РМ 1885 № 5 (ДО)

По поводу автобіографіи.

По смерти каждаго знаменитаго писателя и ученаго на близкихъ къ нему людяхъ лежитъ обязанность подѣлиться съ обществомъ какъ своими личными о немъ воспоминаніями, такъ и тѣми рукописными матеріалами, которые могутъ содѣйствовать возможно полной обрисовкѣ въ глазахъ современниковъ и потомства его личности, его литературной и общественной дѣятельности. Въ самый блестящій періодъ жизни Николая Ивановича Костомарова, по возвращеніи его изъ саратовской ссылки, во время его славной, хотя и непродолжительной, профессуры въ Петербургскомъ университетѣ, а затѣмъ въ эпоху созданія такихъ трудовъ его, какъ Смутное время, Послѣдніе годы Рѣчи Посполитой и Русская исторія въ жизнеописаніяхъ ея главнѣйшихъ дѣятелей, самымъ близкимъ къ нему человѣкомъ, кромѣ матери (умершей десять лѣтъ тому назадъ), была наша извѣстная переводчица и авторъ нѣсколькихъ историческихъ статей — Надежда Александровна Бѣлозерская.

Въ первый разъ Надежда Александровна увидѣлась съ Костомаровымъ въ ноябрѣ 1857 года, когда онъ проѣзжалъ изъ-за границы въ Саратовъ, близкое же ихъ знакомство началось въ 1859—60 годахъ и очень скоро оно перешло въ самую тѣсную дружбу, такъ какъ Надежда Александровна, будучи женою В. И. Бѣлозерскаго, давняго пріятеля Николая Ивановича, постоянно вращалась въ кружкѣ, членами котораго были возвращенный изъ ссылки Т. Г. Шевченко, П. А. Кулишъ и другіе друзья Костомарова. Еще большему сближенію съ Николаемъ Ивановичемъ содѣйствовало изданіе В. М. Бѣлозерскимъ малорусскаго журнала въ 1861—62 годахъ, ревностнымъ сотрудникомъ котораго былъ и Костомаровъ, а лихорадочная общественная дѣятельность того вреіени необыкновенно оживляла бесѣды между писателями, группировавшимися около этого изданія, вызывала шумные споры, требовала частыхъ собраній. Съ 1862 года, послѣ университетскихъ безпорядковъ, послѣ лѣтнихъ пожаровъ, вызвавшихъ разныя нелѣпыя обвиненія относительно молодежи, многое измѣнилось, но тѣсная дружба Н. А. Бѣлозерской съ Н. И. Костомаровымъ продолжалась, несмотря на частые споры, доходившіе почти до ссоръ, несмотря на тогдашнее временное раздраженіе Николая Ивановича, послѣ исторіи съ нимъ въ думѣ, 9 марта 1862 года, противъ молодаго поколѣнія, къ которому Бѣлозерская принадлежала и по своимъ годамъ, и по личнымъ симпатіямъ. Предъ нами лежитъ пачка въ высшей степени интересныхъ писемъ и записочекъ Николая Ивановича въ г-жѣ Бѣлозерской, относящихся въ первой половинѣ шестидесятыхъ годовъ, набросанныхъ въ Петербургѣ и за границей, которыми, смѣемъ надѣяться, Надежда Александровна подѣлится со всѣми почитателями нашего знаменитаго ученаго въ связи съ своими личными о немъ воспоминаніями. Мы понимаемъ, что это трудно сдѣлать немедленно: утрата еще слишкомъ свѣжа, нужно извѣстное время, чтобы разобраться во всемъ, что уцѣлѣло въ памяти; но мы настоятельно просили Н. А. Бѣлозерскую не откладывать, по крайней мѣрѣ, обнародованіе другаго, еще болѣе драгоцѣннаго наслѣдства, оставленнаго ей Н. И. Костомаровымъ, — автобіографической записки, продиктованной имъ зимою 1869—70 годовъ, въ пору высшаго разцвѣта таланта нашего знаменитаго ученаго. Нужно объяснить, почему на долю именно Н. А. Бѣлозерской выпала пріятная обязанность сохранить для общества этотъ замѣчательный трудъ Николая Ивановича.

Въ виду указанныхъ выше теплыхъ дружескихъ отношеній къ Н. А. Бѣлозерской, Николай Ивановичъ въ 1868 году, когда у него заболѣли глаза, пригласилъ ее помогать ему въ работѣ, собирать матеріалъ въ библіотекахъ, дѣлать извлеченія, читать ему вслухъ и писать подъ диктовку. Очень скоро онъ настолько привыкъ къ этой совмѣстной работѣ, что она безъ перерыва продолжалась до весны 1874 года. Что Николай Ивановичъ считалъ чрезвычайно полезною для себя помощь Надежды Александровны, что она была для него дѣйствительно активною помощницею въ трудѣ, видно уже изъ того, что онъ настоялъ на полученіи ею значительной доли (а именно трети) гонорара за тѣ ученыя работы, составленію которыхъ она ему содѣйствовала.

