На разных дорогах (Немирович-Данченко) — ДО

НА РАЗНЫХЪ ДОРОГАХЪ

РОМАНЪ ВЪ ЧЕТЫРЕХЪ ЧАСТЯХЪ

(передѣланъ и дополненъ)

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ А. С. СУВОРИНА

1896

I.

Лиловыя скалы, голубое море, золотистыя отмели. Волна за волной, набѣгая, заплетаютъ и расплетаютъ на нихъ причудливое кружево бѣлой пѣны. Темная синева плотнымъ куполомъ покрыла растомленную землю, — чтобы все задохнулось на ней отъ невыносимаго зноя. Еслибы не вѣтерокъ, еще славшійся порою по низинамъ, — такъ хоть ложись и умирай! Утесы не давали тѣни: было около полудня — солнце стояло посреди неба. Зелени ни клочка, — она вся отступила отъ моря, безпощадно подъ сѣвернымъ вѣтромъ хлеставшаго соленою влагой и заносившаго пескомъ ея слабыя поросли. Только жесткая, сѣрая колючка съ сильно и пряно пахнувшими красными цвѣтами цѣплялась за камень и глубоко въ его трещины уходила сухими, извилистыми, узловатыми корнями. Жара все умаяла кругомъ. Ни звука; только далеко-далеко надъ самыми волнами бѣлымъ облакомъ клубились неугомонныя чайки и оттуда на берегъ доносились печальные, дикіе крики: должно быть рыба подымалась. На скалу пониже, выступившую въ море выглаженную прибоемъ грузно осѣлъ громадный отель изъ тѣхъ, что живутъ только три-четыре «купальныхъ» мѣсяца въ году. У воды на тонкой полоскѣ отмели чуть замѣтны будки для раздѣвающихся и плетеныя передвижныя кресла съ верхами. Впрочемъ, и тутъ почти никого: зной всѣхъ загналъ въ большія, прохладныя гостинныя и предоставленный себѣ осликъ отдыхалъ за одною изъ «кабинокъ», опустивъ голову, хвостъ и уши, неподвижный, точно нарисованный. «Почти» потому, что въ сторонѣ подъ громаднымъ вбитымъ въ землю зонтикомъ сидѣлъ за мольбертомъ толстякъ въ коротенькой курткѣ, смокшей батистовой рубашкѣ, перехваченной широкимъ чернымъ поясомъ, и синей баскѣ, сдвинутой на самый затылокъ съ потнаго лба. Нетерпѣливые, будто раздраженные мазки кобальту густо и грубо ложились на небольшое полотно.

— Чего вы торопитесь? — лѣниво проговорилъ лежавшій рядомъ подъ тѣмъ-же зонтикомъ, подымаясь на локтѣ крупнымъ тѣломъ и всматриваясь въ работу товарища.

— Хорошо вамъ… Васъ-то Господь-Богъ жиромъ не обидѣлъ, а вы попробуйте за меня… Еще полчаса — весь растоплюсь, только пятно на пескѣ останется. А не угодно-ли — украсть у природы ея тайну. Нѣтъ такихъ красокъ, понимаете? Нѣтъ! Не выдумали еще люди! Извольте разными сочетаніями, да фокусами добиваться того же впечатлѣнія. Терпѣть не могу — южнаго моря!

— За что такая немилость?

— А за то, что оно преувеличенное… Вотъ за что… Развѣ это — натура? Всмотритесь: эмаль, лакировка. Вонъ скала. Красная совсѣмъ: карминъ передъ нею — грязь… Все неестественно… Нарумяненная природа, чортъ ее возьми!

— Это вы со злости… Пока не домазались до настоящаго «эффекта». А тогда сейчасъ въ восторгъ, какъ вчера… «Нѣтъ, знаете, югъ, все-таки…» Забыли?

— Эту натуру какъ зайца сначала въ семи водахъ вымой, чтоб она полиняла немного.

Лежавшій окинулъ его смѣющимися голубыми глазами и, замѣтивъ пятно на рукахъ, несовсѣмъ чистую шею еще лѣнивѣе проговорилъ:

— Я бы и вамъ посовѣтовалъ тоже.

— Что то же?

— А въ семи водахъ пополоскаться. Ишь какіе на васъ… узоры.

Художникъ сначала хотѣлъ было обидѣться, онъ даже нахмурился и кисть въ его рукѣ дрогнула, такъ что кобальтъ моря по кармину береговыхъ скалъ проѣхалъ не кстати; но къ счастію рисовавшій вспомнилъ во-время, что имѣетъ дѣло съ богатымъ заказчикомъ. Успокоился, добродушно съузилъ и безъ того заплывшіе глаза и ни съ того, ни съ сего замѣтилъ:

— А вы знаете, что въ природѣ собственно чернаго цвѣта нѣтъ?

— Вы это къ чему?

— Такъ… Нѣтъ и кончено… Всмотритесь въ самыя темныя ночи — нѣтъ его. Люди выдумали и то неудачно, потому что — возьмите китайкую тушь и въ ней буроватый, либо синеватый оттѣнокъ! Да-съ… Левъ Самойловичъ. А я, ей-Богу, «бурю въ Біарицѣ» вамъ пошлю… У васъ въ кабинетѣ надъ столомъ, — помните разъ-въ-разъ пустое мѣсто.

— И все-таки пустое будетъ… съ вашею картиною.

