славу Его.

— Не для каждаго.

— Что говорить, милый! Много званыхъ, мало избранныхъ, это точно. Народъ нонѣче не пропинаетъ. Мы темнѣй его были, рѣдкій кто грамотѣ умѣлъ, а только намъ и самая глыбь сокровенная иной разъ открывалась. Потому мы со смиреніемъ. А нонѣ… нонѣ вонъ въ Киелѣ народъ газету читаетъ; ну, точно-что умнѣе сталъ. И говоритъ не по нашему, и думаетъ по чужому. Въ обиду тоже не сразу-то дастся. А только у меня вонъ сердце, что цвѣтокъ, солнцу такъ и раскрывается. А у нихъ — нѣтъ. Умомъ-то они вознеслись, а сердцемъ оскорбѣли.

II. Артемьевскій рудникъ.

Столь-же ужасная дорога, что и въ Кизелъ, идетъ отсюда въ Артемьевскій рудникъ. И то же самое утѣшеніе — прелестныя окрестности, оригинальныя, нигдѣ не повторяющіяся картины великаго художника — природы. Направо — въ безконечную даль уходящія лѣсныя пустыни; взглядъ разсѣянно скользитъ по зеленымъ вершинамъ могучаго царства, еще не тронутаго пока топоромъ и, къ счастію, уцѣлѣвшаго отъ пожара. Рѣдко-рѣдко только встрѣтишь дерево, сваленное грозою или спаленное молніею, но и этихъ мертвецовъ спѣшитъ со всѣхъ сторонъ точно похоронить поскорѣе густая поросль. Ихъ и не различишь, если не углубишься въ этотъ прохладный сумракъ, гдѣ только вѣтви колышутся вамъ на встрѣчу, да птицы въ чащѣ привѣтствуютъ человѣка, еще не зная въ немъ злѣйшаго врага излюбленному ими лѣсному царству. Оно еще виднѣе — густое, веселое, полное поэтической лѣни и красивыхъ колеблющихся тѣней, — когда дорога взбѣгаетъ на карнизъ горы. Цѣлое море лѣсныхъ вершинъ подо мною, а налѣво — крутизна горы, тоже покрытая лѣсомъ. Ни одного жилья кругомъ; даже дымокъ не вьется изъ этой дремлющей чащи, значитъ, и въ ней самой не слышится пѣсни, не звучитъ людская молвь. Дорога ползетъ все выше и выше, перекидывается черезъ макушку горы, и глубоко внизу, на днѣ котловины, раскидывается подъ нами Артемьевскій рудникъ. Серебряный крестъ часовни вырѣзывается въ зелени обступившихъ ее деревъ; рядомъ бѣлая колоколенка. Церкви нѣтъ. Темносѣрыя избы кажутся еще болѣе жалкими, сравнительно съ величавымъ лѣсомъ. Онѣ жмутся къ нему, точно у него просятъ защиты. Сурово смотрятъ на нихъ темные скаты горъ, по вершинамъ которыхъ уже горитъ прощальное сіяніе умирающаго дня, охватывая своимъ золотистымъ отблескомъ стройныя пихты. Вонъ двѣ вышки шахтъ и громадный обрывъ, въ которомъ зіяютъ черныя пасти пещеръ, вырытыхъ руками рабочихъ. Въ этихъ исскуственныхъ гротахъ ломаютъ руду.

— Въ шахты-то, которыя у насъ поглубже, пройти нельзя.

— Почему?

— Вода! Что подѣлаешь, сплошь залила ихъ внизу. Вотъ займемся отливкою! А работы начнемъ съ осени; закамскіе крестьяне придутъ, тогда и копать станемъ.

Не веселъ этотъ желѣзистый, бурый колоритъ, который лежитъ здѣсь на всемъ. Отсвѣтъ его виденъ даже на сѣрыхъ лицахъ у людей, выглядывающихъ почему-то очень болѣзненно. Кажется, что все пропитано рудою: и стѣны этихъ жалкихъ избъ, и преждевременно поблекшія вышки шахта, и самая трава, гдѣ она рѣшается пробиться сквозь руду или пустить въ нее свои слабые и чахлые корни. Тамъ, гдѣ дно котловины углубляется уступомъ, на самой поверхности много черныхъ ямокъ, оказывается, что тутъ работаютъ бабы, тогда какъ внутри, въ шахтахъ и пещерахъ, копаются мужчины. Около одного изъ овраговъ громадная скала чистой руды.