Во время этихъ-то ежедневныхъ свиданій за рабочимъ столомъ, у Николая Ивановича явилась въ 1869 году мысль продиктовать горячо преданной ему сотрудницѣ свою автобіографію и, такимъ образомъ, сохранить для потомства въ хорошихъ рукахъ многіе факты, любопытные не только для его біографовъ, но и для будущихъ историковъ того времени, къ которому относится наиболѣе любопытная эпоха его жизни. Николай Ивановичъ скоро принялся за эту работу и выполнилъ ее съ большимъ искусствомъ. Воспоминанія прошлаго быстро проносились въ его воображеніи: обученіе сначала въ московскомъ и воронежскомъ пансіонахъ, а затѣмъ въ гимназіи, студенческая жизнь въ Москвѣ и Харьковѣ, изученіе малороссійской народной жизни, первые литературные опыты, уничтоженіе одной диссертаціи и защита другой, учительство въ Ровно и Кіевѣ, профессорство въ Кіевѣ и основаніе кирилло-меѳодіевскаго братства, арестъ наканунѣ свадьбы, допросы въ III отдѣленіи, пребываніе въ крѣпости, долгая саратовская ссылка, возвращеніе въ Петербургъ и блистательная дѣятельность въ качествѣ профессора русской исторіи, попытка основанія вольнаго университета послѣ студенческихъ волненій и прискорбное столкновеніе съ молодежью, наконецъ, выходъ въ отставку, — все это чрезвычайно ясно воскресло въ его памяти. Онъ диктовалъ съ необыкновеннымъ оживленіемъ: это была какъ бы живая, талантливая лекція передъ аудиторіей, еще болѣе многочисленной, чѣмъ та, среди которой приходилось читать Николаю Ивановичу въ Петербургскомъ университетѣ, — этою, аудиторіей была вся читающая русская публика, та масса его поклонниковъ, которая съумѣла выразить ему свое сочувствіе послѣ его смерти. Правда, этой публики не было налицо, правда, эта лекція происходила въ небольшомъ кабинетѣ, въ присутствіи лишь постоянной помощницы въ трудѣ, напрягающей всѣ усилія, чтобы точно схватить слова, потовомъ льющіяся съ устъ знаменитаго историка, но недаромъ Николай Ивановичъ былъ обожаемымъ профессоромъ, недаромъ его не разъ выносили на рукахъ изъ аудиторіи приведенные въ восторгъ слушатели. Не говоря уже о литературномъ талантѣ Николая Ивановича, довольно одного воспоминанія о такихъ минутахъ, чтобы привести въ напряженіе всѣ нервы, чтобы создать ни сухой отчетъ о прошлой жизни, а ея живую картину. Читатели увидятъ, какъ удачно вылился этотъ разсказъ на бумагу, между прочимъ, и потому, что онъ какъ бы схваченъ во время оживленной лекціи; сжатость рѣчи еще болѣе усиливаетъ впечатлѣніе.

Доведя разсказъ до 1863 года, Николай Ивановичъ оказалъ своей помощницѣ: «Съ этого времени моя жизнь извѣстна вамъ не хуже меня самого», и тѣмъ какъ бы завѣщалъ Н. А. Бѣлозерской продолжать его трудъ; будемъ съ нетерпѣніемъ ожидать исполненія этого завѣщанія.

Распространяться о достоинствахъ автобіографіи совершенно излишне: она говоритъ сама за себя. Мы считаемъ большимъ счастіемъ для всѣхъ почитателей Николая Ивановича появленіе въ печати этого замѣчательнаго разсказа знаменитаго ученаго, профессорская дѣятельность котораго/на ряду съ дѣятельностью Грановскаго, всегда будетъ недосягаемымъ идеаломъ для всякаго, кто мало-мальски достоинъ вступить на университетскую каѳедру, неуклонная, безукоризненно-честная, безпрерывно-трудовая жизнь котораго, несмотря на всѣ испытанныя имъ преслѣдованія, должна быть образцомъ и ободряющимъ примѣромъ для всѣхъ, желающихъ сообразовать свою жизненную работу съ предписаніями совѣсти, а не съ разными личными усмотрѣніями, не имѣющими ничего общаго съ наукой.

Здѣсь не мѣсто говорить о жизни и дѣятельности незабвеннаго Николая Ивановича; мы считаемъ только своимъ долгомъ прибавить, что Н. А. Бѣлозерская, вполнѣ понимая всю святость обязанности, возложенной на нее знаменитымъ ученымъ, съ полнѣйшею точностью предастъ печати то, что ей было продиктовано Николаемъ Ивановичемъ. Пришлось опустить лишь немногія мѣста: одни потому, что они касаются частной интимной жизни еще живыхъ людей, другія по инымъ причинамъ; подлинную же рукопись Н. А. Бѣлозерская вручила намъ на храненіе, въ ожиданіи того времени, когда окажется возможнымъ возстановить и эти немногіе пропуски. Но, повторяемъ, опущенныхъ мѣстъ немного.

Въ автобіографіи Николай Ивановичъ очень мало говоритъ о своихъ ученыхъ трудахъ; вѣроятно, желая дополнить ее въ этомъ отношеніи, а затѣмъ сказать нѣсколько словъ и о его научныхъ работахъ послѣ 1862 года, на которомъ останавливается разсказъ, онъ собственноручно набросалъ въ 1870 году сжатый очеркъ его научной дѣятельности и передалъ его Н. А. Бѣлозерской со словами: «спрячьте его, онъ вамъ пригодится». Этотъ очеркъ печатается вполнѣ съ собственноручной записки вслѣдъ за автобіографіею.

В. Семевскій.

С.-Петербургъ, 20 апрѣля 1885 г.

Автобіографія Николая Ивановича Костомарова.

