Очертя голову (Немирович-Данченко) — ДО

(НА КРАЮ ГИБЕЛИ).

Правдивая повѣсть о томъ, какъ Володя Стрепетовъ бѣжалъ въ Америку.

Съ иллюстраціями.

Въ трехъ частяхъ.

Изданіе 4-ое.

МОСКВА.

Изданіе Д. П. ЕФИМОВА, Большая Дмитровка, домъ Бахрушиныхъ.

I. Бѣгство Володи.

Весна уже началась. Теплый вѣтеръ наносилъ дождевыя тучи. Яуза и Москва, свободныя это льда, медленно катились подъ мостами. Когда удавались свѣтлые дни, небо было такое синее и такъ горячо грѣло майское солнце, что всѣхъ невольно тянуло прочь изъ города, изъ душныхъ стѣнъ и запертыхъ комнатъ на волю, въ поле, уже покрытое нѣжной зеленью воскресающей природы; въ проснувшіеся лѣса, гдѣ въ самой глуши еще лежалъ нерастаявшій снѣгъ; на рѣку — въ челнокъ, медленно колыхавшійся у берега.... Вечера въ эти дни начинались и отгорали въ золотѣ огнистаго заката, смѣняемые тихими и уже потеплѣвшими ночами, когда звѣзды кажутся ближе къ землѣ, а мѣсяцъ дѣлается такимъ яркимъ, такимъ веселымъ, точно ему самому доставляетъ удовольствіе ронять серебристые лучи въ самые затаенные и глухіе потемки. Именно въ одинъ изъ такихъ вечеровъ тихо вышелъ тепло-одѣтый мальчикъ, съ большимъ сверткомъ подъ мышкой, изъ темныхъ и большихъ воротъ на Петровкѣ. Онъ сначала медленно подвигался къ Кузнецкому мосту, избѣгая взглядовъ проходившихъ мимо и въ сущности не обращавшихъ на него никакого вниманія прохожихъ, потомъ, загнувъ за уголъ, робко позвалъ извозчика.

— На Нижегородскую дорогу… — чуть слышно спросилъ онъ, какъ будто бы боясь, чтобы случайно не узнали другіе, куда онъ ѣдетъ.

Кто-то остановился около, занятый не имъ совсѣмъ, но почему-то мальчику показалось, что именно онъ привлекъ на себя вниманіе гулявшаго. Онъ живо вскочилъ на дрожки, но тотчасъ похолодѣлъ отъ испуга. Издали еще улыбался ему молодой человѣкъ, быстро шедшій навстрѣчу.

— Здравствуйте, Володя! — кричалъ онъ ему.

Володя приподнялъ фуражку, не зная, куда дѣваться ему въ эту минуту.

— Куда вы это собрались? — и къ счастію для мальчика, которому невольно пришлось бы солгать, встрѣтившійся, не ожидая отвѣта, продолжалъ: — а я къ вашимъ!…

— Никого дома нѣтъ, Алексѣй Ивановичъ, всѣ ушли, и я тоже вотъ ѣду…

— Вижу, — засмѣялся тотъ и, замѣтивъ у него свертокъ подъ мышкою, проговорилъ: — э, да видно въ баню собрались. Ну, значитъ, и мнѣ придется домой итти назадъ. Намъ не по дорогѣ?