— Царь-камень у насъ! — хлопаетъ по скалѣ старый оборванный рабочій.

— Да, тутъ тысячъ на четыреста руды сидитъ! — замѣчаетъ управляющій. — Бережемъ его на случай.

— Стоитъ-то дорого, а не унесешь; подъ мышки-то его да вонъ, нельзя!

— А тебѣ бы, Степанъ, чудесно! Взялъ, да въ кабакъ.

— Что говорить, первый сортъ! За этотъ камень и господскимъ виномъ по самую свою смерть пьянъ будешь!

Вокругъ ямокъ и пещеръ насыпаны цѣлыя горы изъ простой земли. Рыхлыя. Кое-какія травою подернуло.

— Пустая работа была здѣсь. Дорывались до руды, да не нашли.

— Не далась! Она какъ еще дастся кому.

— Коли роешь, не любитъ она которые неподобныя слова говорятъ. Сейчасъ въ глубь уйдетъ. Ну, а кто не сквернитъ языкомъ, тому — получай!

Сто лѣтъ уже разрабатываютъ руду въ артемьевской котловинѣ. На поверхности земли трудъ — игрушка, «для ребятишекъ»; за то внутри — каторжный. Изморомъ донимаетъ онъ тѣхъ, кого гонитъ сюда нужда непосильная. Среди этихъ красно-бурыхъ массъ кажется рудокопу, что схоронили его глубоко подъ землею, что ему никогда и не выйти изъ нея, никогда не видать дневнаго свѣта. Блуждающій лучъ ручной лампочки освѣщаетъ только небольшое пространство передъ нимъ, чаще неровную стѣну, по которой сочатся подземные ключи. Новичку особенно жутко. Къ вечеру перваго дня работы онъ начинаетъ ожесточенно бить кайломъ (инструментъ полегче кирки) въ рудяную массу, точно отъ этого зависитъ возможность вырваться на волю изъ этой тяжелой тьмы. На другихъ мракъ и подавляющее однообразіе рудника съ желѣзистыми изломами и сѣровато-металлическими пятнами, выступающими подъ тусклымъ мерцаніемъ лампочки, дѣйствуютъ притупляющимъ образомъ. Мысль замираетъ, чувство страха молчитъ, только руки живой машины работаютъ, врываясь все глубже и глубже къ эту громадную могилу. Лампа едва-едва открываетъ свой уже потухающій глазъ, точно она пугается окружающихъ ее громадъ земли и камня, точно ей хочется заснуть и не просыпаться въ этомъ суровомъ царствѣ, гдѣ невидимо рождаются въ вѣчной тьмѣ подземные источники, и цѣлые милліоны лѣтъ умные гномы хранятъ и умножаютъ свои безчисленныя сокровища.

— Вонъ у насъ штольни. Тутъ у насъ ломаютъ руду и укладываютъ въ тачки, и на нихъ уже свозятъ въ сараи.

Мы вошли въ екатерининскую штольню. Масса охры кругомъ. Въ охрѣ этой весь вымазался и копается добродушный мужикъ, улыбаясь намъ, когда мы къ нему подходимъ.

— Богъ въ помощь!

— Богъ-то отъ насъ отступился. Потому съ этою рудою мы совсѣмъ, какъ черти, стали. Чертей-то въ церквяхъ краше рисуютъ. Вишь, я какой! Надысь дѣвонька моя набѣжала. Семилѣтокъ. «Тятька, говоритъ, — мнѣ тебя страшно, какой ты…» — Чего же страшного? — спрашиваю. — «Ты меня съѣшь!» Такъ и не пошла, запужалась. Свѣту мало, да и дыхать неспособно. Тутъ у насъ воздухъ вострый. Всю грудь разъѣстъ. Потомъ-то, какъ выйдешь наверхъ, дышешь-дышешь!

