На пути к счастью (Немирович-Данченко) — ДО

НА ПУТИ КЪ СЧАСТЬЮ.

РОМАНЪ

ВЪ ДВУХЪ ЧАСТЯХЪ.

Вас. Ив. Немировича-Данченко.

Изданіе А. Ф. МАРКСА.

С-ПЕТЕРБУРГЪ.

[1898]

I.

Отецъ-архимандритъ сегодня гнѣвенъ. Еще у ранней заутрени монахи замѣтили это. Онъ супился на все, молчалъ, даже на своего любимца Антонина ни разу не взглянулъ. Самый клобукъ у него съѣхалъ на затылокъ — вѣрный признакъ воинственнаго настроенія. Когда казначей, братъ Геронтій, по свойственной ему суетливости, сунулся было къ игумену, тотъ грозно повелъ на него молодыми и горячими глазами — производившими на старомъ и измученномъ лицѣ особенно сильное впечатлѣніе и только проговорилъ: «отстань, озой!» Получивъ столь обидную отповѣдь, Геронтій вспыхнулъ-было, но, сообразивъ, что съ отцомъ Варлаамомъ шутки плохи, смирилъ себя, низко поклонился настоятелю и подъ тѣмъ же пристальнымъ и сильнымъ взглядомъ отошелъ въ сторону. Монахи молились усерднѣе, истовѣе взмахивали широкими рукавами рясъ, творя крестныя знаменія. Хорошо знали, что всякая мелочь теперь архимандриту покажется важнымъ дѣломъ. Только братъ Антонинъ, на правой сторонѣ, по обыкновенію ни на что не обращалъ вниманія. Слабые лучи разсвѣта сквозь узкое окно, скорѣе похожее на бойницу, падали прямо на лицо ему, и оно одно здѣсь выдѣлялось изъ общаго сумрака. Антонинъ весь былъ въ молитвѣ. За послѣдніе дни ему опять тошно. Недавно пережитая быль воскресала со всѣми ея терзаніями, не сбывшимися надеждами, съ мукою обманутыхъ привязанностей. Антонинъ не отводилъ глазъ отъ иконы Богоматери. Она далека, но, сквозь туманъ ладана и потемки монастырскаго собора, монахъ видѣлъ только ее, сверкающую золотомъ оклада и брильянтами вѣнчика. Пламя свѣчей дрожало предъ ея ликомъ, точно трепетавшимъ жизнью въ нагрѣтомъ воздухѣ; особенно кроткія очи Пречистой! Антонину казалось, что они шевелятся и святою печалью отвѣчаютъ его молчаливой тоскѣ. «Ты сама страдала и болѣла душой, — думалъ онъ, мысленно обращаясь къ ней, — помоги мнѣ, дай забвенія». И весь храмъ уходилъ, расплывался и исчезалъ, и среди безконечности молодой монахъ оставался одинъ съ этою иконой, и молился ей, и безмолвно плакалъ передъ нею. Когда послышался шорохъ и темные ряды монаховъ тихо, шелестя рукавами и мантіями, двинулись къ выходу, братъ Антонинъ еще стоялъ, прикованный къ мѣсту. Онъ очнулся только, почувствовавъ, что кто-то касается его плеча. Съ удивленіемъ оглянулся, будто въ первый разъ попалъ въ соборъ. Богоматерь уже тонула въ потемкахъ. Свѣчи тушили, и вмѣстѣ съ запахомъ ладана здѣсь носился тонкій, едва различимый, чадъ фитилей, напитанныхъ воскомъ. Въ окнѣ розовѣло. Солнце тоже просыпалось за приозерными горами и чуть тронуло своимъ огнемъ спавшія въ ночныхъ небесахъ облака. «Застылъ?» — добродушно спросилъ его Гермогенъ, — «Пора, братъ, уходить». Антонинъ поднялъ глаза на крупную и нескладную фигуру рослаго монаха, поблагодарилъ его и пошелъ къ себѣ. «Все мятется… Изнутри его палитъ, — сочувственно смотрѣлъ ему вслѣдъ Гермогенъ. — Не вытравило еще въ душѣ… Ну, да Богъ съ тобой… Авось полегшаетъ…» Онъ вышелъ самъ на паперть. Изъ листвы деревьевъ просыпались птицы. Нахальный чижъ черкнулъ въ воздухѣ у самаго его носа. Щеглы завозились въ вершинѣ клена, да такъ, что оттуда крохотное сѣрое перышко упало ему на рясу. Гермогенъ засмѣялся: «Бойцы! Начинается суета мірская… Тоже и у нихъ побѣдыодолѣнія». По невѣжеству своему онъ это считалъ однимъ словомъ, такъ и произносилъ его. Монахъ былъ особаго склада. Самъ хвалился, что при блаженныя памяти Николаѣ I-мъ служилъ фельдфебелемъ въ образцовомъ полку и часто, увлекаясь, показывалъ, какъ въ его время маршировали. Ставилъ на клобукъ, точно на киверъ, стаканъ съ водой, и отбивалъ «правой-лѣвой», да такъ, что отъ одного угла двора до другого не расплескивалъ ни капли. А то то же самое продѣлывалъ тихимъ шагомъ въ три пріема, при