Я родился 4 мая 1817 года, въ Воронежской губерніи, Острогожскомъ уѣздѣ, въ краю, гдѣ сплошная малорусская народность соприкасается съ сплошною великорусской. Помимо первыхъ впечатлѣній, полученныхъ въ деревнѣ, изъ моего дѣтства особенно остался для меня памятенъ день 15 августа 1827 года. Въ этотъ день отецъ привезъ меня въ Москву. Я былъ пораженъ видомъ города отъ Серпуховскихъ воротъ: много еще домовъ было не достроено послѣ 12-го года и были видны слѣды пожара. Мы остановились въ гостиницѣ «Лондонъ», гдѣ меня занималъ длинный корридоръ, расписанный деревьями, и комната съ фресками охоты. Это былъ домъ, нѣкогда принадлежавшій Борису Годунову. Отецъ повезъ меня по городу, — а вечеромъ въ театръ. Давали Фрейшютца. Привидѣнія и литье пуль сдѣлали на меня такое сильное впечатлѣніе, что я принялся кричать, и отецъ увезъ меня домой до конца представленія, а на другой день я самъ представлялъ литье пуль. Кромѣ Фрейшютца, я видѣлъ тогда на томъ же театрѣ Князя-невидимку (отъ этой пьесы помню только князя въ бѣлой одеждѣ и адъ) и оперу Макса Миллера Чортова мельница, гдѣ на сценѣ являлось привидѣніе, черти таскали мѣшки, шутъ ѣздилъ на козлѣ и т. п. Эту пьесу я видѣлъ потомъ въ Воронежѣ.

Дней черезъ десять отецъ отвезъ меня въ пансіонъ француза Ге, а самъ тотчасъ уѣхалъ. Я такъ тосковалъ нѣсколько мѣсяцевъ, что собрался бѣжать и выскочилъ со двора, но былъ пойманъ. Характеръ пансіона былъ общій всѣмъ французскимъ пансіонамъ. Съ учениками обращались хорошо, и я не былъ ни разу наказанъ, несмотря на свою непомѣрную шаловливость. Ге былъ лекторомъ университета, и въ старшихъ классахъ у него (въ пансіонѣ) преподавали профессора. Профессора и учителя были одѣты въ длинные разноцвѣтные фраки, коричневые и синіе, съ малиновыми воротниками (форменные), или темнозеленые, въ пестрые жилеты и галстухи съ бантами, со стоячими остроконечными воротниками рубахи и волосами, слегка завитыми и зачесанными на вискахъ. Преподаваніе шло на русскомъ языкѣ, но говорить приходилось по-французски. Самъ Ге былъ завзятый классикъ. Я нашелъ у него книгу латинскихъ разговоровъ и, при своей необычайной въ то время памяти, вызубрилъ всю книгу наизустъ, что очень забавляло Ге. Онъ за обѣдомъ спрашивалъ у меня что-нибудь по-латыни и я отвѣчалъ какой-нибудь фразой изъ книги. Но, съ другой стороны, Ге былъ не совсѣмъ доволенъ мною. Наслышавшись отъ отца разныхъ вольнодумныхъ мыслей и начитавшись Вольтера и другихъ, ему подобныхъ, я, несмотря на свой девятилѣтній возрастъ, навелъ такой ужасъ на пансіонское начальство своими фразами о религіи и правительствѣ, что даже подумывали: не выключить ли меня изъ пансіона. Наконецъ-таки, вышла исторія съ попомъ; тотъ пошелъ въ Ге; долго говорили они между собой, но меня не наказали, а сдѣлали строгое внушеніе.

Я сдружился тогда съ однимъ мальчикомъ старше меня, по фамиліи Шарпантье, который училъ меня играть на фортепіано. Во мнѣ находили необыкновенныя музыкальныя способности, но если онѣ и были, то, все-таки, мнѣ не суждено было сдѣлаться музыкантомъ.

Лѣтомъ меня взяли домой. Но тутъ случилась катастрофа съ моимъ отцомъ. Онъ поѣхалъ въ лѣсъ и взялъ было меня съ собой, но я раскапризничался, соскочилъ съ дрожекъ и убѣжалъ. Въ лѣсу отецъ поговорилъ съ лѣсничимъ и отправился домой; лѣсничій, хотѣлъ провожать его, но онъ отказался. На обратномъ пути сталъ онъ спускаться въ яръ и, увидѣвъ тутъ одного изъ своихъ крестьянъ, сказалъ: «Что этотъ пьяница шатается тутъ?» Кучеръ отвѣтилъ (по-малорусски): «Это не пьяница, а волкъ!» — «Какой волкъ?» — «А вотъ тебѣ какой!» — сказалъ кучеръ и хватилъ своего барина въ високъ. Подоспѣлъ стоявшій тутъ крестьянинъ и они вдвоемъ набросились на моего отца; онъ отбиву ея; они страшно избили и изуродовали его.

На зиму мать отвезла меня въ Воронежъ и помѣстила въ пансіонѣ, состоявшемъ при гимназіи; мнѣ тогда только что исполнилось десять лѣтъ. Домъ былъ на прекрасномъ мѣстѣ, съ садомъ, откуда открывался видъ на рѣку, поле, домикъ и цейхгаузъ Петра Великаго. Въ числѣ моихъ соучениковъ былъ Станкевичъ, оставившій по себѣ самую добрую память во всѣхъ, знавшихъ его, и въ особенности въ кругу своихъ товарищей, на которыхъ онъ оказывалъ громадное вліяніе своей симпатичной и честной личностью и недюжиннымъ умомъ. Наши отцы были очень дружны между собой; но мы не могли сблизиться вслѣдствіе неравенства лѣтъ. Я былъ страшно шаловливъ, и много приходилось мнѣ терпѣть отъ товарищей, въ особенности за неловкость въ танцахъ, такъ какъ содержатели пансіона, учитель исторіи Поповъ и учитель математики Ѳедоровъ, обращали большое вниманіе на танцы и французскій языкъ, готовя изъ своихъ воспитанниковъ свѣтскихъ молодыхъ людей. Но ученіе шло очень плохо. Исторіи, напримѣръ, учили по Кайданову; при этомъ учитель исторіи Струковъ приходилъ въ восторгъ и говорилъ: «Какой слогъ!» Не лучше были и остальные учителя. Несмотря на свѣтскій лоскъ, къ которому хотѣли пріучить учениковъ, съ нами обращались грубо.