— Тутъ какое дѣло было: бабъ сюда работать не пускаютъ, такъ одна изъ Закамья пришла. Дѣвка мужикомъ вырядилась, да все лѣто такъ и проработала, за мужика и плату получала. Случаемъ и открылось, а то бы никто и не узналъ. Два парня изъ-за нее въ шахтѣ поссорились, до кайломъ одинъ другого въ високъ угодилъ. Чуть не убилъ, а здорово только поранилъ. Они въ землѣ-то не только работали, а и слюбиться успѣли. Парни-то изъ одного села съ нею, ну, и знали ее, только уговорились; чтобы молчать.

Представляю себѣ эту любовь въ могилѣ, подъ массами земли и руды, нависшей сверху, подъ стукъ кайлъ, выбивающихъ горныя породы, подъ тихое журчаніе ручьевъ, сочащихся сквозь стѣны шахты.

— Отъ этой воды бѣда намъ. Зимой особенно. Гдѣ она не замерзаетъ… дойметъ!

— Одинъ тутъ у насъ былъ, тоже въ рудникѣ копался, пѣсни свои пѣлъ; самъ ихъ выдумаетъ и поетъ. Такъ онъ эти ручьи слезами звалъ. «Это, говоритъ, — мать-сыра земля по насъ плачетъ. Томимся на работѣ непосильной, голодуемъ, холодуемъ, она, сердечная, и жалится. За насъ ей больно. Слезы и точитъ она… изъ себя значитъ».

Мы прошли мимо Деляновской шахты. Она залита теперь водою; глубина ея сто сорокъ семь футовъ. Рядомъ, такъ называемый, Тагильскій шурфъ.

— Сюда спуститься можно. Онъ неглубокъ, положимъ, да сухъ за то. Разумѣется, сравнительно. Совсѣмъ сухихъ тутъ вовсе нѣтъ.

На меня надѣли рабочій кожанъ, шапченку дали обвалявшуюся. Черная дыра внизъ. Поползъ по одной лѣстницѣ; сквозь какое-то отверстіе проскочилъ на вторую. На ступенькахъ массы вязкой глины. Съ боковъ течетъ. Какая-то струйка воды съ жалобнымъ стономъ пробивается въ скважину чернаго камня. Входъ въ шахту вверху чуть-чуть сѣрѣетъ. Точно въ могилу спускаешься, такъ и кажется, завалятъ тебя вверху каменьями, и останешься ты тутъ на вѣки вѣчные. Внизу тьма, тяжелая, пропитанная испареніями глубоко раненой здѣсь земли, запахомъ желѣза, влажнымъ паромъ ручьевъ, струящихся гдѣ то далеко-далеко подъ этими глыбами. Свѣчи начали тухнуть, точно имъ стало страшно этого мрака, соперничать съ которымъ у нихъ не хватило бы силъ. Тутъ уже нельзя было идти, ползти пришлось. Ползли-ползли, какъ черви въ орѣхѣ, и, наконецъ, выпозли. Бревенчатая кладка кончилась. Черный, адскій гротъ. Тутъ работають съ лучинами. Слышенъ торопливый стукъ кирокъ. Видны огоньки тусклые, точно окутанные душнымъ паромъ. Черные изломы камня, раковины желѣзной породы будто слезятся при этомъ свѣтѣ. Направо и налѣво — такіе же, словно проточенные червями, ходы, какимъ и мы добрались сюда. Сквозь эти жилы слышится глухой говоръ такихъ же кирокъ. Порою подъ желѣзными ломами, трескаясь, раскалывается горная порода. Изъ другихъ штоленъ доносится тягучее, какъ колокольный ударъ, громыханье. Точно земля простонетъ и смолкнетъ. Рвутъ пороховыя мины. Вмѣстѣ съ звукомъ разрыва что-то шуршитъ. Отдѣленная отъ родныхъ скалъ руда падаетъ и ударяется о стѣны подземныхъ гротовъ.