чемъ, по командѣ «два» — ухитрялся держать лѣвую ногу приподнятую горизонтально, неподвижно стоя на правой, какъ журавль. «Медвѣдь — медвѣдь и есть» — звали его монахи за нескладную фигуру — широкую, прямую, прочно срубленную топоромъ. Про себя онъ говорилъ: «Меня Богъ силой обидѣлъ. Ткнуть боюсь, какъ бы ненарокомъ не сломать чего, потому по-моему-то я легко, а отъ моей легкости у другого скулу вонъ выпретъ. Я и въ монастырь-то ушелъ изъ-за силы изъ-за моей. Молодого рекрута — убилъ ненарокомъ. Отдѣленный офицеръ кричитъ: „Харитоновъ, дай ему въ шею“. Развѣ я могъ ослушаться? Далъ со всей деликатностью, а у того становая кость пополамъ. Ну, судъ оправдалъ, а только я никогда забыть не могъ. Отслужилъ свой терминъ и благословился у митрополита Филарета въ монахи… Отецъ Дамаскинъ былъ тогда. Царствіе ему небесное. „Намъ, — говоритъ, — такіе обломы нужны — потому обитель лѣса корчевать вздумала. Ты бы и еще съ собою пару медвѣдей, тебѣ подъ-стать, привелъ — я приму“. Пять лѣтъ меня въ послухахъ держалъ, а потомъ смиловался. „Ну, — говоритъ, — съ тебя довольно. Ты послужилъ — и сейчасъ въ рясофоръ“. Въ рясофорѣ я, положимъ, тоже не баловался. Стройка была — камни таскалъ на удивленіе. Бывало, какой ипостасный господинъ въ монастырь пріѣдетъ, сейчасъ ведутъ меня показывать, какъ я за любого коня — кирпичи вожу. Такъ меня и прозвали монахи Самсономъ въ рясофорѣ, хоть имя мнѣ дано было „Георгій“. Ну, а десять лѣтъ назадъ возвели меня въ монотейные и объявили Гермогеномъ». Нынѣшній архимандритъ отецъ Варлаамъ очень его цѣнилъ. Въ старомъ фельдфебелѣ до сихъ поръ было живо чувство дисциплины, часто слѣпой и безотвѣтной, что особенно нравилось властному и твердому игумену. «Прикажи я ему головой въ печь — онъ только перекрестится и полѣзетъ». От. Гермогенъ и фигурой напоминалъ медвѣдя. Онъ весь былъ какой-то сѣрый. Несмотря на годы, настоящей сѣдины у него не показывалось, а косматую бороду, и густыя патлы волосъ сильно тронула просѣдь. Голубые глаза у него тоже выцвѣли, хотя такъ же довѣрчиво и кротко смотрѣли на Божій міръ изъ-подъ сѣрыхъ, грозно нависшихъ, бровей… Усы щетинились — звѣрь звѣремъ, да зато подъ ними въ такую дѣтскую и нѣжную улыбку складывались губы, что дѣти безперечь тянулись къ страшной щетинѣ мягкими и крохотными пальчиками. Изо всей службы церковной, трудной старому фельдфебелю образцоваго полка, — онъ одно выучилъ въ совершенствѣ и никогда не сбивался — панихиды. Со дня рукоположенія въ священноиноки — посейчасъ, каждое утро и вечеръ онъ служилъ панихиду по «убіенномъ рабѣ Божіемъ Алексіѣ», такъ звали ухлопаннаго имъ, по приказанію начальства, рекрута. Отецъ Гермогенъ собирался и сегодня сдѣлать это. Ему только понадобилось отдохнуть въ своей кельѣ. Онъ туда входилъ согнувшись. Дверь все-таки была ниже этой «огромадины». — "Ты какъ полагаешь, меня самъ императоръ Николай на правомъ флангѣ замѣчалъ. Бывало, какъ увидитъ, сейчасъ же: «а, это ты, дылда?..» Въ кельѣ у него висѣло единственное воспоминаніе всей большой, оставленной имъ позади жизни: ветхая оклочьившаяся солдатская шинель съ серебрянымъ Георгіемъ и нашивками на рукавѣ и погонахъ… — «Сколько я самъ въ ей побою приналъ», — задумчиво говаривалъ онъ. — «Что жъ, такое время было. Колошматомъ брали». Теперь ему, впрочемъ, не удалось и минуты остаться у себя въ кельѣ. Только было снялъ сапоги, какъ въ дверь постучали: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа…» — Аминь, — отвѣтилъ Гермогенъ, вставая. — «Ступай, отецъ, скорѣе къ игумену.» — Ну? еще что. — «Не знаю. Приказалъ звать… Благословилъ тебя, чтобъ сію минуту.» — Аль проштрафился въ чемъ?.. Ты, братъ Гавріилъ, какъ замѣтилъ? — «Что мнѣ замѣчать, есть когда! Вижу, грозенъ. Меня посулилъ въ кухню отправить — квашню мѣсить». — Ну, значитъ, и я съ праздникомъ, — заключилъ отецъ Гермогенъ и, вздохнувъ, покорно направился къ настоятелю.