Вскорѣ одинъ изъ содержателей пансіона, Поповъ, выбылъ, а на его мѣсто товарищемъ Ѳедорова сдѣлался французъ Журданъ, capitaine de la grande armée, солдафонъ, bon vivant, который терпѣть не могъ нѣмцевъ и до страсти любилъ разсказывать о своихъ походахъ. Однажды гувернеръ Guillaume въ рисовальномъ классѣ, заслышавъ шумъ въ томъ мѣстѣ, гдѣ я былъ, вообразилъ, что непремѣнно шалю я, а никто другой, такъ какъ я былъ изъ самыхъ задорныхъ, не разобравъ, въ чемъ дѣло, подскочилъ сзади и рванулъ меня за ухо до крови. Ничего не ожидая, я вспылилъ, пустилъ въ лицо гувернеру толстѣйшую грамматику Ломонда и подшибъ ему глазъ. За это рѣшено было меня высѣчь, но часть учителей, и въ томъ числѣ содержатель пансіона Ѳедоровъ, возстали противъ этой мѣры; меня заперли въ карцеръ, а Guillaume’а удалили. Черезъ нѣсколько времени я поссорился съ гувернеромъ, нѣмцемъ Пралемъ; за это Журданъ поставилъ меня на колѣна за обѣдомъ. Я смекнулъ съ догадливостью, свойственной дѣтямъ, которыя всегда подмѣчаютъ слабыя струнки взрослыхъ, что можно воспользоваться въ свою пользу болезнью m-r Журдана къ нѣмцамъ и, стоя на колѣнахъ, проговорилъ какъ будто про себя: «Prahler — хвастунъ, вѣдь, всѣ нѣмцы хвастуны, а какъ ихъ билъ Наполеонъ!» Сначала Журданъ притопнулъ было на меня, но, подхвативъ послѣднія слова, проговорилъ: «О, какъ билъ!» и пустился съ увлеченіемъ разсказывать о какомъ-то походѣ. Цѣль была достигнута. Нѣсколько минутъ спустя, онъ простилъ меня. Этотъ самый m-r Журданъ, разсказывая однажды въ классѣ о битвѣ njto Іенѣ, въ которой былъ самъ участникомъ, до того увлекся, что снялъ штаны и сталъ ученикамъ показывать свою рану.

Въ ту же зиму пансіонъ, въ которомъ я воспитывался, былъ переведенъ въ новый домъ (прежній пожертвованъ кн. Касаткиной на школу кантонистовъ), который былъ недалеко отъ гимназіи, съ великолѣпнѣйшимъ садомъ, длинными аллеями изъ липъ и орѣшника, плодовыми деревьями и бесѣдкой, состоящей изъ четырехъ комнатъ и круглой залы. Бесѣдка эта, вѣроятно, бывшая нѣкогда барскимъ павильономъ, мѣстомъ эротическихъ и другихъ сценъ, теперь стояла заброшенная; разсказывали, что въ ней ходятъ привидѣнія. Воображеніе учениковъ, зачитывавшихся романами Редклифа и Вальтеръ-Скотта, населяло привидѣніями и мертвецами не только бесѣдку, но и самый садъ. Они шепотомъ передавали другъ другу, что слышали стукъ и т. п.; я ничему не вѣрилъ, но особенно любилъ эти разсказы; и однажды, поспоривъ съ учениками, взялся принести новую доску изъ бесѣдки, что и было мною исполнено, причемъ товарищи восхваляли меня за храбрость. Но вскорѣ случилась исторія, имѣвшая для меня довольно печальныя послѣдствія. Я повадился съ двумя моими товарищами ходить въ сосѣдній погребокъ пить по ночамъ вино; сходило это много разъ, но однажды мы нашли, противъ обыкновенія, калитку запертою, изъ чего заключили, что наша продѣлка открыта. Должно быть, донесъ самъ содержатель погреба; насъ накрыли, дали нахлобучку и тѣмъ дѣло и кончилось. Но мѣсяца черезъ три, на шестой недѣлѣ поста, мнѣ и моимъ товарищамъ вздумалось выпить водянки, и мы послали купить ее въ томъ же погребкѣ. Опять узнали, водянку отняли и стали допрашивать виновныхъ; я взялъ все на себя, тѣмъ болѣе, что деньги были мои. Въ наказаніе мою постель вынесли въ зало, такъ какъ дѣло было поздно вечеромъ, а на другой день повели въ кладовую, выдрали, посадили на телѣжку и отправили домой или, говоря попросту, выгнали. Мать посердилась на меня, а еще болѣе на содержателей пансіона; я остался въ деревнѣ до августа и почти ничего не дѣлалъ, а только много читалъ.

Въ августѣ меня отдали въ 3-й классъ гимназіи и стали учить тѣ же самые учителя, что въ пансіонѣ. Математикѣ училъ Ѳедоровъ, который обыкновенно дремалъ, лежа въ классѣ, а если ученики шумѣли, то ругался и дрался. Помню, какъ онъ прибилъ одного ученика Андреева по щекамъ и, при этомъ, попрекнулъ мѣщанскимъ происхожденіемъ. Я удивился этому и сказалъ Андрееву по уходѣ учителя: «Какой же ты, братецъ, подлецъ! Я бы исколотилъ его!» У этого Ѳедорова, за исключеніемъ двухъ-трехъ учениковъ, большинство ничему не научалось, и въ томъ числѣ и я.