— Отчего же здѣсь вотъ руду не собираютъ?

— Въ этой штольнѣ не тѣмъ заняты. Тутъ, что вы видите, пробивается ходъ въ другой рудникъ для вентиляціи. А то у насъ чуть было не задохнулись рабочіе.

У насъ одинъ рудникъ соединяется съ другими такими же точно жилами, по какой мы добрались сюда. Такъ всю глубь пронизали. Дышется легче, и огонь лучше горитъ.

— Велики ли здѣсь залежи?

— Да у насъ до самаго Кизеловскаго завода тянется. А дальше мы не изслѣдовали. Всѣхъ шахтъ у насъ здѣсь восемь большихъ и двѣ малыхъ. Паровыя машины устроены въ трехъ шахтахъ для подъема бадей и выкачки воды. Топимъ мы машины каменно-угольнымъ мусоромъ. Для пара это чудесно. А самый каменный уголь у насъ — въ Коршуновскихъ копяхъ увидите — идетъ на заводы. По всему округу тутъ только у Лазаревыхъ и жгутъ его. У другихъ на дровахъ, а мы лѣсъ жалѣемъ.

Вмѣстѣ съ нами выползъ изъ рудника одинъ изъ рабочихъ. Бросилъ кирку о-земь и часто-часто задышалъ. Жадно осматривается кругомъ, на заходящее солнце, на зеленыя горы, обступившія издали эту котловину. Вонъ, внизу, къ берегу Малаго Кизила, сбѣжались избы какой-то деревушки, и онъ бросилъ почти влюбленный взглядъ на гремучую рѣченку, на золотую кайму, вспыхивавшую но гребнямъ далекаго чернолѣсья.

— Въ лѣсъ бы теперь чудесно! — обернулся онъ ко мнѣ. — Легъ бы на траву и лежалъ до самой до ночи. Все бы смотрѣлъ. Я это, какъ праздникъ, сейчасъ туда. Чудесно!

— Что-жъ хорошаго?

— А надъ тобою верхушки-то переплетутся, и всякая подъ вѣтромъ свой разговоръ ведетъ. Важно такъ, словно старики. А ты лежишь и не трогаешься. Мошкара тебя не боится, надъ тобою цѣлымъ роемъ. Точно свадьбу правитъ, звономъ звенитъ. Всякая животная мелкая съ листка на листъ ползетъ, и все ты видишь. Птицы теперь пѣсни заведутъ. Вверху, въ воздухѣ, чиркаютъ съ вѣтки на вѣтку. Какъ смеркнетъ, такъ и уходить не хочется. Все бы лежалъ. Мы за недѣлю-то въ рудникѣ какъ натомимся, такъ намъ это, что во храмѣ Божіемъ.

— Да, ваша, работа трудная.

— Нѣтъ труднѣй. Потому безъ свѣту, лучина одна горитъ тебѣ. И сама-то она слѣпая, и ты точно слѣпой. Ничего не увидишь дальше своей руки. Иной разъ бываетъ, обвалится руда-то, такъ и погибъ ты, словно червь какой. Хорошо, еще если вырыть можно, ну, хоть похоронятъ на бережку, рѣка будетъ шумѣть около; а то такъ и останешься подъ рудою-то. На этомъ заводѣ такихъ дѣловъ не бывало, ну, а на другихъ, сколько угодно. У меня братанъ былъ, такъ его завалило. Ихъ всѣхъ тридцать двѣ души сгнило, такъ и не отыскали. И въ рудникъ тотъ боязно спущаться. А все отъ начальства.

— Почему?