— Нѣтъ, мнѣ налѣво…

Трудно передать, что чувствовалъ мальчикъ во время этого переѣзда до вокзала желѣзной дороги. Онъ нѣсколько разъ хотѣлъ приказать извозчику повернуть обратно, и всякій разъ его что-то удерживало. Наконецъ онъ сообразилъ: «Успѣю, если захочу, вернуться съ вокзала, тамъ обдумаю окончательно… Все равно, дома не схватятся до завтра. Я сказалъ, что буду ночевать у товарища»… И потомъ вдругъ ему пришло въ голову: «а вѣдь мама будетъ очень волноваться завтра». И опять ему защемило сердце. Но онъ кстати вспомнилъ всѣхъ прочитанныхъ имъ путешественниковъ: ни одинъ изъ нихъ не останавливался передъ такими мелочами. У нихъ были мамы и даже, навѣрное, плакали! «Этакъ никогда и ничего, пожалуй, и не увидишь», думалъ онъ, «все время и сиди дома». А предательскія слезы невольно сами проступали у него на глазахъ, несмотря на смѣлое предпріятіе, которое онъ теперь собирался выполнить. Дѣло въ томъ, что Володя Стрепетовъ — воспитанникъ четвертаго класса одной изъ московскихъ гимназій, считавшійся самымъ способнымъ, если не прилежнымъ между товарищами — попросту, бѣжалъ изъ дому. Нѣсколько лѣтъ подъ рядъ онъ зачитывался всякаго рода описаніями путешествій, путевыхъ приключеній, отдаленными странствованіями въ самые малоизвѣстные уголки земного шара, и ему страстно захотѣлось испытать тѣже впечатлѣнія, увидѣть тоже, что видѣли его любимые авторы. Володя не сообразилъ, что тѣ готовились къ своимъ поѣздкамъ долго и много, собирали для этого средства, учились, закаляли свое здоровье — и ужъ во всеоружіи, такъ сказать, взрослыми отправлялись въ спаленныя солнцемъ пустыни, въ бурный океанъ, въ заманчивые оригинальной жизнью далекіе материки. Мальчику казалось, что достаточно только бѣжать изъ дому да сѣсть на желѣзную дорогу — и дѣло въ шляпѣ: самъ онъ станетъ такимъ же путешественникомъ и увидитъ все то, что видѣли они и о чемъ онъ читалъ до этихъ поръ такъ жадно, съ бьющимся сердцемъ, часто забывая ради этого приготовить уроки на другой день. По своему, Володя, впрочемъ, готовился къ этому серьозному предпріятію. Онъ въ теченіе послѣдняго года собиралъ деньги, какія ему дарили отецъ и мать; вчера продалъ букинистамъ свои книги. Такимъ образомъ у него въ карманѣ была сумма, казавшаяся ему достаточной, чтобы объѣхать весь свѣтъ. Не шутите! онъ насчитывалъ у себя тридцать пять рублей — развѣ этого было мало? Да сверхъ того, если бы ихъ не хватило, — мало ли что могло случиться на дорогѣ — съ нимъ серебряные часы съ серебряною же цѣпочкой, которые ему подарены отцомъ за прошлогодній, хорошо выдержанный экзаменъ. Въ сверткѣ у него было немного бѣлья, мыло, полотенце и щетка. Онъ читалъ, что чѣмъ меньше у путешественника вещей, тѣмъ легче само путешествіе. Онъ могъ бы, разумѣется, взять чемоданчикъ — но ни на одной картинкѣ ему не удавалось видѣть путешественника съ чемоданомъ. Тамъ были путешественники на коняхъ, верблюдахъ, ослахъ, на слонахъ, на жираффахъ, шли пѣшкомъ, плавали на лодкахъ, летали на воздушныхъ шарахъ, но — какъ ни внимательно всматривался онъ — кожанаго, прозаическаго чемодана съ ними не было. А Володя ни за что не хотѣлъ бы не походить на настоящаго путешественника. Его и безъ того сокрушало, что на ногахъ у него были простые сапоги, а не мексиканскіе мокасины. Онъ даже за три дня впередъ обѣгалъ нѣсколько магазиновъ для обуви, но ему только смѣялись на его вопросы. Непріятно ему было и то, что, вмѣсто длиннаго плаща или мѣховой куртки, на немъ простое теплое гимназическое пальто, которое носятъ «всѣ»: но онъ зналъ теперь, что уже вышелъ изъ разряда «всѣхъ», что съ минуты, когда сѣлъ на извозчика, — онъ сдѣлался особеннымъ, коли хотите, героемъ, путешественникомъ самымъ заправскимъ. Къ сожалѣнію, онъ настолько уже былъ знакомъ съ географіей, что не могъ утѣшать себя надеждою сейчасъ же попасть въ пампасы, льяносы, бурныя моря или песчаныя степи. До нихъ ему надо было проплыть всю Волгу, пройти (и непремѣнно пѣшкомъ — мечталъ онъ) весь Закаспійскій край, сдѣлавъ предварительно маленькій переѣздъ черезъ Каспійское озеро, («какое же это море»! съ пренебреженіемъ думалъ онъ, вспоминая Атлантическій и Тихій океаны, Китайское и «даже» Средиземное моря), потомъ ему оставалось не много переѣхать Афганистанъ, Индію, въ Калькуттѣ сѣсть на какой-нибудь англійскій пакетботъ (непремѣнно пакетботъ — всѣ путешественники вездѣ садятся на пакетботы), — доѣхать на немъ черезъ Австралію (кстати посмотрѣть на таитянъ, сандвичанъ и на «утконосовъ», убить нѣсколькихъ кенгуру — соображалъ онъ) въ Америку — вотъ предъ нимъ и пампасы, и льяносы… А тамъ еще небольшой «океанскій переѣздъ» — и онъ въ Сахарѣ, слѣдовательно и верблюды съ самумами и шамсинами не уйдутъ отъ него… Денегъ должно ему достать; еще бы! тридцать пять рублей, помилуйте! Это ли не капиталъ! Онъ полагалъ на нихъ еще купить чего-нибудь для отца и матери. Вѣдь брильянты страшно дешевы въ Индіи и Трансваалѣ, а въ Санъ-Франциско за кусокъ хлѣба даютъ такой же кусокъ золота… еще считаютъ себя въ барышахъ!.. Сверхъ того, у Володи есть часы. Онъ даже старшему брату привезетъ въ подарокъ — ну, хоть бы слона тамъ какого-нибудь или жираффу. Разумѣется, лучше бы льва, но со львами слишкомъ много возни. О томъ, какъ легко пріобрѣсти все это — онъ вѣдь не разъ читалъ, слѣдовательно, и думать больше нечего…

Если бы бѣдный мальчикъ зналъ, что его ждетъ впереди — съ какой радостью онъ вернулся бы сейчасъ домой, улегся въ теплую постель и какъ охотно пошелъ бы завтра въ опостылѣвшую ему гимназію!

— Ахъ, я и забылъ! — вспомнилъ что-то Володя… — Извозчикъ, остановись у почтоваго ящика.

— Эва, сколько ящиковъ проѣхали. Надо было раньше… Теперь до самаго вокзалу жди

Какъ нй былъ несообразителенъ Володя (до сихъ поръ онъ любилъ только мечтать, а не обдумывать и соображать, — у него воображеніе преобладало надъ умомъ), однако, онъ понялъ, что по почтовому клейму на конвертѣ письма — дома догадаются, въ какую сторону онъ поѣхалъ и могутъ остановить его по телеграфу. Этого онъ боялся пуще всего. Хорошъ путешественникъ! Захватила его полиція на желѣзной дорогѣ и водворила назадъ домой, въ гимназію! Отъ великаго до смѣшного только шагъ. Онъ это помнилъ хорошо. Вмѣсто второго Ливингстона, Стэнли, Юнкера или Макъ-Грегора — окажется простой шалунъ, котораго завтра преспокойно посадятъ въ карцеръ! Нѣтъ, ужъ все лучше этого.