Исторіи училъ нѣкто Цвѣтаевъ, еще молодой человѣкъ; сначала онъ училъ хорошо, но скоро излѣнился и совсѣмъ не слѣдилъ за своимъ предметомъ. Учитель словесности Н. М. Севастіановъ, сочинившій акаеистъ св. Митрофану, представлялъ собою типъ ханжи, поучалъ собственно благочестію, а не словеоности, ненавидѣлъ Пушкина, заставлялъ учениковъ долбить реторику Кошанскаго, а самъ болѣе разсказывалъ о чудесахъ святыхъ, о ризахъ и т. п. Нерѣдко въ классѣ ученики, вмѣсто урока, читали молитвы. Разъ приказалъ онъ одному ученику читать «Христосъ воскресе»; я не вытерпѣлъ и закричалъ сзади по козлиному. Севастіановъ разсвирѣпѣлъ и поставилъ меня на колѣна. Между прочимъ, онъ объяснялъ ученикамъ, что отъ нападенія собакъ нужно читать «Отче нашъ». Самъ онъ никогда не смѣялся, все вздыхалъ и ходилъ съ постнымъ лицомъ. Учитель естественной исторіи, Сухомлиновъ (дядя проф. М. И. Сухомлинова), человѣкъ добрый, читалъ посредственно, но заставлялъ учить все въ зубряшку, а физику проходилъ почти безъ опытовъ. Учитель латыни Бѣлинскій былъ родомъ галичанинъ, тупица, хотя старательный и честный; при этомъ вовсе не умѣлъ пріохотить учениковъ къ занятіямъ. Я квартировалъ у него въ числѣ другихъ учениковъ; онъ кормилъ и содержалъ насъ хорошо, но все старался обращаться съ нами построже и безпрестанно говорилъ: «Нужно посѣчь! нужно посѣчь!» Но сѣкъ онъ рѣдко, не больно, и то, если не особенно силенъ былъ протестъ. Нѣмецъ Фламъ служилъ постояннымъ посмѣшищемъ для учениковъ, не отличался ни любовью къ своему предмету, ни умѣньемъ преподавать. Jourdan французъ всегда задавалъ уроки jusqu’ici, а въ классѣ только разсказывалъ ученикамъ о воихъ военныхъ подвигахъ. Полъ отецъ Яковъ преподавалъ законъ Божій и, кромѣ того, греческій языкъ и требовалъ зубряшки слово въ слово.

Однимъ словомъ, ученіе ше изъ рукъ вонъ плохо, а объ обращеніи можно судить изъ слѣдующаго примѣра. Разъ отецъ Яковъ, разсердившись за что-то на меня, закричалъ: «Костомаровъ! свинья ты! сукинъ сынъ!» Я отвѣтилъ ему: «Кутья ты! сукинъ сынъ!» И онъ пустилъ въ меня чернильницей, а затѣмъ пожаловался начальству. Меня хотѣли выгнать изъ гимназіи, но Бѣлинскій далъ за меня взятку директору Галегеру, въ видѣ двухъ пудовъ сахару и меня оставили.

Этотъ директоръ былъ типъ мерзавца и взяточника- онъ даже радовался, когда ученики плохо учились, такъ какъ это былъ отличный случай для полученія взятокъ. Обыкновенно онъ встрѣчалъ приносившихъ руганью. И затѣмъ поспѣшно уходилъ, а съ задняго крыльца выходила его кухарка и принимала дары. Послѣ этого директоръ становился необыкновенно ласковъ съ ученикомъ, за котораго получилъ нѣчто. Онъ завладѣлъ почти всѣмъ домомъ гимназіи, а классы были переведены во флигель и мезонинъ. Въ садъ также перестали пускать. Наконецъ, пріѣхалъ ревизоръ изъ Петербурга Давидовъ и заставилъ его перейти на частную квартиру; въ послѣднемъ, четвертомъ классѣ мы уже учились въ просторной хорошей залѣ, такъ какъ Галегера уже тогда выжили изъ гимназіи.

Шестнадцати лѣтъ я кончилъ курсъ въ гимназіи, но такъ былъ слабъ въ математикѣ, что пришлось подготовиться по этому предмету для поступленія въ университетъ. По счастью, нашимъ сосѣдомъ въ деревнѣ былъ нѣкто Буличкинъ, когда-то бывшій инженеромъ и преподавателемъ математики въ Петербургѣ. Онъ женился въ деревнѣ и, по обыкновенію, опустился и спился. Но это былъ человѣкъ очень способный и за лѣто онъ отлично приготовилъ меня изъ математики; разумѣется, много помогали при этомъ мои отличныя способности и желаніе поступить въ университетъ. Экзаменъ я сдалъ успѣшно и поступилъ на семнадцатомъ году въ Московскій университетъ; но по молодости занимался вообще мало и не зналъ, какъ взяться за дѣло. Слушалъ я тогда въ Москвѣ Коченовскаго, который читалъ исторію и славянскія древности и доказывалъ, что призванія варяговъ никогда не было, и Погодина, доказывавшаго то, что онъ теперь доказываетъ. Крюковъ читалъ тогда всеобщую исторію, а русскую словесность только что началъ читать Шевыревъ и читалъ хорошо.

