РМ 1885 № 2 (ДО)

1.

Въ этотъ разъ считаю нужнымъ вернуться назадъ къ моимъ предъ идущимъ замѣткамъ. Онѣ обратили на себя вниманіе оффиціозной нѣмецкое газеты Norddeutsche Allgemeine Zeitung и вызвали отголосокъ въ русской печати. Органъ кн. Бисмарка видимо разсердился. Но есть поговорка: кто сердится, тотъ не правъ. И дѣйствительно, нѣмецкая газета ни на одну іоту не опровергаетъ меня, а только сердится. Опровергнуть меня трудно, потому что мои статьи суть не болѣе, какъ силлогизмы, построенные на историческомъ основаніи — на фактахъ, на оффиціальныхъ идя оффиціозныхъ заявленіяхъ, на достовѣрныхъ сообщеніяхъ, запискахъ или документахъ; изъ этихъ данныхъ, служащихъ мнѣ посылками, я вывожу прямое логическое заключеніе. А даже ничего собственно себѣ не присвоиваю въ своихъ статьяхъ, потому что выводы, къ которымъ меня приводятъ посылки, способенъ сдѣлать каждый, кто обладаетъ правильнымъ мышленіемъ. Слѣдовательно, тутъ не на кого обижаться; развѣ можно только сѣтовать, что событія нашей современной исторіи приводятъ къ заключеніямъ для однихъ невыгоднымъ, для другихъ обличительнымъ. Историческая правда, также какъ и правда житейская, колетъ глаза. Нѣмецкая газета не касается вовсе существа моихъ замѣтокъ, а только просто сердится: это значитъ, что я сказалъ правду. Вмѣсто того, чтобы отвѣчать или возражать мнѣ, она удостоиваетъ меня сравненіемъ со Скобелевымъ. Благодарю хотя и за ироническое сравненіе. Впрочемъ, оно совершенно неумѣстно и неудачно. Кто осмысливаетъ совершающіяся событія, освѣщая ихъ историческимъ свѣтомъ, имѣющимъ ту особенность, что при этомъ свѣтѣ настоящее связуется съ прошедшимъ и предрѣшаетъ будущее, тотъ еще не есть Скобелевъ, ни большой, ни маленькій, ни даже каррикатурный. Вѣроятно, нѣмецкая газета вспомнила, что русская дипломатія чрезъ свой Journal de St.-Petersbourg отреклась отъ русскаго Скобелева, а прислуживавшія тогда этой послѣдней нѣкоторыя другія газеты съ насмѣшкой отнеслись къ «бѣлому» генералу, называя его агитаторомъ, ничего не смыслящимъ въ политикѣ, — и, вспомнивши это, она употребила сравненіе въ видѣ намека цензурнаго свойства. Это не новость для нѣмецкой печати. Русскія газеты не забыли еще того недавняго времени, когда нѣмецкіе оффиціозы старались наложить на нихъ печать молчанія и употребляли для этого не совсѣмъ даже чистые пріемы. Вообще подтасовать подъ печатное слово, которое почему-либо не нравится, чувствительную сторону международной политики и этимъ затронуть дипломатическую щепетильность, — таковъ не разъ уже употребленный пріемъ зазнавшейся нѣмецкой печати, воображающей за собою нѣкоторымъ образомъ цензурныя права надъ русской печатью.