— Вотъ что, извозчикъ… Мнѣ это письмо надо опустить въ самой Москвѣ; съ дороги оно долго пройдетъ. Я дамъ тебѣ гривенникъ, а ты, какъ поѣдешь въ городъ, опусти его въ почтовый ящикъ.

— Давай, ладно!

До сихъ поръ все шло отлично. Послѣдніе слѣды сожалѣнія и боязни начали исчезать у Володи. Скоро показался вдали ярко освѣщенный вокзалъ Нижегородской желѣзной дороги. Къ подъѣхавшему мальчику бросились-было артельщики, но, увидавъ, что тотъ безъ багажа, разочарованно отошли прочь…

— Гдѣ тутъ даютъ билеты? — спросилъ Володя у швейцара.

— Вамъ какого класса?

«Въ какомъ классѣ ѣздятъ настоящіе путешественники?» мелькнуло въ головѣ у Володи. Онъ порылся въ памяти, но его книги ничего не говорили ему объ этомъ… Попробовать развѣ въ первомъ? Въ первомъ вѣдь всего будетъ удобнѣе. Пока… потому что потомъ на верблюдахъ, слонахъ, жираффахъ, пѣшкомъ, въ лодкѣ, даже, пожалуй, на воздушномъ шарѣ — какъ описывали Жюль-Вернъ и Буссенаръ — ему придется уставать не мало.

— Я поѣду въ первомъ! — рѣшительно отвѣтилъ Володя.

— Такъ вамъ сюда, пожалуйте… — показалъ ему швейцаръ.

Володя подошелъ къ кассѣ. Какой-то бородатый человѣкъ равнодушно посмотрѣлъ на него въ окошечко.

— Вамъ куда?

— Въ Нижній…

— Пятнадцать рублей.

— Какъ пятнадцать!.. — струсилъ Володя.

Кассиръ улыбнулся.

— Поѣзжайте во второмъ.

— А что стоитъ второй?

— Одиннадцать.

— И это дорого…

— Валяйте въ третьемъ… Вонъ тамъ въ кассѣ спросите, — указалъ онъ ему въ противоположномъ углу такое же окошечко, у котораго уже толпилось множество простого, бѣдно одѣтаго люда, женщинъ въ салопахъ и плохихъ пальто.

— Развѣ… — задумался Володя и вдругъ опомнился.

Онъ слышалъ, что на желѣзныхъ дорогахъ съ дѣтей берутъ половину и хотѣлъ-было воспользоваться этимъ, да вспомнилъ, что какое же «дитя» онъ, онъ, задумавшій объѣхать вокругъ свѣта!… хорошо дитя! Вспомнилъ и самъ за себя обидѣлся. Положимъ, ему тринадцать лѣтъ. Но что жъ изъ этого! Онъ имъ покажетъ, какое онъ дитя. Они еще услышутъ о немъ! И Володя рѣшительно направился къ кассѣ третьяго класса. Хотѣлъ пробиться къ окошечку раньше другихъ, но салопы, чуйки, армяки, длиннымъ хвостомъ вытянувшіеся передъ окномъ запротестовали.

— Ишь какой ловкій!.. — закричали на него: — Иди-ка, или назадъ…

— Тутъ раньше тебя и то сколько времени ждутъ…

— Пошелъ, пошелъ на свое мѣсто.

— По передъ батьки въ пекло не суйся!

«Дураки!» подумалъ Володя; про себя, разумѣется — вслухъ онъ не сказалъ бы этого. «Не знаютъ, кто я! Впослѣдствіи, какъ они жалѣть будутъ, когда я издамъ свое путешествіе и опишу эту сцену».

— Вамъ куда-съ? — обратился къ нему добродушный мѣщанинъ, стоявшій рядомъ: — далеко изволите ѣхать?

— Да! Я ѣду въ Америку сначала, — съ небрежностію отвѣтилъ Володя.

— Чего-съ?

— Въ Америку. Пока знаете, а потомъ еще дальше. Въ Африку.

— Признаться сказать — не слыхалъ-съ… Гдѣ же этотъ городъ будетъ-съ?

— Это не городъ. Это цѣлая часть свѣта… «Какое невѣжество», подумалъ мальчикъ, съ сожалѣніемъ глядя на спрашивающаго.

— Не знаю-съ… — уже окончательно растерялся мѣщанинъ. — До Нижняго четыреста верстъ, до Америки этой самой, значитъ, еще больше-съ? Никогда не бывалъ и не слыхалъ съ… Что жъ, у васъ тамъ родители?

— Нѣтъ, я такъ ѣду, путешествовать.

— Чего-съ? — еще больше изумился тотъ.

— Путешествовать ѣду…

— Такъ-съ!.. Въ Америку… — недоумѣвалъ тотъ. — У васъ родители-то есть?

— Есть, какъ же…

— И они васъ отпущаютъ одного?.. Скажите, пожалуйста!

Володя испугался-было: а какъ вдругъ этотъ догадается и дастъ знать жандарму, что вотъ де «мальчикъ неизвѣстно куда ѣдетъ отъ живыхъ родителей, не спросясь!» Испугался и хвостъ поджалъ.

— Тамъ у меня дядя живетъ, я къ нему.

До сихъ поръ Володя еще никогда не лгалъ, а теперь поневолѣ приходилось дѣлать это. Положимъ, героямъ Жюль-Верна, Буссенара и другихъ ничего подобнаго не приходилось дѣлать, но они зато и не сталкивались съ такими господами, какъ эта допрашивавшая его чуйка.