Отецъ-архимандритъ вернулся отъ заутрени — еще мрачнѣе.

Прислуживавшій ему келейникъ зналъ, что игуменъ терпѣть не можетъ поклоновъ и всякаго внѣшняго выраженія монашеской почтительности. Поэтому онъ никогда не метался настоятелю въ ноги, а только просилъ его: «Благослови, владыко!» На сей разъ «владыко» ткнулъ ему большую и сильную руку, да такъ, что у бѣднаго брата Гавріила заболѣли губы. Понявъ, что дѣло не ладно, келейникъ направился-было къ себѣ, да у самой двери его настигъ окликъ:

— Ты куда?…

Послушникъ замеръ.

— Ты чего не дышишь… Не Іона пророкъ, да и я не китъ. Смотри у меня. Сказано тебѣ, барынь безъ доклада не пускать. А вчера ты опять этимъ дурамъ-купчихамъ обрадовался. Цѣлковымъ они тебя купили, что ли?.. Вотъ пошлю мѣсить квашню — будешь помнить… Ступай, позови ко мнѣ отца Гермогена!

Окна большого кабинета отца-игумена выходили въ монастырскій садъ. Отъ старой жизни и прежнихъ привычекъ архимандрита осталась любовь къ скромному комфорту. По крайней мѣрѣ, ни письменный столъ, заваленный книгами и духовными журналами, ни шкапы съ такими же, не напоминали обычной обстановки монашескихъ келій. Въ открытыя двери видна была спальня, но та ужъ на другую стать. Въ ней, кромѣ кіота и налоя да простой, какъ и у другихъ иноковъ, постели, ничего не было. Третья комната, превосходившая размѣрами эти двѣ, была устроена исключительно для пріема гостей. Тамъ сверху необыкновенно важно и истово смотрѣли митрополиты и святители, заключенные въ рамы краснаго дерева. У стѣнъ стояли жесткіе, крытые волосяной матеріей диваны, которые, кажется, только и существуютъ въ настоящее время, что у духовныхъ особъ, и стулья съ тонкими растопыренными ручками, со спинками, на которыя ни откинуться, ни опереться невозможно, — поневолѣ сидишь точно на вѣсу. Посрединѣ — столъ, круглый, покрытый необыкновенно пестрою скатертью — приношеніемъ одной изъ почитательницъ отца Варлаама…

Онъ, впрочемъ, только въ кабинетѣ чувствовалъ себя хорошо. Надъ письменнымъ столомъ висѣлъ его портретъ лѣтъ двадцать пять назадъ, когда онъ былъ еще блестящимъ флигель-адъютантомъ. Если бы кто-нибудь сказалъ ему тогда, что онъ впослѣдствіи сдѣлается монахомъ, воображаю, въ какую насмѣшливую улыбку сложились бы его красивыя румяныя губы. Блѣдное лицо игумена часто обращалось къ этому молодому и веселому офицеру. Если бы не глаза, сохранившіе ту же живость и огонь, — трудно было бы въ немъ и въ монахѣ отгадать одного и того же человѣка. Отецъ Варлаамъ за послѣдніе годы, когда онъ началъ прихварывать, какъ-то обрюзгъ и пожелтѣлъ. Даже сѣдая борода его чуть подернулась желтизной. Онъ мало занимался собою, — не до того было. Обитель захватывала его совсѣмъ. Поэтому и волосы его ложились назадъ серебряными космами, высоко открывая матовую бѣлизну хорошо скроеннаго и умнаго лба, съ прямою линіей бровей, обнаруживавшихъ горячій и сильный темпераментъ. Сухой и острый носъ расширялся только у нервныхъ и движущихся ноздрей, про которыя монахи говорили: «ну, теперь ему не попадайся». — А что? — «Ишь ноздрями-то водитъ». Отецъ Варлаамъ все дѣлалъ быстро — и ходилъ, и говорилъ. Ему точно было всегда и вездѣ некогда. Онъ не объяснялъ, а приказывалъ, «почему» — до этого никому изъ подначальныхъ людей дѣла не было. «Я за нихъ въ отвѣтѣ», оправдывался онъ. Характеръ, смѣлый, боевой, позволялъ ему многое брать на себя и собственною волею кончать вопросы очень важные, требовавшіе разрѣшенія свыше. Онъ и двигался, и къ столу садился, какъ будто собираясь что-то немедленно привести въ порядокъ. Тонъ его голоса былъ твердъ и не допускалъ вопросовъ. Онъ и подъ монашескою рясою сохранилъ привычки распорядительнаго военнаго николаевскихъ временъ. Медленность онъ ненавидѣлъ вездѣ и во всѣхъ. Случалось, идетъ по двору и замѣчаетъ, что послушникъ слишкомъ тихо сгребаетъ снѣгъ. Отецъ Варлаамъ отнималъ у него лопату и опускалъ ее, только покончивъ дѣло. Завертываютъ ему что-нибудь, и не такъ быстро, какъ ему кажется, онъ выхватываетъ пакетъ у приказчика и додѣлываетъ, какъ умѣетъ. На лѣсныхъ работахъ, въ монастырскомъ хозяйствѣ, на рыбной ловлѣ — онъ не ограничивался одними приказами. «Что вы, святые отцы, точно мертвые, прости Господи», — и немедля бралъ у сосѣда топоръ, пилу или снасть — гдѣ и что приходилось, и давалъ тонъ работѣ, непремѣнно ускоряя ее, насколько это было возможно. «Тянучекъ» онъ терпѣть не могъ. «Говори скорѣе, ради Христа, не томи ты меня. Въ могилѣ наспишься, будетъ время отдохнуть, не бойся». Выслушивая васъ и понявъ, въ чемъ дѣло, онъ не давалъ вамъ окончить, а отвѣчалъ и распоряжался немедленно. «Кипитъ-кипитъ нашъ отецъ игуменъ, — шутили на его счетъ монахи, — любой котелъ бы лопнулъ, а онъ все дѣйствуетъ, дай ему Богъ здоровья». Обитель онъ засталъ распущенною до послѣдней степени. Монахи были изъ дворянъ, богатые, съ барскими привычками и не очень твердые въ борьбѣ съ піанымъ бѣсомъ. Привыкли они жить по своей волѣ и не стѣснялась правилами и порядками монастырскаго обихода. Отецъ Варлаамъ съ перваго же дня объявилъ имъ войну не на животъ, а на смерть. Однихъ онъ смирилъ, другихъ заставилъ перебраться въ сосѣднія обители, третьихъ «училъ до сихъ поръ». Были иноки съ крупными связями, но игуменъ и сихъ не убоялся. «Я творю доброе — и жезла не сложу до смерти». И не сложилъ. Черезъ нѣсколько лѣтъ монастыря нельзя было узнать. Враги отца Варлаама называли обитель «монашескими арестантскими ротами», «аракчеевскою казармой» — но онъ мало смущался этимъ. «Аракчеевъ, такъ Аракчеевъ — меня готовыми словами не напугаешь», — и еще гнулъ крѣпче въ свою сторону. Теперь это было строгое и безупречное учрежденіе, куда шли всѣ, кто не боялся подвига, жаждалъ спасенія, а не покоя и бездѣлья… Въ іеромонахи отецъ Варлаамъ выводилъ слѣпую и послушную массу изъ крестьянъ и солдатъ, на которыхъ и опирался въ борьбѣ со своевольными иноками «привилегированныхъ» сословій. На запросы онъ даже не отписывался. Когда же къ нему приставали — онъ отвѣчалъ кратко: «мнѣ некогда пустяками заниматься. Коли я стану передъ вами оправдываться да объясняться, у меня здѣсь живое дѣло станетъ. Не нравлюсь я вамъ — пошлите меня на смиреніе въ дальніе монастыри. Роптать не стану». Такъ его и не трогали…