Черезъ годъ я перебрался въ Харьковскій университетъ. Тутъ я поступилъ на историко-филологическій факультетъ, который тогда еле держался. Латинскую словесность преподавалъ Кронебери, человѣкъ замѣчательно ученый и даровитый, но замѣчательно лѣнивый. Когда Мишле и Барантъ проѣзжали черезъ Харьковъ и посѣтили университетъ, то Бронебергъ поразилъ ихъ блестящей лекціей на латинскомъ языкѣ. Нѣкоторыя изъ вещей, напечатанныхъ имъ по-нѣмецки, читались бы и теперь съ пользой, но студентамъ было отъ этого, не легче: онъ вовсе не занимался ими. Греческій языкъ преподавалъ нѣмецъ Мавра, такъ плохо говорившій по-русски, что его никто не понималъ. Профессоромъ русской исторіи былъ Артемовскій-Гулакъ, болтунъ и фразеръ; Сокальскій читалъ латинскій языкъ, и довольно плохо, а политическую экономію — еще того хуже. Я жилъ у Сокальскаго и сталъ заниматься усиленно латынью; наконецъ, такъ увлекся классиками, что однажды на дворѣ изобразилъ собой Гектора, привязаннаго къ колесу. Но вскорѣ я сильно закутилъ и, бросивъ всѣ занятія, только читалъ безъ всякаго толку и системы.

На слѣдующій годъ я нанялъ себѣ особую квартиру и поселился вмѣстѣ съ однимъ товарищемъ, Хмельницкимъ, который сильно занимался, а я сильнѣйшимъ образомъ купилъ. Однажды я вернулся домой уже утромъ, пьяный, усталый, и засталъ Хмельницкаго за книгой: онъ не ложился и прозанимался всю ночь. Мнѣ стало совѣстно, а тутъ еще Хмельницкій, обыкновенно ничего не говорившій, обратился во мнѣ со словами: «Охота тебѣ, братъ, тратить и силы, и здоровье такимъ образомъ!» Я ничего не сказалъ, ушелъ въ свою комнату, но не могъ заснуть; и стало мнѣ мерзко пошлое существованіе, которое я велъ въ послѣднее время; я рѣшилъ превратить его и съ тѣхъ поръ круто измѣнилъ образъ жизни.

Затѣмъ я перешелъ жить къ Артемовскому-Гулаку. Въ домѣ была чинность и чопорность. Постояльцевъ было всего двое: Деревицвій и я. Деревицкій велъ свѣтскую жизнь, а я сталъ заниматься день и ночь, такъ что Артемовскій-Гулакъ останавливалъ меня, говоря, что я наживу чахотку, и пригласилъ давать своимъ дѣтямъ уроки всеобщей исторіи за 2 руб. въ недѣлю, столъ и квартиру. Я жилъ въ это время до-нельзя скромно; но тутъ случилась исторія, которая могла разъиграться очень плохо: меня зазвали къ себѣ четыре знакомыхъ студента; я пошелъ и засталъ у нихъ еще нѣсколькихъ. Они предложили мнѣ пойти съ ними въ городской садъ поколотить приказныхъ, обидѣвшихъ какихъ-то студентовъ. Я отправился съ ними. Въ саду, въ глухомъ мѣстѣ произошла драка; разгорячившись, я пырнулъ одного въ приказныхъ шпагой, вдѣланной въ палку (оружіе, строго запрещенное въ то время), и бросилъ ее въ озерцо; затѣмъ всѣ мы поспѣшно разошлись. Было произведено слѣдствіе; искали виновныхъ, но ничего не обнаружилось. Долго послѣ того меня мучила совѣсть; я наводилъ справки: мнѣ сказали, будто приказный выздоровѣлъ, но такъ ли было — этого не могъ узнать.

Въ 1836 году я кончилъ курсъ, но мнѣ не дали кандидата, а только дѣйствительнаго студента, за то, что былъ у меня неудовлетворительный баллъ изъ богословія, полученный на второмъ курсѣ, хотя изъ всего остальнаго у меня были хорошіе баллы. Черезъ полгода я держалъ опять экзамены, и на этотъ разъ получилъ кандидата; но курьезно, что меня экзаменовали только изъ тѣхъ предметовъ, гдѣ безъ того у меня были хорошіе баллы, а богословія не спрашивали.

До этого Малороссія вовсе не занимала меня. Первой малороссійской книгой, прочитанной мной, были повѣсти Ввитки; но многихъ словъ я вовсе не понялъ, потому что зналъ только обыденный малороссійскій языкъ, слышанный мною въ деревнѣ, приписалъ это своему тупоумію и тутъ же вздумалъ учиться польскому и нѣмецкому языкамъ и нанялъ себѣ учителей, изъ которыхъ учителю польскаго языка Мосевичу платилъ 1 р. 50 асс. Въ три мѣсяца я сдѣлалъ большіе успѣхи и, въ то же время, усиленно занимался исторіей и литературой; времени у меня было много свободнаго, потому что къ кандидатскому экзамену почти не приходилось готовиться.

Покончивъ съ экзаменами, я захотѣлъ испробовать чего-нибудь новаго и поступилъ въ военную службу въ драгунскій полкъ юнкеромъ, затѣмъ я взялъ отпускъ и пріѣхалъ въ свой родной городъ Острогожскъ, гдѣ сталъ заниматься въ архивѣ уѣзднаго суда козацкими дѣлами, такъ увлекся ими, что забылъ о своей службѣ и былъ уволенъ «по неспособности». Такъ прошло два мѣсяца. Въ Острогожскѣ судьба столкнула меня съ довольно странною личностью, какихъ много на Руси. Это былъ неглупый человѣкъ, лѣтъ пятидесяти; въ немъ видны были слѣды образованія; онъ зналъ много языковъ и ни одного не зналъ хорошо, отличался либеральными понятіями, изо дня въ день шатался по городу безъ дѣла, жилъ одинокій въ большомъ трехъ-этажномъ домѣ, съ одной кухаркой, питался однимъ борщомъ и, повидимому, былъ крайне бѣденъ. Отецъ его, купецъ Должниковъ, выведенный въ люди профессоромъ Никитенко, былъ человѣкъ зажиточный; имѣя троихъ сыновей, онъ захотѣлъ дать имъ образованіе. Старшій, Александръ, съ которымъ я познакомился, поступилъ было въ Московскій университетъ, но бросилъ, занялся математикой — бросилъ; потомъ пріѣхалъ въ Петербургъ, сталъ учиться медицинѣ — бросилъ и, наконецъ, вернулся въ Острогожскъ. Отецъ Должниковъ, между тѣмъ, разорился и умеръ, оставивъ въ наслѣдство сыну барскій домъ, годъ отъ году приходившій въ упадокъ. Я нанялъ себѣ квартиру въ этомъ домѣ, гдѣ еще видны были слѣды прежняго богатства: стѣны, разрисованныя купидонами, остатки паркетовъ, провалившіеся балконы и т. п. Я очень подружился съ своимъ хозяиномъ и онъ думалъ было помогать мнѣ разбирать бумаги въ архивѣ, но оказался еще менѣе искуснымъ, нежели я.