— Къ дядѣ! Ну, это хорошо! — одобрилъ мѣщанинъ. — Къ роднымъ погостить, значитъ. Что же, дядя-то у тебя, — перешелъ онъ на ты, — по торговой части? Поди, хлѣбомъ торгуетъ?

Володя вообще не уважалъ купцовъ.

— Нѣтъ…

— Кто же онъ будетъ?

— Мой дядя — генералъ!

Совралъ и покраснѣлъ самъ. «И зачѣмъ я это?» думалъ онъ, внутренно казнясь. «Зачѣмъ я генерала выдумалъ? Я путешественникъ, будущая знаменитость, и вдругъ хвастаюсь, что у меня дядя генералъ!» злился онъ самъ на себя. Но допрашивавшій не унимался, только опять перешелъ на вы.

— Генералъ!.. Что жъ онъ у васъ: военный генералъ-то?..

Разъ совралъ — ври дальше. Понятно, не штатскаго же генерала записывать себѣ въ родство!

— Военный… Онъ храбрый!

— Такъ-съ… Съ кавалеріями значитъ.

— Какими это? — не понялъ Володя.

— За храбрость-то… за кровопролитіе то-есть, имъ полагаются кавалеріи на грудь и на шею… За храбрость, ежели.

— Ордена это. У него ихъ много. Пять звѣздъ — однѣхъ.

— Такъ.. Премудрость!.. — вздохнула чуйка и задумалась. — Какихъ, подумаешь, на свѣтѣ народовъ нѣтъ и всѣ народы разные…

Къ счастію, Володѣ пока не пришлось лгать далѣе; незамѣтно въ разговорѣ ступая шагъ за шагомъ впередъ, мальчикъ оказался у самаго окошка, передалъ кассиру деньги и, получивъ билетъ, почувствовалъ себя на седьмомъ небѣ. Въ вокзалѣ шла суматоха. Сотни лицъ являлись съ узлами, чемоданами, саквояжами, торопились куда-то, присаживались и снова соскакивали, наскоро закусывали, обжигаясь, пили чай, расплачивались, бѣжали и возвращались, сталкивались, прощались… На всѣхъ лицахъ Володя замѣтилъ ополоумѣвшее выраженіе. Всѣмъ было некогда, всѣ были какъ-то растерянно озабочены. Если бы Володя оглянулся на себя, то и на себѣ онъ замѣтилъ бы выраженіе той же дорожной хлопотливости и растерянности; а къ тому же и боязнь. Великій путешественникъ страшно трусилъ, какъ бы на вокзалъ не зашелъ кто-нибудь изъ знакомыхъ его родителямъ. Ему пришлось войти въ залу І-го и II-го класса, но прежде онъ сталъ въ дверяхъ и началъ пристально разсматривать всѣхъ тамъ находившихся и, только убѣдясь, что никого опаснаго нѣтъ, вошелъ туда. Онъ довольно плотно поѣлъ дома, прежде чѣмъ ѣхать и потому теперь отказался и отъ чая, и отъ ѣды, предложенныхъ было ему лакеями… Присѣвъ къ столу, Володя вынулъ изъ своего свертка чистую тетрадку и на заглавномъ листѣ ея написалъ:

«Путешествіе вокругъ свѣта по сушѣ и морямъ» Владиміра Стрепетова!!!

Кстати онъ вспомнилъ, что въ большинствѣ прочитанныхъ имъ путешествій, непремѣнно на заглавномъ листѣ были какіе-нибудь эпиграфы. Онъ подумалъ, какой бы выбрать для себя, и написалъ съ боку, гдѣ и слѣдовало быть эпиграфу: «Смѣлымъ Богъ владѣетъ»…

Затѣмъ слѣдовала глава 1-я: «Первыя впечатлѣнія. — Я сажусь въ вагонъ. Путь отъ Москвы до Нижняго»… Сталъ онъ припоминать, что случилось съ нимъ, но ничего замѣчательнаго не бы по пока. Не начинать же свое путешествіе разсказомъ о дядѣ-генералѣ… Понятно, Володя съ самимъ собою наединѣ краснѣлъ отъ этой лжи… Еще бы! впослѣдствіи всякій генералъ сочтетъ за честь имѣть племянникомъ такого знаменитаго странствователя «по сушѣ и морямъ»…

Многія изъ путешествій начинались описаніемъ природы; хотѣлъ было это сдѣлать и Володя — да никакой природы въ Москвѣ не было. Ни дремучихъ, вѣковыхъ лѣсовъ, ни неоглядныхъ саваннъ, ни золотыхъ песковъ пустыни, ни горъ, вершины которыхъ тонули бы въ небесахъ, ни бурныхъ океановъ съ китами и акулами… Подумалъ, подумалъ Володя и записалъ пока для памяти: "Выѣхавъ изъ дома, встрѣтилъ Алексѣя Ивановича, которому ничего не сказалъ о цѣли моего путешествія. Извозчику заплатилъ семь гривенъ и за билетъ до Нижняго пять рублей девяносто копѣекъ. Въ вокзалѣ очень весело. Разговаривалъ съ однимъ изъ дикихъ туземцевъ, который, какъ оказалось, не зналъ, что такое «Америка» и спросилъ меня: городъ это что ли?.. Если я погибну и этотъ дневникъ попадется въ руки какому-нибудь другому, болѣе счастливому, путешественнику, то прошу сообщить моимъ родителямъ (на Петровку, что въ Москвѣ, въ домъ Конькова, спросить Ивана Петровича Стрепетова), что я умеръ, отважно отыскивая, на пользу человѣчеству, новыя, еще никому неизвѣстныя, страны свѣта… Самый дневникъ отослать въ Географическое Общество для изданія съ моимъ портретомъ; для послѣдняго выбрать тотъ, гдѣ я снятъ хотя и въ гимназическомъ сертукѣ, съ книгой: «Путешествіе Дюмонъ-Дюрвиля» въ рукахъ и съ выпущенной по борту цѣпочкой… Подъ этимъ портретомъ подписать: Владиміръ Ивановичъ Стрепетовъ въ молодости!