— На лѣсъ скупость пошла. Изъ бревенъ бы вверху скрѣпы поставить — ничего бы не было; такъ вѣдь бревенъ жаль! Души человѣческой не жаль. Такъ на томъ заводѣ мы эту шахту проклятой и звали. Ну, а тутъ, на Лазаревскихъ заводахъ, грѣхъ похаять. Тутъ хорошо. Народъ не обижаютъ. А только нѣтъ нашей работы труднѣй. Дроворубъ, что на всю зиму въ лѣсъ уходитъ, съ волками, да звѣрьми лютыми живетъ, — все счастливѣе. Онъ хоть свѣтъ видитъ, живой между живыми ходитъ. Небо надъ нимъ, свѣту кругомъ, сколько хошь. А у насъ только руда одна, да камень. А камень иной разъ непокорный попадется. Долбишь его, долбишь, а онъ все несогласенъ. Въ потъ вдаритъ, изморишься, кирка изъ рукъ выпадаетъ, и самъ ты вмѣстѣ съ нею о-земь вдаришься. Кажется, каждая косточка въ тебѣ болитъ. Лучина потухнетъ, и лежишь ты въ темнотѣ. Думаешь: «Господи, въ аду хуже ли будетъ?» Такъ я тебѣ скажу: какой хошь злой человѣкъ, а внизу, подъ землею, совѣсть узнаетъ. Потому — нельзя. Такъ промежду собою мы думаемъ: кто руду не копалъ, тотъ Бога не зналъ, а руду покопаешь и Бога узнаешь… взмолишься.

— А вонъ, разсказываютъ, изъ-за какой-то бабы въ рудникѣ чуть убійства не было.

— Бабы не въ счетъ. Изъ-за нихъ, изъ-за подлыхъ, и въ раю, ежели какой ни на есть ангелъ праведный, и тотъ согрѣшитъ. И еще какъ легко. Съ полнымъ удовольствіемъ!.. Первый разъ, какъ я спустился въ рудникъ, какъ затрясло меня.. Думалъ — тутъ моя смерть. И всякая душа, въ шахтѣ-то, ласковѣй становится. Тутъ одному нашему работнику поснѣдать рабеночекъ носилъ. Въ глыбь къ намъ спускался. Такъ не было того человѣка, чтобы не погладилъ рабеночка. Васютко, подь сюда. Васютко, глупый ты! Кажи-ко, какіе у тебя глаза… Со всѣхъ сторонъ… А на верху, на землѣ, до Васютки и дѣла нѣтъ. Хошь онъ тутъ подъ ноги ползи, никто ему слова не скажетъ.

Между рудокопами и преступленія рѣже. Этотъ народъ душевный и совѣстливый. Внизу, подъ землею, во время работы не поется; какая тутъ пѣсня; поневолѣ станешь думать обо всемъ. Во тьмѣ кстати и сердце говоритъ громче, и правда душѣ слышнѣе. На каждомъ шагу чудится — смерть сторожитъ. Готовишься къ ней, все прошлое, пережитое проходитъ передъ глазами. На Уралѣ мнѣ разсказывали не одинъ случай, какъ незаподозрѣнные никѣмъ убійцы являлись къ властямъ съ повинною. Оказалось, что въ душномъ мракѣ глубокихъ шахтъ имъ отовсюду чудились лица ихъ жертвъ, искаженныя, сохранившія то же выраженіе, съ которымъ преступники оставляли ихъ. Въ глубокой тишинѣ подземнаго царства, наступавшей тогда когда усталые рабочіе опускали свои кирки, неспокойной совѣсти чудились укоряющіе крики, стоны, воили о пощадѣ, разъ засѣвшіе въ ухѣ и съ тѣхъ поръ не забывавшіеся. Вода, сочащаяся сквозь руду, богатая содержаніемъ желѣзистыхъ частицъ, и потому красная, кровью брызгала имъ на руки, и въ слѣпомъ страхѣ несчастные бѣжали оттуда прочь, наверхъ, на свѣтъ Божій, боясь, что вотъ-вотъ невѣдомая сила сдвинетъ съ гранитныхъ стержней эти тяжелыя массы, и онѣ погребутъ подъ собою нераскаявшагося, непрошеннаго грѣшника. Въ тѣ же рудники, только сибирскіе, шли они по приговорамъ судовъ, но уже примиренные. Начиналось искупленіе, совѣсть смолкала, молитва становилась доступнѣе

— Начальству! — И какой-то оборванный, совсѣмъ пѣгій мужичонко давай раскланиваться передъ моими спутниками.