Онъ подошелъ къ окну кабинета.

Утренній туманъ поднимался между деревьями, такъ что ихъ вершины, казалось, плавали въ сѣрой, однообразной массѣ. Вдали видна была колокольня скита. На ея золотомъ крестѣ уже сверкало солнце. Отецъ Варлаамъ взглянулъ на небо. Облака бѣжали на югъ, сіяя заревыми горячими красками. «Что жъ это отецъ Гермогенъ не идетъ?» И онъ ужъ готовъ былъ направиться въ его келью, какъ его вниманіе отвлеклось въ сторону. У стѣны, противъ письменнаго стола, стоялъ другой, большой, простой, не крашеный, весь заваленный какими-то свертками, пузырьками, банками, конвертами… Отецъ Варлаамъ взялъ одинъ такой, развернулъ. Оттуда просыпалось «зерно». «Коли такое уродится — слава тебѣ, Господи. Значитъ, и я не обманусь. Выписать-то его дорого стоило, посмотримъ. А медъ у отца Харитона не въ удачѣ». Онъ взглянулъ его на свѣтъ. «Мути много. Долженъ бы, какъ слеза, чистый быть, а онъ вотъ какой вышелъ». Не знай онъ отца Харитона, его же ставленника, за исправнаго и исполнительнаго монаха — не сдобровать бы тому… «Значитъ, я со своими совѣтами — причина. Чего-нибудь да не доглядѣлъ… Зато скипидаръ гонятъ въ этомъ году чудесный. Въ аптекахъ станутъ его продавать за французскій». Онъ откупорилъ пузырекъ, понюхалъ. Даже на ладонь себѣ пролилъ и растеръ. Весь кабинетъ наполнился точно смолистымъ дыханіемъ лѣса… «Да, хорошъ!»… А эти свертки съ сѣменами? Отецъ Варлаамъ не то чтобы не любилъ, а пренебрегалъ цвѣтами. Онъ еще мѣсяцъ назадъ выписалъ, но они оставались у него тутъ. Есть дѣло поважнѣе… «Отъ цвѣтовъ-то кромѣ красы — толку другого нѣтъ. Это не существенно. Вотъ лѣсопильни — иное дѣло, и какъ-никакъ, а паровикъ я туда поставлю. Мои отцы на дыбы подымутся — да вѣдь не въ первый разъ. И прикрикну на нихъ въ случаѣ чего — смирятся. А цвѣты я Антонину отдамъ — пускай онъ на нихъ душу отводитъ». И при воспоминаніи о печальномъ монахѣ, что-то необыкновенно нѣжное, жалостливое, доброе, блеснуло въ чертахъ суроваго отца-архимандрита. За минуту назадъ, глядя на него, нельзя было бы и ожидать этого. Даже губы, блѣдныя и узкія, сложились въ мягкую улыбку… «Да, въ самомъ дѣлѣ, пускай отецъ Антонинъ займется. Противъ своего окна… Онъ цвѣты любитъ… А вотъ кузня»…

Но тутъ лицо Варлаама сдѣлалось вдругъ грозно и гнѣвно.

Въ монастырѣ еще не знали, что стоящая отдѣльно кузня въ эту ночь сгорѣла. И не почему иному, какъ по небрежности монаха, смотрѣвшаго за нею. Въ ней, оказалось, курили — чего отецъ архимандритъ терпѣть не могъ. Онъ и это несчастіе приписывалъ «трубочкѣ». «Вотъ я ихъ „табачниковъ“! Вспомнятъ они меня. Старшаго отца Спиридона въ скитъ ушлю, ну а молодые — не обезсудьте — вы у меня годъ на черныхъ работахъ пробудете». Какъ всегда въ серьезныхъ… случаяхъ, чтобы не «ослѣпнуть отъ гнѣва», отецъ Варлаамъ срывалъ его на меньшихъ проступкахъ и потомъ уже переходилъ къ болѣе важнымъ. Поэтому онъ и потребовалъ къ себѣ отца Гермогена.