Хотъ же неблаговидный пріемъ замѣтенъ и въ дальнѣйшихъ словахъ нѣмецкой газеты, приписывающей Русской Мысли польскія наклонности. С.-Петербургскія Вѣдомости, перепечатавшія у себя безъ всякой его ворки и безъ всякаго замѣчанія выходку бисмарковскаго органа, еще прежде того ставили въ вину мнѣ то, что я не признаю существованія польскаго вопроса въ Россіи. Обѣимъ газетамъ, какъ видно, желательно, чтобы въ Россіи существовалъ польскій вопросъ. Такое желаніе понятно въ нѣмецкой газетѣ; но чего добивается русская газета? Первая умышленно, а вторая, можетъ быть, вслѣдствіе недостаточныхъ познаній, смѣшиваютъ національный вопросъ съ вопросомъ политической благонадежности. Кн. Бисмаркъ смотритъ на польскую народность огуломъ со стороны политической благонадежности; такъ смотрѣлъ онъ на нее и прежде, въ шестидесятыхъ годахъ, какъ видно изъ недавней его рѣчи въ германскомъ рейхстагѣ и изъ оффиціальной статьи въ lieichsanzeiger. Конечно, ему хотѣлось бы, чтобы и въ Россіи смотрѣли на поляковъ именно съ этой одной стороны. Но не думаю, чтобы для Россіи былъ выгоденъ такой полицейскій взглядъ: онъ можетъ искусственно создать въ Россіи множество національныхъ вопросовъ. Уже готовъ въ воображеніи нѣкоторыхъ напускныхъ патріотовъ малороссійскій вопросъ; теперь начинаютъ шригивать Финляндію и, пожалуй, скоро создадутъ національный финскій вопросъ; потомъ можетъ возникнуть нѣмецкій вопросъ, затѣмъ татарскій, грузинскій, армянскій и т. д. Что же выйдетъ изъ Россіи, когда она распадется на разные искусственно возбужденные вопросы? Не будутъ ли наши западные сосѣди первые радоваться нашему внутреннему разложенію, какъ прежде они радовались нашему нигилизму, утверждая, что Россія потрясена, безсильна?

Припомню то, что сказано было мною въ статьѣ объ отношеніяхъ Пруссіи и Австріи къ польской народности: "Русское правительство въ русской Польшѣ заботится только о сохраненіи государственнаго единства. Поэтому польская народность въ Польшѣ подъ русскимъ управленіемъ «охраняется цѣло и невредимо. Русское правительство ничего не имѣло и не имѣетъ противъ процвѣтанія польскаго языка, польской науки и литературы и вообще противъ польской народности и католической вѣры лишь бы русскіе поляки не стремились Къ произвольному выдѣленію себя изъ общаго государственнаго строя имперіи… Въ Россіи возможно и желательно спокойное и безопасное существованіе и развитіе каждой народности въ ея естественныхъ предѣлахъ, разумѣется, безъ пожиранія чужой народности и безъ происковъ вѣроисповѣдныхъ). Развѣ это не правда? И что же такого нашла тутъ газета, чтобы позволить себѣ возставать противъ національной точки зрѣнія на отношенія Россіи къ польскому народу? А совѣтовалъ бы газетѣ внимательнѣе прочесть мою статью и вникнуть въ мою основную мысль. О польскомъ политическомъ вопросѣ, съ полицейской точки зрѣнія, какъ смотрятъ на него нѣкоторыя газеты, а вовсе ничего не говорилъ и не желалъ говорить за неимѣніемъ относящихся къ нему данныхъ, которыя обыкновенно добываются административнымъ путемъ, и потому С.-Петербургскія Вѣдомости вовсе не могли знать, допускаю ли я въ Россіи польскій вопросъ съ этой стороны, или не допускаю. Рѣчь моя шла вообще о польской народности, какъ орудіе политической игры Пруссіи и Австріи; но именно потому, чтобы игра эта не имѣла вреднаго дѣйствія для Россіи, и нужно, чтобы въ Россіи не было національнаго польскаго вопроса. Все прошлое, которое для Россіи въ ея отношеніяхъ къ польскому народу безмѣрно выгоднѣе, чѣмъ для Пруссіи и Австріи, подтверждаетъ, что русское правительство всегда строго различало эти двѣ точки зрѣнія. Для