— Вы не острите… Вы говорите толкомъ?.. У меня англичанинъ покупалъ ее, эту бурю…

— Покупалъ… Ну, да. И вы «изъ самолюбія» рѣшили не отдавать въ иностранныя руки и потому хоть онъ вамъ и предлагалъ пятьсотъ фунтовъ, съ меня вы и пятьсотъ рублей возьмете… И такъ дальше! Все это, милѣйшій мой Иванъ Николаевичъ, я не разъ слышалъ… Это, душенька — клише называется.

— Если не вѣрите спросите у Франсуа… при немъ было.

— У какого Франсуа?

— Человѣкъ въ нашемъ коридорѣ. Онъ у меня кофе выносилъ въ эту минуту…

Левъ Самойловичъ брезгливо сморщился и отвернулся къ морю.

— Иванъ Николаевичъ, говорите прямо: нужны вамъ деньги?

— Нужны! упавшимъ голосомъ отвѣтилъ тотъ.

— Ну, вотъ что: возьмите у меня такъ, а картины вашей я не хочу.

— Почему?

— Во-первыхъ, не нравится: море у васъ какое-то, не то картонное вышло, не то думается, внизу подъ волнами нанятые солдатики стараются, какъ въ театрѣ. Воздуху нѣтъ, поереди бури скалы сухія торчатъ.

— Нѣтъ, мокрыя!

— Ну, и цѣлуйтесь съ ними, съ мокрыми, а вовторыхъ, у меня и безъ того столько вашихъ картинъ, что и теперь уже мой домъ въ Петербургѣ «Приглядовскою галлереей» называютъ.

— А вамъ обидно… Моё имя, кажется, вездѣ пользуется… Въ Москвѣ, напримѣръ, ваша братія за честь считаетъ…

— Не обидно, а однообразно, а вы возьмите такъ… по пріятельски…

И Левъ Самойловичъ при этомъ чуть замѣтно улыбнулся.

— Если по пріятельски — не откажусь. Только вы повѣрьте…

— Хорошо, знаю-знаю и вѣрю. На то я и богатый человѣкъ, чтобы съ меня «снимать» при каждомъ удобномъ и неудобномъ случаѣ. Своего рода повинность для друзей.

Иванъ Николаевичъ какъ будто не замѣтилъ насмѣшки. Онъ подхватилъ, но въ восторженномъ тонѣ.

— Для друзей, именно. Вы настоящій другъ. Я не знаю, чтобы я дѣлалъ, если-бы не вы. Въ прошломъ году заболѣлъ — пропадать бы, коллекціи свои православнымъ жидамъ за безцѣнокъ, а выручилъ Самсоновъ — дышу. Теперь опять. Эхъ, Левъ Самойловичъ — вы думаете легко мнѣ. Да кабы у меня не жена-мотовка…

— Которая? — тихо спросилъ Левъ Самойловичъ щурясь на ярко игравшее огненными бликами море.

— Что которая? изумился толстякъ, оглядываясь. — Какъ это «которая?»

— Которая жена, спрашиваю? Вы меня простите, а только съ вами не сообразишь. Я, по крайней мѣрѣ, спутался. Одна у васъ въ Москвѣ, вы меня ей представили — сѣдая, другая вдругъ въ Питерѣ въ ложѣ блондинка: чолка у нея брызгами и блуждающая мушка подъ глазомъ. То подъ правымъ, то подъ лѣвымъ. Любопытствую «кто?» — «Жена Приглядова, художника» отвѣчаютъ, а тутъ вдругъ пѣгая въ яблокахъ въ Парижѣ съ вами подъ ручку по бульвару и съ канальскимъ батиньольскимъ шикомъ — издали за карманъ хватаешься. Изъ-подъ краски настоящей шкуры не видать, ноздри въ носу и тѣ разрисовала. Вы еще ее за супругу не выдали? И какъ это васъ хватаетъ! Брюхо толстое, ноги короткія, щеки пузырями, пыхтите, какъ самолетовскій пароходъ, а тоже… Вы бы о душѣ вспомнили… Вѣдь Кондратій Ивановичъ — за вами — шагъ въ шагъ. Вотъ сейчасъ — вы кистью въ полотно тычете, а онъ у васъ за спиною, смотритъ и думаетъ, не пора ли по затылку стукнуть.

— Боюсь подлеца Кондрашку! — засмѣялся Приглядовъ. — Кто, кто, а она, меня слопаетъ. Я ужъ и то тренирую себя. Хлѣба не вкушаю, супу тоже, картофель увижу — «Да воскреснеть Богъ» читаю!

— А вчера: пять фунтовъ винограду при мнѣ… Эхъ вы… Ну, довольно вамъ мазать. Я домой хочу.

Иванъ Николаевичъ послушно опустилъ кисть, взглянулъ на свой этюдъ и на море… зажмурился и ладонями глаза заслонилъ.

— Ишь ты… точно его солнцемъ развели. Нарисуй-ка… А потомъ явится строгій цѣнитель и хлопнетъ тебя: картонное-де, театральные солдатики внизу стараются по полтинѣ за вечеръ. И вовсе не картонное на сценѣ, а коленкоровое… Эхъ, вы… Ужъ не острили-бы. Ну, на сей разъ будетъ! Вонъ видите лодочка… Парусъ виситъ какъ подстрѣленное крыло. Вѣдь точно его изъ серебра выковали, да изъ тигля выхватили раскаленнымъ…

Онъ сложилъ кисти въ ящикъ, взялъ свою мазню и проворно, чего нельзя было ожидать отъ его коротенькихъ и толстыхъ ногъ, двинулся къ отелю.

— Чего вы торопитесь?