— Эй, кто тамъ? — крикнулъ отецъ Варлаамъ въ гостиную, гдѣ что-то заворошилось.

— Благословили явиться, — послышался отвѣтъ. Старый фельдфебель даже въ тонѣ его сказывался — только недоставало «ваше высокоблагородіе».

— Это ты, отецъ Гермогенъ?

— Я самый.

— Ступай сюда.

«Ну, значитъ, не очень онъ на меня распалился», — соображалъ тотъ, зная, что отецъ игуменъ въ важныхъ случаяхъ выходитъ къ провинившимся въ пріемную комнату и тамъ уже разноситъ. Отецъ Гермогенъ, горбясь, точно боясь ткнуться о потолокъ, и прибирая локти, чтобы не сдвинуть чего ненарокомъ, осторожно переступилъ порогъ своими медвѣжьими лапами и остановился.

— Благослови, отче.

— Богъ благословитъ. Ты это что же: дамъ за хвосты трепать.

Гермогенъ изумился. Онъ было раскрылъ ротъ — объясниться, но отецъ Варлаамъ, по своей привычкѣ, не далъ ему вымолвить ни слова.

— Дама къ тебѣ за утѣшеніемъ въ скорбяхъ, какъ къ путному монаху, а ты ее, коллежскую асессоршу за подолъ, завертѣлъ на руку, вывелъ на дворъ и плюнулъ ей въ лицо.

— Не въ лицо, отецъ-архимандритъ, а въ затылокъ.

— Все равно. Ты это что жъ, въ образцовомъ полку у себя, что ли, съ прачками? Кто тебѣ далъ право такъ распоряжаться. Чего молчишь?..

Гермогенъ метнулся ему въ ноги, по правилу.

— Я тебя въ скиты ушлю… Что у меня вертепъ разбойный, что ли?

— Дозвольте объяснить…

— Чего объяснять. Мнѣ отецъ Геронтій все доложилъ.

«Вотъ это чьи кляузы, — сообразилъ про себя отецъ Гермогенъ. — Ну, хорошо, погоди, отецъ Геронтій!..»

— Она, эта самая дама, не для молитвы…

— А для чего?

— Для пакости, отецъ-архимандритъ.

— Къ тебѣ? Да ты на себя посмотри.

— То-то что не ко мнѣ, — немедленно согласился отецъ Гермогенъ.

— А къ кому же?

— Она дверью ошиблась, коллесская асессорша.

— Какою дверью?

— Она, подлая, отца Антонина мутить вознамѣрилась.

— Ты почему знаешь?

— А потому, что она, какъ располыхавшись-то ткнулась ко мнѣ, сейчасъ захваталась руками какъ утка — по сухому берегу изъ воды, а сама такія слова: "А отецъ Антонинъ, который у праваго клироса, гдѣ?… Я къ отцу Антонину… Ну, я ее вѣжливо, не сразу же за косу-то: «зачѣмъ тебѣ, дурѣ, инокъ понадобился?» А она какое мнѣ слово: «Это мой секретъ».

У отца Варлаама гнѣвъ сползалъ точно облако съ души. Онъ даже улыбался въ бороду, и только отвернулся отъ монаха, чтобы тотъ этого не видѣлъ.

— И ты, отецъ, счелъ себя въ правѣ — сейчасъ же ее за хвостъ.

— А то какъ… Онѣ ангельскія души мутятъ. Въ кое мѣсто влѣзла — въ келью къ иноку. Гдѣ же спасаться отъ поскудъ этихъ? Положимъ, я ее со всей деликатностью…

— Ну, довольно, ты все-таки виноватъ… Вышелъ бы и послалъ къ ней гостинника, тотъ бы и водворилъ ее куда слѣдуетъ… А то, скажите пожалуйста, какихъ дѣловъ надѣлалъ. Смиренія въ васъ нѣтъ. Помнишь, что сказано у Сираха: «чадо, въ кротости дѣла твоя препровождай…»

— Такъ это не про нихъ. Не про дамовъ этихъ…

— Вотъ что… Я вижу — у тебя слишкомъ много здоровья и некуда тебѣ силы своей дѣть — ты и воинствуешь. Такъ я тебѣ послушаніе выдумалъ. Иди-ка ты на порубку — помнишь, въ лѣсу — полянка. Выверни мнѣ изъ земли корневища отъ сваленныхъ березъ. Я хочу на новомъ мѣстѣ посѣвъ попробовать. Какъ разъ по твоимъ медвѣжьимъ замашкамъ дѣло. Десять пней очисти — и будетъ.

— Слушаю.

— Да впередъ не смѣй у меня своевольничать.

— Спасенья отъ нихъ нѣтъ, отъ вдовъ этихъ. Она, ваше благословеніе, въ обитель-то, какъ къ себѣ, ползетъ.

— А ты помнишь, что сказано въ притчахъ: «отврати отъ себя поносливы словеса».

— Какъ отвратить-то, коли она, какъ мурашка, въ каждую щель…

— Не слѣдовало бы пускать ихъ совсѣмъ за ограду.

— И отлично бы.

— Ну, ступай, отецъ Гермогенъ.