польскаго народа она создала Польское Царство съ извѣстными политическими правами и, вмѣстѣ съ тѣмъ, не допускала, чтобы поляки посягали на отдѣленіе этого царства отъ Россійской имперіи. Она не истребляла польскую народность, какъ Пруссія, я не возбуждала искусственно и обманно въ политическихъ видахъ, какъ Австрія. Задачею русской политики было, чтобы Польша оставалась спокойною и безмятежною составною частью имперіи, сохраняя свою народность невредимою въ религіи, языкѣ, наукѣ, искусствѣ, обычаяхъ и пр. Не могу не обратить вниманія на появленіе въ январской книжкѣ Русскаго Архива писемъ гр. Бенкендорфа къ великому князю Константу Павловичу. Писанныя лицомъ, приближеннымъ къ Императору Николаю, письма эти, безъ веякаго сомнѣнія, выражаютъ взглядъ русскаго правительства на отношенія Россіи къ Польшѣ, въ одномъ изъ нихъ мы читаемъ: „Если бы властитель Польши былъ не болѣе, какъ ея государь, находившійся въ отсутствіи изъ своей столицы во время революціоннаго взрыва, то онъ постарался бы снова вступить въ эту столицу при помощи контръ-революціи или во главѣ той части своей арміи и своего народа, которая, безъ сомнѣнія, осталась бы вѣрна своему государю въ болѣе іи менѣе значительномъ числѣ. Тогда борьба была бы просто борьбой нему двумя партіями. Король или снова вступилъ бы на престолъ, или лишился бы его. Съ обѣихъ сторонъ были бы предложены сдѣлки и уступки. Ограничивающаяся предѣлами одной Польши державная власть или укрѣпилась бы, или была бы обезображена, но она отвѣчала бы за то, что мучилось, только передъ самой собою: это были бы двѣ силы и два интереса, сливающіеся въ одной національности. Но такъ какъ этотъ польскій государь, въ то же время, императоръ необъятной Россіи, то его роль совершенно измѣняется, мятежъ Польши принимаетъ иной видъ, онъ вспыхнулъ не противъ ея государя, котораго она обвиняетъ въ нѣкоторыхъ несправедливостяхъ и отъ котораго желаетъ получить нѣкоторыя привилегіи и облегченія, а противъ императора всей Россіи, противъ его могущества, противъ его владычества. Этотъ мятежъ съ первыхъ же дней требуетъ, чтобы его войска очистили польскую землю, срываетъ императорскіе гербы, задерживаетъ въ плѣну русскихъ генераловъ и офицеровъ и въ заключеніе всего объявляетъ престолъ вакантнымъ. Стало быть, война объявлена не царю, а императору, и Польша вызвала на бой Россію. Польша выступаетъ врагомъ императора и этимъ даетъ ему право войны и завоеванія, которое признается всѣми вѣками, всѣми народами и само собою уничтожаетъ и отмѣняетъ прежніе договоры и обязательства“. Ботъ взглядъ русскаго правительства на мятежную Польшу, но только на Польшу мятежную, ставшую въ чрезвычайное, исключительное положеніе къ Россіи. здѣсь вопросъ политическій, требующій отвѣта: какъ должна поступить Россія съ отпадающею отъ нея Польшею? Достаточно ли будетъ однѣхъ полицейскихъ мѣръ или требуется поднять оружіе — дѣло не въ этомъ; главное, нужно привести Польшу въ спокойное состояніе, усмирить ее и оставить за Россіею, „ибо, — объясняете гр. Бенкендорфъ, — если бы Россія пошла на уступки, она уронила бы себя въ мнѣніи другихъ народовъ и, что еще болѣе важно, въ своемъ собственномъ. Тогда императора стали бы считать слабымъ монархомъ, а это было бы вѣрнымъ предзнаменованіемъ общественныхъ бѣдствій; и этотъ первый ударъ, нанесенный народной гордости и довѣрію, съ которымъ она относится къ главѣ государства, былъ бы предвѣстникомъ упадка и, можетъ быть, разрушенія имперіи“. Нельзя не видѣть во всѣхъ этихъ словахъ глубокаго государственнаго ума. Въ нихъ высказано какъ бы предостереженіе для далекаго будущаго. По