Написавъ это, Володя услышалъ звонокъ. Толпа сразу повалила къ дверямъ, которыя открывались на платформу.

Многіе пассажиры чуть не падали подъ тяжестію узловъ, сакъ-вояжей, чемодановъ…

Володя наскоро спряталъ дневникъ и бросился за другими. Ему показали вагонъ третьяго класса и мальчикъ съ замирающимъ сердцемъ усѣлся на скамью. Его «путешествіе» начиналось.

II. Отъ Москвы до Нижняго.

Стояла яркая лунная ночь. Въ синей мглѣ ея по сторонамъ мелькали дачи. Въ вагонѣ третьяго класса было трудно дышать. Народъ сидѣлъ здѣсь тѣсно, локоть къ локтю, но мальчику это нравилось; начинались неудобства путешествія и онъ только соображалъ, какъ онъ занесетъ ихъ въ свой дневникъ. Соображать, впрочемъ, пришлось ему не долго. Молодость и утомленіе взяли свое. Разговорившись съ сосѣдомъ о лѣсахъ, чернѣвшихъ вдали, онъ нечувствительно какъ-то попалъ въ пампасы Америки и ему приснилось даже, что онъ несется по нимъ на полудикомъ мустангѣ, уцѣпившись за его развѣвающуюся отъ быстраго бѣга гриву… За нимъ почему-то, почему — онъ и самъ не могъ дать себѣ въ томъ отчета — бѣшено мчалась погоня, слышались выстрѣлы… Володя разрывалъ шпорами бока своему коню, торопился уйти отъ нея, какъ вдругъ погоня стала его настигать, настигла, кто-то схватилъ его за плечи… крѣпко схватилъ, тормошитъ его… Володя открылъ глаза и ничего не понялъ… Гдѣ же его конь, пампасы, толпа?..

— Вашъ билетъ? — спрашиваетъ его разбудившій его кондукторъ.

— Что такое?

— Билетъ пожалуйте… Контроль идетъ — повѣрка билетовъ.

— Экъ разоспался! малышъ еще, — слышится кругомъ. Всѣ добродушно смѣются. Володя показываетъ билетъ.

Яркое солнце заливаетъ теплымъ свѣтомъ поля, мелькающія вдоль дороги, по которой съ грохотомъ, клубя черный дымъ, несется впередъ поѣздъ. Изрѣдка полоска жалкаго и чахлаго лѣса… Свѣтятся озерки — остатки только что спавшаго вешняго разлива. Болѣе мелкія, уже проросли травой…

Володя, первый разъ спавшій сидя, а не въ постели, чувствовалъ, что у него ноютъ ноги, болитъ спина и ломитъ въ плечахъ. Онъ всталъ и потянулся… Накурено какъ — дышать нечѣмъ!

— Рыбы здѣсь страсть сколько! — говорятъ рядомъ.

— Гдѣ это? — спрашиваетъ Володя.

— А вотъ въ озерѣ этомъ…

Дѣйствительно — ршзливъ направо блеститъ далеко подъ солнцемъ.

— Обсыхаетъ вѣрно? — спрашиваетъ пассажиръ съ другой стороны, опуская окно. Свѣжій воздухъ вмѣстѣ съ удушливыми клубами дыма отъ желѣзной дороги врывается въ вагонъ.

— Какъ же, дадутъ ей обсохнуть! — всю бреднями переловятъ, ни одинъ лещикъ не уйдетъ. Сколько въ Москву отправляютъ — Боже мой!

И Володя видитъ, что въ этихъ заливахъ чего-то возятся мальчишки.

— Это они ловятъ?

— Да.

— По колѣна въ водѣ!

— А то какъ? И опасно же бываетъ. Мелко, мелко — вдругъ промоина, глыбь эта самая, ну тугъ случается, тонутъ. Тоже не даромъ хлѣбъ достается. Глубокіе бываютъ омута… Теперь вообще рыбная пора, коли нынче не наработаешь — когда же?.. Не лѣтомъ же. Лѣтомъ все обсохнетъ. Вонъ она рѣчка Мерль прошла и рѣченка-то самая грошовая, а рыбы въ ней въ эту пору — стѣна. Такъ случается, что большіе да жирные лещи по три копѣйки штука сходятъ, куда ихъ дѣвать? А и то бываетъ, рыболовы сами кланяются — возьми только. Теперь здѣсь въ «заливахъ» два лова считаютъ: нынче — вездѣ, а какъ спадетъ вода — въ самой глуби, въ омутахъ, значитъ… всю рыбу перечерпаютъ, ничего не пропустятъ…

— Каковы всходы? — спрашиваютъ въ сторонѣ.

— Что за всходы! Ленъ да горохъ морозомъ побило, пшеница тоже пропала.

Слушаетъ Володя — ничего не понимаетъ. Его путешественники ему не говорили объ этомъ. Какой ленъ? Горохъ онъ привыкъ видѣть только за столомъ при котлетахъ или ветчинѣ, а почему морозъ сталъ вреденъ гороху — невдомекъ мальчику.