Тотъ еще разъ поклонился въ землю, попросилъ благословенія, вышелъ. «Люте вамъ спящій на одрѣхъ изъ костей слоновыхъ и ласкосердствующіе на постеляхъ своихъ» — ни съ того, ни съ сего пришло ему въ голову. Онъ посмотрѣлъ на небо. Солнце еще не поднялось надъ гористымъ берегомъ. Времени будетъ много, и къ вечеру онъ постарается исполнить послушаніе, наложенное на него отцомъ-архимандритомъ. А пока — надо все-таки, хоть наскоро, отслужить панихидку «по убіенномъ воинѣ рабѣ Божіемъ Алексіѣ». Гермогенъ живо добѣжалъ до боковой маленькой церковки, надѣлъ на себя «дежурную» ризу и совсѣмъ забылся въ скорбныхъ воспоминаніяхъ далекаго прошлаго. Какъ сейчасъ, въ холодномъ гатчинскомъ туманѣ, тянутся передъ нимъ длинные ряды рекрутовъ, пропадающіе вдали. Его нарочно прислали изъ образцоваго полка оболванить ихъ…

Онъ и не замѣчаетъ лицъ — точно это не люди, а деревяшки… И только когда бѣдняга рухнулъ подъ его ударомъ и, поднятый ужъ устремилъ на небо неподвижный взглядъ — фельдфебель точно первый разъ въ жизни увидѣлъ вздернутый круглый носъ, простодушное свѣжее лицо деревенскаго парня, слегка опушенное русыми усами. Полуоткрытый ротъ… Оскаленные зубы. «За что ты меня?» — безмолвно спрашивалъ его тотъ… «Вѣдь я человѣка убилъ, Господи». — Такъ больно отдалось въ душѣ образцоваго муштровщика, что и до сихъ поръ боль этого удара жива въ ней, и до сихъ поръ при словахъ: «и сотвори ему вѣчную память» громадный монахъ чуть не навзрыдъ плачетъ надъ бѣдною жертвою тоже «въ вѣчную память» отошедшихъ порядковъ.

Выходя изъ церкви, отецъ Гермогенъ издали различилъ казначея.

— Отецъ Геронтій, поди-ко сюда… Дѣло у меня къ тебѣ.

Тотъ обернулся, узналъ, кто его кличетъ, хотѣлъ было уйти — да неудобно. Два рясофора и послушникъ смотрѣли. Богъ знаетъ, чѣмъ объяснятъ еще… Отецъ Геронтій, красивый и вкрадчивый — недаромъ любовавшіяся имъ старухи писали духовныя завѣщанія въ пользу обители, — тихо подошелъ къ Гермогену.

— Чего тебѣ, отецъ?

— Прости…

— За что?..

— А за то, что — наябедничалъ на меня… Господь тебя разсудитъ, а у меня супротивъ тебя никакого зла…

Геронтій поблѣднѣлъ.

— Ты что жъ это, отецъ… смѣешься надо мною?

— Куда мнѣ… Мы вѣдь духами не прыскаемся.

Отъ Геронтія дѣйствительно пахло пачулями. По монашеской простотѣ, онъ считалъ это верхомъ изящества.

— Мы не изъ купеческихъ выжигъ… А впрочемъ, согрѣшилъ я съ тобою… Подлинно, міръ во злѣ лежитъ. Иди — опять кудахтай на меня отцу-архимандриту. Мало у него и безъ насъ заботъ да горя… А только знаешь что: хорошо это у Амоса сказано. Вчера мнѣ читали: «лютѣ вамъ первыми конями мажущіяся». И у Исаіи тоже: «будетъ вамъ вмѣсто добрыя вони — смрадъ». Иди, иди съ миромъ, отецъ Геронтій, и прости меня Христа ради… А я за твое здоровье въ лѣсъ теперь пни выворачивать… изъ земли-матушки… съ мясомъ самымъ. Прощай, будь спокоенъ…

И довольный собою отецъ Гермогенъ, широко размахивая рукавами рясы, направился за ворота обители къ лѣсу, смутно намѣчивавшемуся въ туманѣ.

II.