тутъ же вслѣдъ за этими словами высказывается въ письмѣ и другой взглядъ на отношенія Россіи къ Польшѣ — къ Польшѣ уже спокойной и въ нормальномъ положеніи въ Россіи стоящей. „Ваше высочество, — продолжаетъ гр. Бенкендорфъ, — конечно, раздѣлите, въ силу приведенныхъ выше соображеній, мое убѣжденіе, что война была неизбѣжна и что мы должны употребить всѣ наши усилія на то, чтобы одолѣть (не Польшу, которая играетъ въ этомъ случаѣ лишь второстепенную роль), а мятежниковъ. Польша должна существовать, такъ какъ она есть твореніе одного изъ нашихъ государей. Царство Польское будетъ жить въ силу именно этого соображенія, а не въ силу вѣнскихъ трактатовъ, которые разорваны мятежемъ и низложеніемъ царствующей династіи. Польша должна быть хорошо управляема, такъ какъ она принадлежитъ вашему государю. Еще разъ ей заплатятъ добромъ за зло. По урокъ такъ силенъ, что онъ заставить принять всѣ нужныя предосторожности, чтобы предохранить имперію отъ третьяго клятвопреступленія со стороны націи, которая нами создана и которая была такъ легкомысленна, что, положившись на совѣты и обѣщанія парижскихъ клубовъ, поставила на карту свое существованіе, ни заботясь ни о своихъ клятвахъ, ни о своей будущности“. Кто не знаетъ непреклонной воли Императора Николая, его силы характера, его чувства законности и крутыхъ мѣръ, которыя онъ принималъ, когда требовали того обстоятельства! И, однако, въ самый разгаръ польскаго возстанія, не свою 1831 года, приближенное къ императору лицо, быть можетъ, даже по его указанію, сообщаетъ его брату, что Польша, какъ нація, должна существовать, ибо она создана Россіею. Этотъ основной и національный взглядъ на Польшу выраженъ въ письмѣ, какъ постоянно и нормально дѣйствующій. Несмотря на войну, на упраздненіе договоровъ и обязательствъ, несмотря на то, что возставшая Польша, при неуспѣхѣ, всецѣло отдавалась на волю побѣдителя, польская нація, по воззрѣніямъ русскаго правительства, должна была оставаться цѣлою и невредимою, потому что Россія ее „создала“, т.-е. при дѣлежѣ Польши дала ей форму, въ которой она могла правильно существовать. Стало быть, даже въ то время, когда силою оружія разрѣшался относительно Польши политическій вопросъ, — другое вопросъ, національный, вовсе даже не существовалъ. Съ національной точки зрѣнія польская народность пользовалась въ Россіи полнымъ и положительнымъ признаніемъ. Это вовсе не было отрицательное положеніе, какъ въ Пруссіи, или перемѣнчивое, какъ въ Австріи. Изъ писемъ гр. Бенкендорфа видно, что русскій государственный смыслъ умѣлъ сопоставить и примирить оба взгляда — и политическій, и національный, не исключая второй первымъ.

Въ этихъ письмахъ, появившихся въ печати послѣ моей статьи, я нахожу полное подтвержденіе моего взгляда на отношенія Россіи къ польской народности. А признаю, что положеніе, въ которое историческимъ путемъ Россія стала къ польской народности, даетъ ей громадный перевѣсъ надъ сосѣдями, который, однако, обнаружится только тогда, когда вникнутъ въ него хорошенько и пожелаютъ имъ воспользоваться. Повторяю, что національный польскій вопросъ въ Россіи едва ли существуетъ: его стараются создать нѣкоторыя газеты, подмѣнивая вопросомъ политическимъ, Такое неясное пониманіе польскаго дѣла всего больше на руку Пруссіи. Еще очень недавно Norddeutsche Allgemeine, въ трогательной заботѣ объ интересахъ Россіи, совѣтовала русскому правительству держать поляковъ въ „ежовыхъ рукавицахъ“. Нашему сосѣду выгодно отождествлять понятіе польской народности съ понятіемъ политической неблагонадежности. Онъ и теперь въ своей выходкѣ употребилъ тотъ же подвохъ.