— А вонъ! — ткнулъ онъ пальцемъ въ небо. — Солнце… Мигомъ сжаритъ. А я вовсе не хочу еще въ le rôti de Prigliadoff обратиться. У меня и то глаза, я думаю, какъ у кролика красные.

— Что-же, вы сейчасъ къ себѣ?

— Какъ прикажете. Я въ вашемъ распоряженіи…

— Переодѣвайтесь-ка и сходите внизъ… Я прикажу какой-нибудь водицы.

— Чего «какой-нибудь»! Лакеи въ обморокъ упадутъ отъ удивленія и негодованія. Два взрослыхъ человѣка и вдругъ точно институтки въ пелеринкахъ сыропцу съ содовой… Фу, даже тошно стало. А вы вотъ что, если будетъ ваша милость, такъ того: гулящую вдову Клико со льдомъ… Задушимъ ее, подлую, чтобы не смущала христіанскіе животы. А потомъ повторимъ.

— Ну, ладно. Только скорѣе облачайте чрево и сходите. Да смотрите ненарокомъ на лѣстницѣ не тресните.

— Какъ это? — обернулся Приглядовъ, не понявъ сразу.

— А какъ спѣлые арбузы лопаются.

Но Иванъ Николаевичъ уже не слушалъ. Онъ быстро поднимался въ верхній этажъ великолѣпнаго отеля, всѣ удобства котораго разсчитаны на туго набитые кошельки. Людямъ средняго сорта тутъ отводятся комнаты для прислуги, на высотѣ воздушной, причемъ лакеи не удостаиваютъ даже замѣчать этихъ парій. Обходитесь-де сами, какъ знаете — и сколько угодно трещите въ пространствѣ электрическими звонками. Приглядовъ едва пролѣзъ въ свой нумеръ. Четыре пятыхъ его занимала громадная, какъ и вездѣ у французовъ, кровать, едва-едва оставлявшая мѣсто для умывальнаго столика и кресла. Больше здѣсь ничего не было. Продвигаться въ комнату у кровати приходилось бокомъ.

— Точно ананасъ въ банкѣ! — сострилъ онъ самъ надъ собою.

Выраженіе лица его разомъ измѣнилось, какъ только художникъ остался одинъ. Брови нахмурились, глаза, утративъ сердечное добродушіе, загорѣлись злымъ огонькомъ; на лбу вдругъ прорѣзалась морщина и губы съежились, точно онъ неожиданно проглотилъ что-то очень кислое. Онъ подошелъ къ умывальнику, налилъ воды и задумался…

— Чортъ тебя возьми — подлеца этакаго! — вдругъ вырвалось у него. Приглядовъ привыкъ, оставаясь на-единѣ, разсуждать вслухъ. — Тресну!.. Я-бы треснулъ — только тебя дурака по лбу!.. Картонное море! Скажите, пожалуйста. Валаамова ослица заговорила! Интересно знать, что-то ты понимаешь въ искусствѣ? Вѣдь это не миткаль? Весь твой умъ — въ милліонахъ. Не будь ихъ — цѣна тебѣ грошъ, да и то въ базарный день… Этакъ, пожалуй, и мнѣ надоѣстъ притворяться. Коли-бы не дѣтка моя, да не нужда ее замужъ выдавать, сталъ-ды я съ тобой возиться! Какъ-же! Я-бы тебѣ показалъ тогда, какъ людей по настоящему вышучиваютъ. Ты вѣдь съ своими бараньими мозгами въ самомъ дѣлѣ думаешь, что съ тобой ни вѣсть какъ интересно!.. Жюстинку мою тоже по дорогѣ облаялъ. Пѣгая въ яблокахъ — и сравненіе-то у выѣздного лакея занялъ — хамъ! Француженка какъ француженка — не хуже не лучше другихъ — а душой во всякомъ случаѣ почище Калеріи. Жаль, языкъ у меня связанъ! А то-бы и я насчетъ твоихъ амуровъ прошелся. Въ самомъ дѣлѣ убилъ бобра. Съ своими милліонами ничего лучше не нашелъ, какъ стащить подержанную даму у банкирскаго Спарафучилло — да еще въ крѣпостную зависимость къ ней записался. Дохнуть безъ нея не смѣетъ. Мякоть этакая! Въ матери ему годится, а онъ передъ ней какъ свѣча горитъ… Я бы тебѣ поразсказалъ о ней… Прежде васъ, Левъ Самойловичъ, мы по этой дорожкѣ ходили… Вамъ же двери-то открылъ. Пожалуйте-де откушать. Ты бы посмотрѣлъ какъ шестнадцать лѣтъ назадъ твоя Калерія у меня всякими алюрами ходила!… А тебѣ, братъ, снятое молочко досталось… Мы-то по чище тебя были. Всякому овощу свое время!.. «Пѣгая въ яблокахъ» — нѣтъ, я-бы посмотрѣлъ, какой-бы масти твоя оказалась, коли-бы съ нея эмаль счистить. Вся наваченная, на пружинахъ, зубы вставлены, — тьфу ты гадость! На нее-бы давно саванъ, да отпустъ ей въ руки и ступай на судъ Божій, а она по всѣмъ Европамъ для легкаго воздуха разъѣзжаетъ съ нимъ да брилліантами французскихъ жуликовъ съ ума сводитъ (Иванъ Николаевичъ не могъ не врать, даже оставаясь одинъ, самъ съ собою. И теперь онъ зналъ, что лжетъ, но со злости вѣрилъ себѣ).