Итти по холодку было легко. Старый монахъ, сверхъ того, любилъ всякую работу, и на отданное ему игуменомъ приказаніе смотрѣлъ не какъ на кару, а именно какъ на послушаніе. «Что-жъ, и не десять, а всѣ, сколько есть, выверну, и завтра приду, и послѣзавтра. Все обители на пользу. Небось и самъ-то — мысленно обращался онъ къ архимандриту — не скламши руки сидитъ. Вчера какъ завернулъ рясу да по колѣни за снастью въ воду влѣзъ. Дай Богъ другому рыболову такъ-то. Ну, и рыбы точно что благословилъ Господь… Осетровъ пару — завтра рушить будемъ. Звѣрь важный — архіерейскій звѣрь. Сказываютъ, у его преосвященства — какъ скоромный день, такъ и осетеръ на столѣ… Ина слава солнцу, ина — лунѣ. Звѣзда же отъ звѣзды разиствуетъ во славѣ. Намъ-то хоть изрѣдка на него поглядѣть — какой онъ такой — и то лестно»… Дойдя до лѣсу, онъ оглянулся. Солнце уже стояло надъ берегомъ. Тумана какъ не бывало. Только листва деревьевъ казалась отъ него влажной и весело блестѣла подъ лучами. Трава, только что умывшаяся, свѣжая, радостная, такъ и горѣла осѣвшими на нее яркими каплями росы… «Ишь, какъ тебя Богъ убралъ, — разсмѣялся невѣдомо чему отецъ Гермогенъ. — Богу золота да самоцвѣту не надо. Онъ и водицей простой такъ тебя украситъ, словно невѣсту… Расти, расти. Вотъ черезъ недѣлю придемъ косить, успокоимъ тебя. Питайся, у земли-кормилицы силушки много»… Въ лѣсу стояла тишина. Гермогену казалось, что онъ на паперти, и передъ нимъ въявь раскидывался дивный храмъ, зеленые купола котораго покоятся на вѣковыхъ стволахъ. Чѣмъ-то таинственнымъ и святымъ вѣяло изъ глубины дебри. Отъ обители она шла верстъ на двадцать впередъ до большой рѣки съ судами и пароходами, отъ которой монастырь заслонился заповѣднымъ чернолѣсьемъ… Вонъ и самъ онъ подъ горячей лаской солнца запылалъ золотыми крестами. Гермогенъ отсюда залюбовался… Двѣ колокольни точно вверхъ выскочили, торопясь разсмотрѣть, что тамъ дѣлается въ широкомъ и суетномъ мірѣ за зеленою глушью… Церкви, соборъ пятиглавый, — недавно крышу подновили, и она радостно блещетъ въ свѣтѣ весенняго утра. Длинныя строенія келій. Ничего нѣтъ въ нихъ красиваго, но послѣ казармъ и онѣ кажутся чуть ли не чудомъ вкуса и уюта старому солдату… Облака точно пріостановились надъ монастыремъ въ голубой безднѣ. И вѣтра нѣтъ, и все застыло. Будто ждетъ таинства, не здѣсь ли въ безмолвіи вѣкового бора совершается оно невидимымъ священникомъ… По крайней мѣрѣ, когда монахъ вступилъ сюда, на него отовсюду повѣяло мистическимъ, благоговѣйнымъ. Не спроста молчали деревья, недаромъ безшумно вытянулась и замерла трава. Ни одинъ ландышъ не шелохнется, и точно безчисленныя кадильницы, курятъ цвѣты свой ѳиміамъ свѣтлому Божеству счастливаго, безтревожнаго дня. Только старый листъ да палая сушь хрустятъ подъ тяжелыми ступнями отца Гермогена. Издали всякій подумалъ бы, что это и впрямь настоящій медвѣдь претъ по лѣсу цѣлиною. Даже птицы послѣ утренняго концерта притихли. «Отзвонили раннюю, — замѣтилъ монахъ, оглядываясь на вершины. — Ишь одна только птаха и жалуется». Дѣйствительно, откуда-то издали меланхолически посвистывала она, да и то черезъ большіе промежутки времени. Порою на клобукъ и на лицо Гермогена падали съ листьевъ крупныя капли росы. Сапоги его были уже мокры, но онъ привыкъ къ этому. Даже немного спустя остановился, разулся, закинулъ ихъ за спину и пошелъ босикомъ, наслаждаясь свѣжестью мокрой травы, ласкавшей его громадныя, несуразныя ноги. Мимо, черезъ едва намѣченную тропку, быстро извиваясь, какъ длинный кнутъ, проползла змѣя и оглянулась на него яркими изумрудными глазами. «Чего ты, дурашка, — окликнулъ ее Гермогенъ, — нешто я тебя трону? Ишь, недовѣрокъ! Недаромъ въ тебя демонъ вселялся. Самая для него, подлеца, подходящая тварь!»… Что-то пискнуло въ вершинѣ и заторпыхалось, и тотчасъ же вверху послышались глухіе и мѣрные размахи большихъ крыльевъ. «Ястребъ охотничаетъ, безжалостный, а впрочемъ, Господь съ нимъ, коли указано ему разбоемъ питаться. Съ него за это, небось, не спросится. Богъ тоже зналъ, зачѣмъ дѣлалъ. И птахѣ всякой своя судьба положена. Предѣлъ, его же не прейдеши… Вотъ человѣку съ ружьемъ зря не подобаетъ. Онъ не ястребъ и безъ мелкаго звѣря прокормиться можетъ. Ему не велѣно зайцу въ хвостъ дробью палить, либо рябца на лету подъ крылья. Это уже совсѣмъ подлость, надо прямо говорить. А то еще пса съ собой водятъ — ищи-де, собачка. Животную — и ту развращаютъ. Съ тебя, братъ, небось и за пса спросится. По тому безъ тебя бы онъ зубами-то всякое дыханіе за горло не цапалъ. Охъ, грѣхи, грѣхи. Подлинно весь міръ во злѣ лежитъ», — повторялъ онъ свое излюбленное выраженіе.