— Развѣ вы здѣсь сѣете пшеницу? — продолжаетъ тотъ же голосъ.

— Да, только третій сортъ… Озими хороши вездѣ.

— Что такое озими? — спрашиваетъ Володя у сосѣда.

— Неужели не слыхалъ? А поди учился сколько.

Володѣ совѣстно. Дѣйствительно, объ этомъ въ гимназіи ему ничего не говорили. Мужикъ объясняетъ мальчику, что рожь сѣютъ съ осени. Поднимутся ея ростки; прикроетъ ихъ зимнимъ снѣгомъ, иной разъ морозъ даже полезенъ бываетъ при этомъ, потому что зерна не тронетъ онъ, оно спокойно лежитъ себѣ въ землѣ, сбирая къ веснѣ творческія силы, зато опаснаго ему червя — холодъ убиваетъ, тотъ и не ѣстъ сѣмени. Ну, а придетъ весна, стаютъ снѣга, пригрѣетъ солнцемъ — озимь и подымается роскошными зелеными побѣгами, пока не выколосится, не пожелтѣетъ и не загорится яркимъ золотомъ подъ лѣтнимъ солнцемъ. Дѣйствительно, мальчикъ самъ видѣлъ по сторонамъ, какъ разстилались тамъ мягкими, зелеными гладями озимыя поля. Яровыя, т.-е. тѣ, которыхъ засѣваютъ весной, чернѣли только что взрытыя плугами и обсѣмененныя… И между озимыми встрѣчались пролежи, испорченныя холодомъ, но онѣ были рѣдки… Много читалъ Володя о лѣсахъ. Ему казалось, что они должны будутъ сейчасъ же открыться ему за Москвой. Онъ смотрѣлъ и ждалъ: когда же раздвинется направо и налѣво ихъ зеленое, дремучее царство, но версты шли за верстами, попадались жалкія, чахлыя рощицы, а лѣсовъ не было.

— Куда же лѣса ушли! — спрашиваетъ онъ.

— Какіе лѣса?

— Да вѣдь должны же быть они здѣсь. Въ. книгахъ написано.

— Были, баринокъ, да сплыли. Сплошь ихъ свалили — подъ топоръ все исконное богачество пошло. Сняли съ земли шубу-то — и холодно стало землѣ. Были тутъ такія рощи, что сотъ по три лѣтъ стояли заповѣдныя и ихъ не пожалѣли…

— Зачѣмъ же ихъ рубили?

— Печка ѣстъ, чугунка ихъ жретъ, пароходу тоже дрова надобны. Дома строить — какъ безъ бревна! А землѣ-то матушкѣ все холоднѣе да холоднѣе. Гдѣ песокъ прежде воду подъ деревьями хоронилъ — теперь вся вода ушла, — сушь стала самая. Прежде и рѣки при лѣсахъ-то воду все лѣто держали ровно. Потому снѣгъ лѣсной не сразу таялъ. Ну, а нынче — шабашъ! Нынче, баринокъ, плохо. Лѣсу не стало, — солнце разомъ сгонитъ снѣгъ, вспыжится рѣка, вспучится, разольется и сойдетъ вся — по серединѣ-то лѣта и нѣтъ въ ней воды. Хоть пѣшкомъ или по ней. Никакъ и плавать нельзя. Вотъ одна Морозовская мануфактура, что лѣсу поѣла, — въ ихъ-то печахъ сколько дерева сгибло — страсть. Прежнихъ урожаевъ и нѣтъ, потому безъ лѣсу — земля воды не держитъ, сушь пошла, зерно-то и сохнетъ, нечѣмъ ему питаться. Одна Москва что лѣсу извела, потому до сихъ поръ она, хошь и зовется «бѣлокаменная», любитъ дома не изъ камня, а изъ дерева строить…

И дѣйствительно у станціи Сеймы — Володя увидѣлъ громадныя массы только что нарубленнаго въ окрестностяхъ лѣса. Потомъ дорога пошла свѣжею порубкою. Одни унылые пни торчали кругомъ, ни клочка зеленой травы не было, точно вымерло все, и песокъ уже вступалъ въ свои права и заполонялъ окрестность.

— И пней не останется здѣсь: выворотятъ, выкорчуютъ изъ земли и продадутъ.

— Ну, а потомъ?

— Потомъ пустырь останется.

— А еще недавно стояла здѣсь густая чаща. Съѣзжались охотники бить медвѣдей и даже лосей.

Мелькнулъ мимо Ковровъ съ паровыми лѣсопильнями, обдѣлывающими мало-по-малу доставляемыя сюда бревна и въ видѣ досокъ отправляющими ихъ дальше, Орѣховъ, Покровъ, Пѣтушки, Болдино, Ундолъ, Колокша, Боголюбово, Второво — всѣ они населены плотниками, каменщиками, штукатурами, печниками и столярами. Почти каждый знаетъ здѣсь какое-нибудь ремесло. Одной землей не проживешь и безъ иного дѣла народу пришлось бы жутко. Мстера иконы пишетъ и вмѣстѣ съ Вязниками отправляетъ во всѣ концы Россіи офеней или хомутинниковъ, какъ ихъ называютъ здѣсь. Офени разносятъ въ Сибирь, Туркестанъ, на Кавказъ, въ Болгарію и Сербію, даже въ Галицію къ руссинамъ — иконы, суздальскія картинки и книжки. Изъ Чулкова въ такія же далекія странствія выходятъ винокуры, клепальщики на желѣзныхъ заводахъ и опять-таки офени. Нужда всему обучаетъ и самихъ заставляетъ учиться. Лучшіе живописцы иконъ въ Москвѣ изъ Мстеры — почему Мстера и живетъ богато. Кромѣ того Мстера тысячами заготовляетъ дешевые образа по 20, 30 и 40 копѣекъ.