Жюстинка — человѣкъ какъ человѣкъ, что у нея волоса выкрашены, такъ вѣдь и у твоей сластены не свои. Всѣ француженки красятся. Такая ужъ нація… Живописная! Малярнаго цеха — дѣвицы!

И съ удивительною непослѣдовательностью Иванъ Николаевичъ, пыхтя и задыхаясь отъ тяжести и жиру, нагнулся, вытащилъ изъ-подъ монументальной кровати старенькій чемоданъ и, открывъ его, вынулъ портретъ жидковолосой дѣвочки съ безцвѣтными глазами и золотушнымъ лицомъ.

— Эхъ, Шушка, Шушка! Кабы не ты, моя дѣтка, наплевалъ-бы я на всѣхъ Самсоновыхъ и сталъ порядочнымъ человѣкомъ. Изъ-за тебя въ шутахъ состою. Теперь потъ приданое готовь. Какъ никакъ, а тысячи три съ него сорву — все помоги… Нечего дѣлать: скачи враже — якъ панъ каже… Самсоновы на то и существуютъ на свѣтѣ, чтобы съ нихъ «снимать» — и выраженіе-то лавочное у халуя. Ну, да погоди, когда-нибудь сочтемся!

Спрятавъ портретъ — онъ вылилъ на себя всю воду, фыркая какъ бегемотъ въ бассейнѣ, потомъ тщательно собралъ на затылкѣ волосы и распредѣлилъ ихъ вѣеромъ по лысинѣ, что Приглядовъ шутя называлъ внутреннимъ займомъ, расчесалъ одинъ къ одному и даже закрутилъ надъ самымъ лбомъ. Потомъ изъ секретнаго отдѣленія сумки, заперевъ предварительно двери, вынулъ какую-то богопротивную краску и, помочивъ въ нее щеточку — провёлъ по усамъ, отчего они стали бурыми. Отойдя онъ полюбовался собою и головой покачалъ. «Еще сойдетъ. Пожалуй лѣтъ на пять хватитъ — а тамъ въ благородные отцы… Былъ конь да изъѣздился. И въ самомъ дѣлѣ — шутка-ли! Черезъ мѣсяцъ шестьдесятъ?.. Для публики, положимъ, сорокъ восемь. А все-таки чѣмъ дальше — тѣмъ портретъ у меня все нецензурнѣе дѣлается. И глаза выцвѣли и губы того! Прежняго то писанаго красавца — не узнаешь! Ну, да вѣдь и было-же пожито. Слава тебѣ Господи — дай Богъ каждому такъ-то. Не то, что нынче. Теперь каждый подсосокъ свою линію держитъ. Аккуратные мазурики пошли! Всякій у себя въ клѣткѣ, по аптекарскому счету жизнь препровождаетъ. Точно живорыбный садокъ. И нашъ братъ художникъ — обособился, обезкрылѣлъ. Всю жизнь лодочку пишетъ, либо закаты солнца за красной сосной, а какъ только его поймаешь на наживку, да вытянешь на другое мѣсто, онъ сейчасъ прыгъ-прыгъ, и смокъ. Воображенія накакого — все ему съ пальца подавай: соси — мамочка? Я вонъ на медаль „медвѣдя глотающаго луну“ изъ скандинавской мифологіи писалъ, по особому требованію начальства; такъ зато у меня рядомъ съ этимъ Іоанны Грозные и Аввакумы шли. И пейзажи, и марины! А теперь — всѣ выставки изойдешь и точно ни у одного художника мозгу нѣтъ… На мысль не споткнешься. Жанрики да ландшафтики — шпинатные. Этакое обезглавленное поколѣніе! Либо, если въ геніи лезегъ, такъ шваброю пишетъ — а Рафаэль, по ихнему, мерзавецъ. Тьфу ты»…

Онъ едва застегнулъ пеструю жилетку, распустилъ по животу толстую золотую цѣпь съ массою брелоковъ, красный галстухъ закололъ брилліантовою булавкой, опрыскалъ лѣтнюю курточку и платокъ духами «шерри-блосомъ» и, еще разъ оглядѣвъ себя въ зеркало и показавъ языкъ при этомъ, сбѣжалъ внизъ. Ему пришлось проходить мимо подъѣзда. Какъ разъ въ эту минуту остановилась за нимъ коляска съ громаднымъ англійскимъ чемоданомъ на козлахъ. Иванъ Николаевичъ пріостановился: «кого это несетъ въ наши Палестины»? И ахнулъ даже.

— Вотъ это такъ натура, дай Богъ каждому! вырвалось у него вслухъ.

Выходившая изъ коляски дама вопросительно взглянула на него… Она была высока ростомъ и стройна. Гибкость и упругость ея тѣла сказывалась въ каждомъ движеніи. Большіе и холодные сѣрые глаза ея еще разъ окинули Ивана Николаевича недоумѣвающимъ взглядомъ, такъ что онъ замѣтилъ тонкія чуть-чуть темнѣе русыхъ волосъ брови и крупыя красивыя губы.

— Какова лѣпка то! Повторилъ онъ про себя.

За нею шла маленькая, остроносая съ угодливымъ взглядомъ изъ-подъ вспухшихъ и покраснѣвшихъ вѣкъ брюнетка, излишне торопливая, точно всѣ ея мысли были: забѣгать впередъ, угадать и уловить благодарную улыбку спутницы.