До недавно вырубленной и указанной ему отцомъ-архимандритомъ полянки было недалеко. Чу… гдѣ-то стучитъ топоръ. Гулко въ лѣсу отдается. Можетъ-быть это версты за три-четыре, а въ этой тишинѣ слышишь, какъ будто рядомъ кто-то рубитъ. Ударъ за ударомъ, рушатъ вѣкового исполина. Должно-быть отецъ Варлаамъ намѣтилъ, не безъ него. Тоже и дереву надо умирать, пусть и оно обители послужитъ. Тропка, какъ она ни была незамѣтна, пропала. Теперь Гермогенъ идетъ свѣжей и не измятой травой. Нахальный курослѣпъ такъ и горитъ на солнцѣ, передъ скромными и робкими цвѣтами лѣсными яркостью своей хвастается. Изъ чистаго золота-де. Желтая ромашка, та проще — какъ деревенская дѣвчонка за траву прячется. Можетъ-быть потому ее такъ и любитъ всякая козявка. Сорви и посмотри — въ махровомъ вѣнчикѣ непремѣнно копошится живое. И бабочки тоже терпѣть не могутъ курослѣпа, хоть онъ имъ самъ навстрѣчу тянется, ласки проситъ. Онѣ непремѣнно ромашку или другой какой цвѣтокъ выберутъ и радостно трепещутъ на немъ пестрыми крыльями. А лучше всего ландышъ. Онъ точно похвалы боится. Спрячется въ самую глубь и нѣжно наклонитъ бѣлыя головки — матерью-землей любуется. У стараго солдата Гермогена даже умиленіе на душѣ подымалось, когда онъ замѣчалъ ихъ внизу. «Божій цвѣтокъ, чистый, безгрѣшный. Дана ему красота, и онъ ею не хвалится, напротивъ, будто у всѣхъ прощенія проситъ за нее… Намедни барышня одна, богомолица, набрала до пропасти этихъ ландышей, да ими икону Божіей Матери и украсила. Страсть какъ хорошо было!» Такъ ухитрилась, что и ризы не видать, только изъ-за бѣлаго благоуханнаго цвѣта и блестѣли что брильянты вѣнчика да благостно и кротко смотрѣла сама Пречистая. И такъ же скромно и робко наклонялись надъ нею ландыши, точно и счастливы они были, и жутко имъ, и стыдно — въ какую де честь попали. Даже отецъ Варлаамъ одобрилъ. Подошелъ, помолился, посмотрѣлъ. «Хорошо, — говоритъ, — хоть немного и напоминаетъ, какъ католики Мадонну лиліями убираютъ». Ну, у нихъ климаты другіе, имъ лиліи, а намъ и ландыши слава Богу. Поди, еще лучше. Больше къ лицу намъ. Лилія-то ужъ очень величается издали своей невинностью, а пахнетъ такъ, что о небесахъ и не подумаешь, ужъ очень на землѣ хорошо. А ландышъ — и одинъ въ травѣ все передъ Богомъ клонится, будто молится Ему и головы на величіе Его поднять не смѣетъ. И пахнетъ онъ такъ, что мыслей не отбиваетъ. Чувствуешь его, и еще слаже и легче на душѣ, Коли бы въ Палестинѣ ландышъ былъ, чего бы о немъ псалмопѣвецъ Давидъ не сказалъ, да и «Пѣсня пѣсней» помянула бы его… Вонъ «кашка» -то, какъ евангельская Марѳа, все о земномъ печется. Ишь какіе запасы собираетъ у себя, и самой-то ей поэтому некогда убраться. А ландышъ — настоящая Марія, ей бы у ногъ Христа сидѣть да божественные глаголы слушать.

Папоротникъ разлапистый пошелъ — цѣлые потолки выводитъ надъ землей. Заботливый — все-то ему что-то прикрыть, кого-то приберечь и защитить хочется. Сколько тайны въ этомъ — только надо видѣть и понимать. Въ каждой былинкѣ душа схоронилась, и старику Гермогену не даромъ это далось. Сначала и онъ не замѣчалъ ничего — топталъ все, что подъ ноги попадалось. Ну, а потомъ мало-по-малу начало ему открываться сокровенное. Вмѣстѣ съ молитвой пришло. Пока онъ по уставу молился да указанное читалъ, ничего этого знать не зналъ. А охватило какъ-то порывомъ, да точно вихремъ душу унесло — и свои слова сложились — и съ той самой минуты все творенье Божіе сдѣлалось ему близко и родственно. Понялъ онъ, что не спроста Богъ украсилъ кринъ сельскій, да такъ украсилъ, что царь Соломонъ во всемъ великолѣпіи — ничто передъ нимъ. И чѣмъ дальше, тѣмъ больше. Простой листокъ, напримѣръ, а сколько въ немъ ума. За солнцемъ тянется и у него благословенія проситъ. Травка — подъ росой стоитъ, какъ въ храмѣ — прямо-прямо вытянется и благоговѣетъ. Колокольчикъ тоже свою линію наблюдаетъ. Повѣй-ко стужей, онъ сейчасъ лепестки зажметъ, закроется, а какъ съ полудня потянетъ тепломъ, онъ весь на распашку — откровенный цвѣтъ — во всю маленькую грудь дышитъ. А медвяница-то — совсѣмъ шельма, такъ бы ее никто не замѣтилъ. Всякая козявка Божья мимо, потому другіе цвѣты куда лучше. Такъ она что же выдумала? — капельку меда выпуститъ, тотъ такъ и горитъ на солнцѣ, что твой камень самоцвѣтный. Ну, лётной мелочи и отрадно до сладкаго дорваться. Чѣмъ богатъ цвѣтокъ, тѣмъ и радъ міру послужить. Тоже дѣлится — милостыню подаетъ, добрый. И во всемъ-то примѣръ намъ Господь указуетъ, только отверзи очи и учись. А мы точно слѣпыши — идемъ мимо и ничего этого не видимъ. Замкнемъ сердце — и кончено. А тутъ, округъ тебя, въ каждой былинкѣ какое наставленіе! Вонъ мурашъ, на что ничтожный звѣрь, а каждому человѣку сколь много объяснить можетъ. Ты только сообрази, какъ онъ труждается, да не на себя одного, а и на другихъ, и не ропщетъ, знаетъ, что такой законъ ему свыше данъ.