На станціи Володѣ встрѣтились сплошныя толпы мастеровыхъ, лежавшихъ, сидѣвшихъ и стоявшихъ на открытомъ воздухѣ.

— Что за народъ это?

— А ждутъ поѣздовъ. Вишь для нихъ вагоновъ не хватаетъ. Всѣ они тоже идутъ отсюда на заработки. Случается по недѣлѣ сидятъ здѣсь. Пойдетъ дождь — спятъ подъ нимъ въ повалку — бѣда! Все владимірцы — на Москву идутъ. Теперь туда, а придетъ время полевыхъ работъ — опять изъ Москвы домой, въ поле… По селамъ да по артелямъ дѣлятся. Такъ и держатся кучкой!.. А голоса-то какіе, слышишь?

Володя прислушался. Пѣли пѣсню, которая могучими раскатами покрывала и шумъ отъ движенія поѣзда и говоръ окружавшихъ его пассажировъ.

— Наши — владимірскіе! Ихъ никому не перекричать! — радовался мужичокъ около…

Вотъ красивыми излучинами мелькнула Клязьма съ нѣсколькими мокшанами и досчаниками (рѣчныя суда), медленно двигавшимися по ея остеклѣвшей въ безвѣтріе поверхности. Вдали на косогорѣ блеснули бѣлыя церкви Гороховца — богатаго когда-то, теперь обѣднѣвшаго.

— Только и живутъ здѣсь водой да огурцами, — смѣялись кругомъ.

— Какъ такъ? — спрашиваетъ Володя.

— Выросли огурцы — будутъ жить гороховчане. Недородъ огурцовъ — моръ на купцовъ.

Кое-гдѣ начали припухать холмы и наконецъ впереди подъ яркимъ блескомъ весенняго солнца разомъ открылся гористый берегъ Оки. Въ его впадинахъ еще лежали снѣговыя, позднія «запади», какъ ихъ называетъ народъ. Онѣ сверкали серебряными черточками надъ чистенькими и богато отстроенными деревнями, совсѣмъ не похожими на попадавшіяся до сихъ поръ. Послѣ бѣдноты Владимірскихъ селъ глаза съ удовольствіемъ останавливались на этихъ просторно отстроенныхъ домахъ, крытыхъ досками и обшитыхъ хорошимъ тесомъ. На улицахъ деревень, подступавшихъ къ самому берегу Оки, виднѣлись недостроенные досчаники и лодки. Нѣкоторые ярко горѣли черными хребтами на солнцѣ, только что осмоленные и опрокинутые для просушки; другіе бѣлѣли еще свѣже взрѣзанною древесиной. Поперечники недоконченные, торчали точно ребра какого-то большого, брошеннаго здѣсь скелета…

Тутъ же тянулись длинныя, деревянныя зданія.

— Что это? — спросилъ Володя.

— Склады и заводы, гдѣ алебастръ жгутъ. Страсть сколько его идетъ отсюда во всѣ мѣста.

Умные и предпріимчивые старообрядцы, занимающіеся здѣсь этимъ промысломъ, проложили даже рельсы къ самымъ алебастровымъ заводамъ, соединивъ ихъ съ главной линіей желѣзной дороги. Чѣмъ, чѣмъ только здѣсь не промышляетъ народъ и чего только онъ не дѣлаетъ! Вотъ стоятъ бабы — съ мыломъ и водою; каждое утро являются онѣ на поѣзда съ этимъ. Путешественники выбѣгаютъ, моются и платятъ кто сколько хочетъ. Смотришь, въ глухое безработное время женщина и прокормится, не обременяя семью. Чѣмъ ближе къ Окѣ, тѣмъ деревни и села люднѣе, больше, оживленнѣе; видно было что приближается такое мѣсто, гдѣ шибко бьются пульсы человѣческой дѣятельности, гдѣ трудъ кипитъ ключомъ. Хоть это и не было еще Америкой, хотя и свое русское мало было знакомо Володѣ и не казалось ему такимъ интереснымъ, какъ тѣ отдаленные края, куда его заманивали путешественники, которыхъ онъ читалъ, тѣмъ не менѣе, онъ во всѣ глаза смотрѣлъ на представлявшуюся ему картину…

— Вонъ смотри, баринокъ, — обратилъ вниманіе мальчика сосѣдъ. — Ишь зимняки наши.

— Гдѣ?

— Вонъ озерки-то.

— Отъ разлива рѣки остались что ли?

— Нѣтъ, это снѣжища, зимняки, тебѣ говорить — талыя озера, отъ снѣга которыя… Къ лѣту самому какія и подсохнутъ, а другія до зимы стоятъ… Рыбы здѣсь нѣтъ, такъ, пустыя. Такіе зимняки у насъ и на верхушкахъ горъ попадаются. Есть снѣговыя залежи, изъ нихъ какая въ пади лежитъ — непремѣнно къ лѣту зимнякъ будетъ.

— А это — что?

— Гдѣ?

— Да, вонъ — вишь…

И Володя показалъ сосѣду на цѣлое море бѣлыхъ церквей, домовъ, разбѣжавшихся какъ-то кучками по откосамъ горнаго берега. Внизу горы — громадные, подавляющіе силуэты краснаго, кирпичнаго собора. Онъ точно вотъ-вотъ собирается расплющить длинные ряды домовъ, вытянувшихся вдоль громадной рѣки.