— Ну это — компанейская дама! рѣшилъ Иванъ Николаевичъ и направился въ гостиную къ ожидавшему его Самсонову. Эта — могла-бы быть и русскою, изъ захудалыхъ патріотическихъ институтокъ! Навѣрно оподельдокомъ натирается и гранпасьянсъ раскладываетъ. А въ чулки себѣ сухую горчицу противъ насморка сыплетъ. Не даромъ у нея кончикъ носа вспухъ. Услужающая особа съ дворянскимъ паспортомъ про всякій случай… Кабы мнѣ да лѣтъ двадцать долой съ костей — я-бы показалъ этой англичанкѣ какіе настоящіе пикадоры на свѣтѣ бываютъ. На сто шаговъ-бы ее на вылетъ разстрѣлялъ. И онъ грустно вздохнулъ.

II.

Въ громадныхъ, какъ и вездѣ въ подобныхъ отеляхъ — аляповыхъ и скучныхъ гостинныхъ — было прохладно и людно. Разряженныя, не смотря на раннее время, француженки утомительно мелькали въ глазахъ и безъ устали стрекотали по всѣмъ угламъ съ молодыми людьми, похожими другъ на друга. Казалось ихъ выпускала изъ Парижа одна и та-же фабрика черезъ одинъ и тотъ-же торговый домъ. Взглядъ невольно искалъ ярлыковъ, которые должны были болтаться на нихъ. У каждаго подвиты вверхъ усы подъ горбатымъ носомъ, волосы съ висковъ спущены хвостиками, на-чисто выбриты щеки, подбородки и на двое расчесаны будто до самой шеи расколовшіяся головы. У всѣхъ небрежно презрительная улыбка, всѣ разваливались въ креслахъ точно передъ ними были не ихъ сестры, матери и невѣсты, а горничныя или еще того хуже. Голоса ихъ звучали сухо и рѣзко, смѣхъ былъ коротокъ и не искрененъ, будто они дѣлали это изъ снисхожденія На серьезные вопросы они или не отвѣчали или нехотя роняли «quelle blague», даже старогальское нѣсколько легкомысленное causerie обратилось у нихъ въ безцеремонный цинизмъ и неподражаемую распущенность языка. Имъ все извѣстно, ими все испытано и имъ все наскучило. Теперь не они занимали дамъ, а дамы ихъ. Англичанки сидѣли въ сторонѣ съ книжками, насупясь какъ совы на солнце. Молчали и нѣкоторыя изъ русскихъ поскромнѣе; эти глядѣли на всѣхъ виноватыми и вмѣстѣ ласковыми глазами. Точно ихъ не вѣсть какъ разодолжили, допустивъ сюда наравнѣ съ прочими. Зато наши соотечественницы побойчѣе, уже не разъ побывавшія за-границей и обтрепавшія не одинъ подолъ въ Парижѣ — набрасывались съ жадностью верблюда въ пустынѣ, увидавшаго источникъ, на каждое новое лицо и изъ себя выходили, стремясь немедленно доказать насколько онѣ умны и образованы, хотя никто въ этомъ не сомнѣвался и никакихъ вопросовъ имъ не задавалъ. Въ каждой фразѣ ихъ такъ и сквозило: послушайте-ка насъ — мы хотя и русскія, а отъ француженокъ, ей-Богу, ни въ чемъ не отстали. Откровенничали, разсказывая никому неинтересныя подробности изъ своей жизни (ахъ, моя жизнь — романъ! Мнѣ бы только встрѣтить Гюи де-Мопассана!) смѣло, но захлебываясь, ныряли въ политику, надоѣвшую всѣмъ, и точно новость, путая имена и партіи, повторяли содержаніе вчерашнихъ газетъ. О Россіи отзывались или слишкомъ минорно (Ah, nous sommes malheureus!) или въ несобранномъ мажорѣ (vous savez, à present nous avons trois et demi millions… soldats!), часто и то и другое вмѣстѣ, рядомъ — по забывчивости. И при этомъ трусливо-самолюбивая оглядка: слушаютъ-ли меня? произвожу-ли я впечатлѣніе, что обо мнѣ думаетъ вотъ тотъ интересный брюнетъ съ скучающимъ лицомъ? Французы учтиво давали имъ высказаться и затѣмъ снисходительно рѣшали ни къ селу ни къ городу.

— Oh, nos amis les russes — c’est sublime!