Осенью 1837 года я вернулся въ Харьковъ безъ всякой заданной впередъ цѣли и поселился съ товарищемъ по университету Рославскимъ (уже умершимъ). Жили мы очень дружно, хотя трудно было встрѣтить людей, болѣе несходныхъ по характеру: Рославскій былъ крайне флегматиченъ.

Въ это время мнѣ, уже прежде читавшему Гоголя, попались Вечера на хуторѣ близъ Диканьки и Тарасъ Бульба. Это было чуть ли не первое пробужденіе того чувства къ Малороссіи, которое дало совершенно новое направленіе моей дѣятельности. Я читалъ Гоголя съ. увлеченіемъ, перечитывалъ и начитаться не могъ: «Какъ это все такъ близко кругомъ меня, и я ничего этого не видѣлъ, не знаю! — думалось мнѣ. — Нужно изучить это хорошенько!» Затѣмъ я взялъ небольшое изданіе пѣсенъ малорусскихъ Максимовича 1827 года, сталъ читать, потомъ Думы, изданныя тѣмъ же Максимовичемъ, и совершенно увлекся ими. Идея народности, уже существовавшая въ то время, стала сильно занимать меня; я прочелъ Сахарова, иностранныя книги о народной поэзіи, какія только могъ достать, прочелъ диссертацію Бодянскаго о славянскихъ пѣсняхъ, началъ учиться по-чешски и сербски. Малорусскія пѣсни, изданныя Максимовичемъ, я выучилъ наизустъ, хотя малороссы хохотали тогда надъ моимъ выговоромъ, прочиталъ всего Квитку и что попадалось малороссійскаго, и теперь уже мнѣ не встрѣчались незнакомыя слова.

Изъ Харькова я поѣхалъ въ Москву послушать тамъ лекціи и съ большимъ удовольствіемъ слушалъ Шевырева, который былъ тогда лучшимъ изъ профессоровъ Московскаго университета. Весною 1838 года, по прекращеніи лекцій, я уѣхалъ въ деревню къ матери. Мною овладѣла какая-то страсть ко всему малороссійскому; меня выводило изъ себя, что невѣжды, какихъ тогда было очень много, съ презрѣніемъ отзывались о хохлахъ, и всякое малороссійское слово возбуждало только смѣхъ. Я вздумалъ писать по-малорусски, но какъ писать? Нужно учиться у народа, сблизиться съ нимъ. И вотъ я сталъ заговаривать съ хохлами, ходилъ на вечерницы, сталъ собирать пѣсни. Такъ прошло лѣто.

Осенью я отправился въ Харьковъ, изъ Харькова въ Полтаву, а оттуда въ Диканьку, такъ какъ мнѣ сильно хотѣлось повидать Гоголя, и прошелъ слухъ, что онъ у себя въ деревнѣ. Но Гоголя я не засталъ и, вмѣсто этого, сталъ ходить изъ деревни въ деревню по окрестностямъ Полтавы съ тою же цѣлью ознакомленія съ народомъ. Въ одномъ селѣ Жукахъ, близъ Полтавы, одинъ хохолъ встрѣтилъ меня такъ грубо, когда я вошелъ въ хату, что я совершенно было растерялся, но какъ-то разговорился съ нимъ, а потомъ даже сдружился. Но въ Полтавѣ я остался не болѣе недѣли и вернулся въ Харьковъ. Теперь мнѣ уже не сидѣлось въ городѣ: я сталъ дѣлать экскурсіи одна за другою, посѣтилъ Мерево, Жиботинъ, ходилъ по селамъ, говорилъ то съ тѣмъ, то съ другимъ. Иногда меня обдавали, какъ холодной водой, вопросомъ: «чего я тутъ хожу безъ дѣла?» Иногда же принимали довольно ласково. Всего болѣе старался я сближаться съ дивчинами и бабами, чтобы послушать ихъ пѣсенъ и говора, такъ какъ ихъ языкъ чище, хотя это было дѣло нелегкое, потому что онѣ всякій разъ немилосердно ломались, и долго приходилось упрашивать, чтобы онѣ пѣли при мнѣ(1). Въ Харьковѣ я сталъ сходиться съ хохлами-студентами и толковать съ ними о Малороссіи. Малороссія стала моей idée fixe, и это доходило даже до странности; увижу, бывало, университетскаго служителя или другаго какого хохла и ну его распрашивать: «что это слово значитъ, а что это?»