— А это тамъ, на горѣ, Нижній.

— Какъ! уже?

— А ты до завтрева хотѣлъ ѣхать, что ли? А внизу — это тебѣ будетъ наша ярмарка Макарьевская. Слышалъ поди?

— Слышалъ раньше, мы учили…

— И объ этомъ вишь учатъ.

— Какъ же.

— Ишь-ты!.. — недовѣрчиво протянулъ мужикъ. — Прокураты! Что же вы учили-то объ ярмаркѣ, какъ народъ надувать что ли?..

— То-есть какъ же это?

— Потому, извѣстное дѣло — ярмарка, народъ купцы надуваютъ, — смѣялся тотъ.

— Неправда. Сюда со всѣхъ концовъ Россіи. Средней Азіи, Персіи и Кавказа съѣзжаются продавцы и покупатели, которые иначе не встрѣтились бы никогда. Тутъ идетъ торговля; мы привозимъ свои товары, они свои.

— Ну, вотъ, значитъ, и надуваютъ! — свое твердилъ мужикъ. — При этомъ случаѣ и надуваютъ другъ дружку. Коли зазѣвался ты — тутъ тебѣ и конецъ… Такъ ограбятъ — просто любо.

Какъ ни было весело Володѣ, какъ ни интересна казалась ему картина, раскидывавшаяся передъ нимъ — сліяніе двухъ громадныхъ рѣкъ Волги и Оки, историческій городъ на крутомъ берегу, огромная ярмарка внизу, какъ ни разгорѣлось желаніе поскорѣе выйти изъ вагона и пойти бродить по этимъ, казавшимся ему чудными, мѣстамъ, тѣмъ не менѣе невольно жутко становилось мальчику, когда онъ вспоминалъ, что теперь дѣлается дома.

Дома! Его даже холодомъ обдавало при этомъ.

Онъ отпросился къ товарищу — солгалъ, сказавъ, что будетъ у него ночевать. Въ восемь часовъ утра онъ долженъ быть дома. Теперь уже десять. Его вѣрно прождали до девяти и послали за нимъ извозчика… Что-то будетъ, когда мама, такая добрая, такъ нѣжно любившая его. узнаетъ, что онъ даже и не былъ у пріятеля! Какая суматоха поднимется въ домѣ! Какъ встревожится его отецъ; отецъ, который, несмотря на свою внѣшнюю суровость, цѣлые дни и ночи просиживалъ у его кровати, когда Володя былъ боленъ. Теперь уже вѣрно и папа, и мама отправились въ разные концы города, узнавать, гдѣ былъ, у какихъ знакомыхъ застрялъ ихъ Володя… Ихъ Володя! А онъ вотъ каковъ! Задумалъ пробраться въ Америку, а оттуда черезъ океанъ и пустыни вернуться домой… И въ первый разъ страхъ передъ своимъ поступкомъ, передъ тайнымъ будущимъ, ожидавшимъ его, охватилъ мальчика. Всѣ «путешественники», которыхъ онъ такъ любилъ и которымъ завидовалъ до сихъ поръ, — ничего не боялись и ни о чемъ, оставляемомъ дома, не сожалѣли. Значитъ ли изъ этого, что онъ, Володя, вовсе не настоящій путешественникъ? Ему даже больно сдѣлалось… Разумѣется, сегодня въ полдень «они» получатъ его письмо, Но какъ будетъ плакать мама, какъ станетъ горевать отецъ! Легко ли: сынишка, не предупредивъ, отправился вокругъ свѣта. Положимъ, чтобы ихъ успокоить, онъ писалъ имъ, что у него есть тридцать пять рублей, что онъ изъ своего странствія привезетъ имъ и брильянтовъ, и золота… въ Африкѣ дешевы брильянты, а въ Америкѣ — золото. Но они все-таки по крайней мѣрѣ, лѣтъ пять не увидятъ его вовсе! «Я имъ буду писать часто»… рѣшилъ про себя Володя. А Джальма, собака, которую онъ такъ любилъ, которую онъ выучилъ по командѣ ложиться, вставать, отыскивать спрятанныя вещи, звать прислугу, отворять и затворять двери, прятать его сапоги. Отчего онъ и ее не взялъ съ собою! Она бы ему была вѣрнымъ другомъ. У многихъ путешественниковъ, о которыхъ читалъ онъ, были собаки… Впрочемъ, вотъ у абиссинскаго народа, писалъ одинъ итальянецъ, приручены вмѣсто собакъ — львы. Онъ, Володя, непремѣнно выпроситъ и себѣ такого льва и вмѣстѣ съ нимъ явится домой впослѣдствіи. Воображаю, думалъ онъ, какъ будутъ изумлены всѣ. Левъ, идущій за нимъ, какъ собака, левъ, слушающійся его голоса, его жеста… Какъ Джальма испугается, какъ первое время папа и мама будутъ бояться его льва, пока не узнаютъ, какой онъ добрый!.. И Володя, подъ вліяніемъ этихъ мечтаній, мало-по-малу началъ успокоиваться.

III. Володя учится.

— Куда вы, молодой человѣкъ? — спросилъ у Володи какой-то старикъ, давно уже приглядывавшійся къ нему издали. Володя обратилъ на себя его вниманіе тѣмъ, что нѣсколько минутъ тщетно озирался во всѣ стороны, но очевидно робѣлъ спросить, о чемъ ему нужно было, у торопившихся пріѣзжихъ.