И отходили къ своимъ говорить гадости и цѣдить сквозь зубы неотразимые приговоры… Взвинченная и встрепанная трясогузка съ безпокойными глазами совалась къ каждому съ однѣмъ и тѣмъ-же: «nous sommes alliés, а потому пора намъ понять другъ друга» — но увы хоть она каждый годъ тормошилась, по всевозможнымъ водамъ, пила ихъ до отчаянія и даже съ смертельною опасностью для своего чахлаго и измученнаго тѣла, купалась до истощенія силъ, ей до сихъ поръ не случилось еще выйти замужъ. Теперь она второй годъ жила во Франціи, разсчитывая на франко-русскую дружбу! И она ей не помогла. Правда, наклюнулся было — оголтѣлый и полоумный отмѣтчикъ, голодавшій по 10 сантимовъ за строку въ маленькой и паршивой газетѣ, но и тотъ, отъѣвшись и нагулявъ жирку на ея обѣдахъ и завтракахъ, прихватилъ малую толику у ея мамаши, безотвѣтной костромской коровы, — и благоразумно отошелъ прочь, сообразивъ, что въ приличной парѣ его теперь и къ трибунѣ журналистовъ въ палатѣ депутатовъ пропустятъ. Въ этомъ отелѣ тоже оказался у оторопѣлой и суматошной соотечественницы кавалеръ — но онъ долженъ былъ исчезнуть, не заплативъ счета, и она съ лихорадочною поспѣшностью озадачивала теперь маленькаго французика съ громадными встопорщенными усами и жадными глазами, у котораго даже подъ ложечкой засосало, когда она какъ будто случайно уронила: «знаете у насъ двадцать тысячъ дохода и домъ, и имѣніе, а я у мамы единственная дочь». — Двадцать тысячъ франковъ? — переспросилъ французъ. — «Нѣтъ, рублей!» Онъ нѣжно посмотрѣлъ на нее, почмокалъ губами, точно на нихъ попало сладкое и, собравъ пять пальцевъ вмѣстѣ, послалъ ей воздушный поцѣлуй. Но и этотъ пока осторожно держался, въ сторонѣ отъ нея. Только взялъ ея парижскій адресъ и предусмотрительно поручилъ нотаріусу собрать справки, рѣшивъ дѣйствовать впередъ, смотря по обстоятельствотъ, какія окажутся. Двѣ блѣдныя съ пылающими глазами испанки лѣниво колыхались въ креслахъ-качалкахъ и вмѣсто языка работали вѣеромъ, не слушая ни своихъ, ни французовъ. Ихъ море утомляло — и онѣ мечтали о розовой Хиральдѣ на темносинемъ небѣ бѣлой Севильи, о боѣ быковъ, о благоухающемъ дыханіи Гвадаиры и тихихъ напѣвахъ струнъ въ лунную андалузскую ночь подъ желѣзными мирадорами ихъ спаленъ. Самсонова тутъ еще не знали и потому онъ сидѣлъ одинъ, зорко, дѣловымъ взглядомъ высматривая окружавшихъ.

— Наконецъ-то! встрѣтилъ онъ Ивана Николаевича.

— Надо-же было переодѣться! — съ непонятнымъ Льву Самойловичу раздраженіемъ отвѣтилъ Приглядовъ. — Я не лакей — не могу по первому зову… По колокольчику. Да если и лакей въ грязной рубашкѣ явится, такъ хозяинъ его — по шеѣ.

— Я ничего не говорю! — засмѣялся Самсоновъ. — Надоѣло ждать только. Здѣсь неудобно, пойдемъ на террасу. Она вѣдь подъ навѣсомъ, пожалуй и не жарко будетъ. Я велю туда подать все, что надо.

— Крушончикъ-бы. Ледку побольше, а чтобы отъ него «вдова» не очень ужъ ослабѣла — финю туда рюмокъ пять и лимончика. Смягчился вдругъ художникъ.

— Ананаса? Кто-же съ лимономъ. Что у васъ за фантазія?.. Всѣ съ ананасомъ.

— Ну, вотъ, вы бы Левъ Самойловичъ цвѣтной капусты еще. Отъ ананаса одна сладость на языкѣ и звонъ въ ушахъ. Опять-же умные люди говорятъ, что на ананасы озябшая кошка и та жалуется. Ни за что не войдетъ въ комнату, гдѣ ананасы стоятъ. Такое умное животное.

Самсоновъ засмѣялся и позвонилъ…

Съ террасы видно было все тоже — сіяющее среди ослѣпительнаго голубого простора море. Начался отливъ и оно обнажило хаосъ черныхъ подводныхъ камней, изорванныхъ скалъ, точно изъѣденныхъ стальными зубами… Показалась смѣлая арка, пробитая волнами въ утесѣ. Верхній сводъ ея такъ тонокъ, что странно даже, какъ на немъ умѣстились бѣлыя чайки… Море подъ нимъ неугомонно стремится къ берегу и мыльной пѣною шипитъ на темныхъ рифахъ. Должно быть вдали проснулся вѣтеръ. Лодку, которую еще недавно Иванъ Николаевичъ видѣлъ съ опущенными парусами, — теперь несло на югъ; она шла бѣлою грудью впередъ, слегка наклонясь на бокъ. Серебристый слѣдъ за нею прихотливыми извивами таялъ на синевѣ. Налѣво скалы въ полутонахъ мало-по-малу сливались, тонули, распускались въ небѣ… Лиловые оттѣнки слабѣли. Они держались еще въ трещинахъ и вымоинахъ, на припекѣ камень точно подергивался золою. Пряный запахъ красныхъ цвѣтовъ на сѣрой колючкѣ струило къ террасѣ, подъ которой невѣдомо какъ поднявшійся и уцѣлѣвшій въ губительномъ дыханіи океана неуклюжій кактусъ подставлялъ солнцу толстыя, зеленыя ладони.

— На меня удивительно дѣйствуетъ море — тихо проговорилъ Самсоновъ, особеннымъ, непривычнымъ ему тономъ, такъ что Приглядовъ озадаченно посмотрѣлъ на него и засвисталъ. — Удивительно дѣйствуетъ — и вездѣ одинаково… У насъ въ Ораніенбаумѣ — ужъ на что плохенькое: скотъ его пьетъ! И здѣсь. Подъ всѣми широтами — тоже самое. Смотришь въ него и точно открытая дорога передъ тобою. Широкая, свободная… Зоветъ: чего ты сидишь?.. Даль вся передъ тобою, а въ дали что-то неотразимо прекрасное, манящее, таинственное. Вы должны это понимать Иванъ Николаевичъ — вы художникъ — вѣдь. И отлично знаешь, что тамъ за нею, за этой дорогой, ничего новаго. Такіе-же берега, такіе же люди озабоченные, потные; такъ-же, высуня языкъ и оскаля зубы, съ утра до ночи мечутся… И счастья мало, — а все кажется: позади у насъ совсѣмъ не то, что впереди, настоящее, суть самая — тамъ, разгадка жизни, весь смыслъ великой проблемы бытія… И краски должны быть особыя за моремъ и природа другая… Смотришь, смотришь и сердце защемитъ.