Тою же осенью 1838 года я написалъ въ одинъ мѣсяцъ Савву Чалаго и издалъ его отдѣльной брошюрой. Это было мое первое печатное произведеніе; я читалъ его Изм. И. Срезневскому, и онъ сдѣлалъ мнѣ нѣсколько дѣльныхъ замѣчаній. Тутъ хохлы, смѣявшіеся прежде надъ моей малороссоманіей, стали хвалить меня за Чалаго, хотя нашли, что языкъ тяжеловатый. Въ Отечественныхъ Запискахъ появилась по этому поводу длинная статья Бѣлинскаго, гдѣ онъ расхвалилъ Чалаго до чрезвычайности, говоря, что въ авторѣ его видна печать истиннаго таланта, но замѣтилъ также, вѣроятно, со словъ какого-нибудь малоросса, что авторъ, судя по языку, не природный малороссіянинъ (2). Противъ этой статьи Бѣлинскаго помѣщена была въ Москвитянинѣ замѣтка Александра Чужбинскаго (3), что «вотъ какъ наши критики не знаютъ своей Россіи… и такую жалкую бездарную попытку не то оперы, не то драмы восхвалили до нёбесъ». Вслѣдъ за Чалымъ, въ 1839 году я издалъ Украинскія баллады (4).

Весной 1839 года со мной произошелъ довольно печальный случай, вслѣдствіе котораго моя прирожденная мнительность дошла до чрезвычайныхъ размѣровъ и послужила для меня источникомъ нескончаемыхъ мученій во всю мою жизнь. Однажды я отправился, по обыкновенію, вмѣстѣ съ Срезневскимъ, Метлинскимъ, Рославскимъ и профессоромъ Лукьяновичемъ, пѣшкомъ, верстъ за восемнадцать, въ Хорошевъ монастырь. Тамъ пробыли мы дня три. По возвращеніи, у меня заболѣло горло, что было естественно, такъ какъ мы гуляли и ночью по сырости, пили и пѣли, Я обратился къ медику, и тотъ страшно напугалъ меня, сказавъ, что у меня сифилисъ, и далъ декоктъ; я обратился къ профессору Струве; тотъ сказалъ, что вздоръ, совѣтовалъ бросить декоктъ, а медикъ, лечившій меня, стоялъ на своемъ. Тогда я отправился къ доктору Альберту, и онъ далъ мнѣ пилюли; я пролечился у него съ мѣсяцъ и, когда болѣзнь горла прошла, принесъ ему деньги. Онъ расхохотался и не взялъ денегъ, сказавши, что давалъ мнѣ хлѣбныя пилюли, Я остался недоволенъ, обратился въ новому доктору, а тотъ уже началъ лечить меня Меркуріемъ. Затѣмъ я то бросалъ на время леченіе, то опять начиналъ лечиться, когда фантазія разъигрывалась и мнѣ казалось, что я болѣнъ.

Среди такихъ постоянныхъ нравственныхъ мученій я началъ готовиться къ магистерскому экзамену, выдержалъ его въ концѣ 1840 года (24 ноября и 4 декабря) и принялся за диссертацію объ уніи. Но тутъ мнѣ опять представилось, что я болѣвъ, и я началъ лечиться, а лѣтомъ 1841 года, съ цѣлью поправленія здоровья, отправился въ Крымъ и объѣхалъ почти весь берегъ. Дорога была готова только до Ялты черезъ Массандру и Ай-даниль. Другія дороги еще не были готовы. Приходилось ѣхать верхомъ и карабкаться по, обрывамъ.

Изъ Крыма я вернулся въ Харьковъ и опять принялся за свою диссертацію объ уніи. Зимой 1842 года она была подана. Но тутъ мнѣ сказали, что защищать ее нельзя, такъ какъ преосвященный Иннокентій недоволенъ ею въ цензурномъ отношеніи и будто бы написалъ объ этомъ въ Петербургъ. Я обратился самъ къ Иннокентію за объясненіемъ. Онъ настойчиво увѣрялъ, что не писалъ ничего въ Петербургъ, но я не вѣрилъ этому (5). Гоненіе на мою диссертацію поднято было вслѣдствіе высказанныхъ въ ней убѣжденій, что распространенію уніи способствовало невѣжество, безнравственность и лѣность православнаго духовенства, и, сверхъ того, подмѣчены были въ нѣкоторыхъ мѣстахъ взгляды скорѣе протестантскіе, чѣмъ православные.

Диссертацію потребовали въ Петербургъ, а въ маѣ пришелъ приказъ сжечь ее и дозволить мнѣ писать другую диссертацію. Я рѣшился писать другую диссертацію — о малорусской народной поэзіи и съ этой цѣлью сталъ собирать южнорусскія пѣсни, а въ остальное время читалъ всевозможныя историческія книги, какія попадались подъ руку. Я занималъ тогда должность субъинспектора въ Харьковскомъ университетѣ.

Зимой 1843 года я вздумалъ было жениться и посватался къ одной бѣдной дѣвушкѣ, бывшей гувернанткой въ одномъ домѣ. Сначала барышня дала слово, но черезъ мѣсяцъ ей понравился другой, и она отказала мнѣ. Вскорѣ я узналъ, что господинъ этотъ оказался совершенною дрянью, надулъ барышню и отретировался. Я вызвалъ на дуэль своего бывшаго соперника, требуя, чтобы онъ женился на обманутой имъ дѣвушкѣ. Господинъ согласился, но далъ знать полиціи. Дуэль не состоялась. Меня призвали къ помощнику попечителя, князю Цертелеву, и тотъ сказалъ мнѣ, что хотя признаетъ благородство моего поступка, но долженъ объявить, что я не могу быть долѣе субъ-инспекторомъ, такъ какъ слухъ о предполагаемой дуэли разошелся по городу, и предложилъ мнѣ мѣсто учителя въ Орлѣ.