— Вы стиховъ не писали, Левъ Самойловичъ? перебилъ его Приглядовъ.

— А что? покраснѣлъ Самсоновъ.

— Такъ. По вашему штилю сужу — писали.

— Можетъ быть и теперь пишу.

— Ну ужъ это позвольте… Съ мильонами да стихи!

— Чудакъ вы, Иванъ Николаевичъ!.. Ну, а еслибы вы вдругъ нашли мильонъ.

— Ей-Богу ни въ какую полицію не представишь бы его, потому — мильонъ кто можетъ потерять? подлецъ одинъ. Я о васъ не говорю — у васъ душа благородная, мѣрная даже душа, — вонъ вы и стихами, должно быть отъ изжоги, что-ли, балуетесь… А предположимъ Ротшильдъ потерялъ, да чтобы я этому Искаріоту вернулъ, меня послѣ этого надо бы на ярмаркахъ показывать: за входъ десять су — дѣти и солдаты платятъ половину.

— И чего вы только на себя клевещете. Чисто русская черта — рисоваться съ самой подлой стороны. Ну, наслѣдство что-ли?.. Получи вы состояніе вѣдь вы бы искусства не бросили?

— Я? искусства? — Даже приподнялся Приглядовъ и кулаки сжалъ.

— Ну да вы, понятно.

— Да разрази меня Богъ ежели-бы я до кисти мизинцемъ дотронулся. Охру-бы отъ индиго не отличилъ, вотъ какъ-бы я его не бросилъ. Сдѣлайте Опытъ — дайте мнѣ мильонъ — я васъ сейчасъ въ поминанье запишу.

— Значитъ ваше дѣло ремесло для васъ, вы его не любите?

— Не ремесло, — а около того. Рукомесло! Любить? Любилъ, когда впроголодь жилъ. Вы знаете лучшія мои картины какія? Тѣ, которыя я лавочнику Пустохлебову за фунтъ колбасы писалъ. Вотъ тогда я любилъ искусство… А теперь — измочалилась душа на немъ, на искусствѣ этомъ. Будь оно!.. Да, что — надо правду говорить — усталъ я. Не творить усталъ какъ принято выражаться высокимъ слогомъ, не творить, нѣтъ, а съ вами господами-покупателями возиться. Вѣдь вы Спиридонова знаете? Совсѣмъ павіанъ, а передъ отъѣздомъ тоже совѣты мнѣ: «Вы, говоритъ, господинъ Приглядовъ ужъ очень сухими красками злоупотребляете». Каково? А господа критики? вѣдь передъ ними какъ надо: хвостъ въ кольцо, — на заднія лапы и морду благоговѣйно вверхъ. И внимай — глазомъ не моргни, пока они недоноски семимѣсячные «пиль» тебѣ не крикнутъ. Что-же вы думаете они больше этого павіана понимаютъ, дуроломы восемьдесятъ четвертой пробы съ сазиковскою эмалью! Ни вкусу, ни мозгу, — нахальство одно! А тоже учатъ, и попробуй сказать имъ со всей откровенностію — въ клочья изорвутъ и вы первый ничего у меня не купите.

— Я и безъ того не куплю.

— Это еще бабушка на двое сказала… Надоѣстъ такъ, даромъ, деньги давать.

Самсоновъ засмѣялся.

— Чортъ васъ знаетъ, съ вашимъ добродушнымъ свинствомъ вы иной разъ противны, а всегда васъ жалко. Вамъ художникамъ что требуется, чтобы освободиться отъ богача? Вы вонъ все нуждаетесь до сихъ поръ въ меценатахъ, какъ во время оно ими питались и поэты. Выведись павіаны въ родѣ Спиридонова — вѣдь вамъ лютой смертью помирать. Ничего другого. Вамъ Гутенбергъ необходимъ. Книга всѣмъ доступна и хорошій писатель всегда имѣетъ свою «публику». Ему плевать и на критиковъ и на Спиридоновыхъ.

«И на тебя, голубчикъ!» — мысленно ввернулъ Иванъ Николаевичъ.

— Вамъ тоже нужна «публика», а не «покровитель», не коллекціонеръ. Разъ явится для васъ свой Гутенбергъ — другое дѣло. Будетъ открыто средство воспроизводить картину съ буквальною точностью, я не про богопротивныя олеографіи говорю, разъ найдется такой способъ и она станетъ доступна всѣмъ и вамъ никакого дѣла не окажется до павіановъ. А вы кстати знаете хорошо Спиридонова?

— Какъ покупателя только. Онъ вѣдь москвичъ.

— Экземпляръ!… На доскѣ въ отеляхъ заграницей графомъ пишется.

— Еще-бы, всѣмъ дворянскимъ манерамъ обучился: пренсъ-пренсомъ! Только никакъ не можетъ отвыкнуть въ носу ковырять. Это при немъ какъ метрическое свидѣтельство осталось…

— Экій у васъ — злой языкъ, Иванъ Николаевичъ. Хотѣлъ-бы я знать какъ вы за-глаза меня аттестуете!

Приглядовъ никакъ не ожидалъ такого вопроса и смѣшался. Левъ Самойловичъ какъ разъ въ эту минуту пристально смотрѣлъ на него и, замѣтивъ его смущеніе, улыбнулся.

— Я о васъ всегда хорошо…

— Мнѣ, правду сказать, рѣшительно все равно, что обо мнѣ говорятъ. Повѣрьте, Иванъ Николаевичъ, истинно независимые люди — это мы. У меня никогда служебнаго честолюбія не было. Всякія отличія — ниже меня. Куда я не приду, я знаю — мнѣ рады, потому что за мною золотой слѣдъ. Смотришь, что ни будь на водку отъ меня и очистится. Кто это мнѣ говорилъ? да, вашъ товарищъ Епифановъ, пейзажистъ. «Объ васъ — Левъ Самойловичъ, плечомъ потрешься — анъ смотритъ въ карманѣ лишняя тысячка и набѣжала». Пріятно мнѣ съ вами — я и вожусь, а до того павіаномъ вы меня за глаза или какъ еще тамъ въ зоологіи, зовете — мнѣ все единственно.

— Много въ васъ презрѣнія къ людямъ.

— Да за что ихъ уважать, другъ мой?

— А хотя-бы за образъ и подобіе Божіе.

— Утратили они его, вотъ что. Ни образа, ни подобія. — Жадность одна лютая осталась… Мнѣ это больше чѣмъ кому извѣстно. Ко мнѣ если въ новѣ подходитъ человѣкъ, — я ужъ по глазамъ его вижу сколько онъ съ меня снять собирается. Онъ и о политикѣ и о народномъ образованіи, — а я такъ и читаю у него въ мозгу: «дастъ или не дастъ» — гвоздится. И вѣдь какъ! Начнетъ умиляться дѣйствіями, ну президента Карно что-ли — и даже до слезъ, а я хорошо вижу, что Карно тутъ не при чемъ, просто у него новый шансъ на получку объявился, а то вдругъ въ миноръ впадетъ — школы-де наши никуда не годятся, или Императоръ Вильгельмъ погибель всей Россіи задумалъ, а я между строкъ: ни до школъ ни до Вильгельма ему никакого дѣла, а такъ прикинулъ онъ, что на сей разъ я ему живой въ руки не дамся, ну и тоскуетъ. Ужаснымъ подлецомъ — людямъ въ моемъ положеніи — человѣкъ представляется. Вы знаете кого я уважаю… У меня на заводѣ слѣпой мѣщанинъ есть Венедиктъ, большой философъ: «я говоритъ внутреннимъ зракомъ больше вижу чѣмъ всѣ вы вмѣстѣ. Зла не замѣчаешь, а доброе и безъ глазъ ясно». Ну такъ я хотѣлъ сдѣлать для него что нибудь. Спрашиваю «чего тебѣ надо». А онъ мнѣ — ты говоритъ, Богъ? Нѣтъ не Богъ, я Левъ Самсоновъ. Ну, отвѣчаетъ и или своей дорогой, а я здѣсь на гноищѣ какъ Іовъ останусь. Солнца вѣдь ты мнѣ вернуть не можешь, чуда не сдѣлаешь? — Нѣтъ не сдѣлаю. — А остального мнѣ не надо! — Я тебѣ чистую избу прикажу отвести, соблазняю его. А онъ на меня руками — уйди, уйди. Сюда на мусоръ ко мнѣ собаки играть бѣгаютъ… А я собакъ вотъ какъ люблю! Въ чистую избу ихъ не заманишь. Скотина умная, — знаетъ, что въ чистой избѣ-то про нее полѣно припасено. Вотъ этого мѣщанина я уважаю.

— Значитъ хоть одинъ да нашелся?

— Да, только случись дѣйствительно чудо и прозри онъ — сейчасъ попытается съ меня снять что-нибудь. Это ужь такъ, душа моя.

— Всѣ мы свиньи… И вы не исключеніе, Левъ Самойловичъ. И у васъ щетинка дыбкомъ. Деньги-то вамъ откуда пришли?

— По наслѣдству.

— Ну сами не воровали, предки значитъ для васъ постарались. Прежде, поди, не съ одной тысячи двуногихъ овецъ шерстку для васъ стригли, или какъ вы выражаетесь, снимали. И вы снимаете. Чего вы таращитесь, разумѣется снимаете.

— Съ васъ, что-ли?

— Нѣтъ, не съ меня. У васъ рабочихъ-то поди тысячъ двадцать будетъ.

— И поболѣ!

— Ну, вотъ видите, и поболѣ! Вы имъ небось вдову Клико съ лимономъ на столъ не ставите — «выпей душечка крушончикъ». Поди и квасу-то не всегда… По Біарицамъ ихъ не возите? Этотъ-то мѣщанинъ богоспасаемый, Венедиктъ вашъ, у чьей заводской печи зраки потерялъ? Э, да что говорить — одинъ Богъ безъ грѣха, а человѣкъ ужъ тѣмъ, что родился — согрѣшилъ. Всѣ мы Богу виноваты и какъ предстанемъ на судъ, такъ еще неизвѣстно кому легче будетъ. Вы про верблюда и игольное ушко забыли. Поучительная притча для вашего брата. А мѣщанинъ этотъ правъ. И даже больше скажу — не только правъ, но и счастливъ по своему. Никого онъ не боится, ничего ему не надо — совсѣмъ уравновѣшенная тварь. Его гноище — это его независимость… А намъ всѣмъ чистую простыню да подушку давай!.. И клопа мы смерть не любимъ.