Скобелевъ и поляки! Вѣдь, въ этихъ двухъ словахъ цѣлая груда динамита, способная озадачить любаго дипломата. Но, перепечатывая сочувственно у себя выходку нѣмецкой газеты, какъ же не поняла русская газета, что это простая нѣмецкая уловка, разсчитанная на то, что авось удастся съ помощью этихъ неудобоваримыхъ словъ стѣснить сколько-нибудь свободу русскаго слова?

У кн. Бисмарка въ созданной имъ Германіи есть больныя мѣста, дотрогиваться до которыхъ онъ не любитъ, а коль скоро дотронутся — онъ сердится и ворчитъ. Онъ взлелѣялъ мысль о тройномъ союзѣ Германіи, Австро-Венгріи и Италіи, — и вдругъ теперь по дѣламъ Египта Италія уклоняется отъ однообразнаго противъ Англіи дѣйствія другихъ державъ, слѣдующихъ указаніямъ германскаго канцлера. За это Kölnische Zeitung, которою кн. Бисмаркъ пользуется для своихъ наиболѣе смѣлыхъ вылазокъ, разразилась рѣзкою и досадливою статьею противъ Италіи, припомнила ей ея прошлое, какъ она примазывалась къ воюющимъ сторонамъ, и обозвала ее чѣмъ-то вродѣ кондотьера. Испанская газета El Impartial высказалась о неудобствахъ, которыя могутъ возникнуть для Испаніи, если она станетъ на сторонѣ, Германіи въ столкновеніи послѣдней съ Англіею, и вотъ Norddeutsche Allgemeine Zeitung спѣшитъ увѣрить ее, что никакой бѣды оттого не будетъ. Относительно Россіи, кн. Бисмаркъ теперь дорожитъ союзомъ съ нею, во-первыхъ, по торговымъ сношеніямъ и выгоднымъ для Германіи нашимъ желѣзно-дорожному и таможенному тарифамъ; во-вторыхъ, по безпрепятственному дозволенію Австріи укрѣпляться на Балканскомъ полуостровѣ; въ-третьихъ, потому, что Германіи теперь нужна сильная поддержка противъ Англіи въ упроченіи своей колоніальной политики, и, въ-четвертыхъ, ради безопасности самой Германской имперіи, которая въ продолженіе двѣнадцати лѣтъ все еще не можетъ сплотиться по причинѣ глубоко коренящейся въ ней политической, вѣроисповѣдной, соціальной, исторической и отчасти національной розни. Вотъ почему всякое правдиво высказанное мнѣніе, всякое фактическое указаніе, затрагивающее это больное мѣсто, возстаетъ передъ нимъ въ образѣ или Скобелева, или политически неблагонадежнаго поляка.

Другое больное мѣсто въ германской политикѣ кн. Бисмарма есть Сѣверный Шлезвигъ. Еще не такъ давно Times затронула этотъ вопросъ, и Norddeutsche Allgemeine Zeitung, какъ бы ужаленная, накинулась за это на органъ лондонскаго Сити, въ свою очередь, попрекая его Ирландіею. Легко было примѣтить, что германскому канцлеру становится весьма непріятно, когда напоминаютъ ему о Сѣверномъ Шлезвигѣ. Хотя между Пруссіею и Австріею и послѣдовало соглашеніе объ отмѣнѣ 5-й статьи пражскаго мирнаго договора, которою требовалось, чтобы жители Сѣвернаго Шлезвига были спрошены свободною подачею голосовъ, кому хотятъ они принадлежать — Пруссіи или Даніи, однако, прежде отмѣны этой статьи dе jure, она уже была нарушена кн. Бисмаркомъ de facto чрезъ самое неисполненіе ея въ свое время. Притомъ, обоюдное соглашеніе Пруссіи и Австріи не могло состояться въ законной силѣ безъ согласія на то Даніи, потому что 5-я статья пражскаго договора предоставляла Даніи право обратнаго полученія Сѣвернаго Шлезвига въ случаѣ благопріятнаго для нея народнаго голосованія, а разъ признанное за Даніею право не могло быть отнято у нея безъ ея на то согласія. Такимъ образомъ, сѣверошлезвигскій вопросъ остается открытымъ, какъ наглядное выраженіе господства въ современной европейской международной политикѣ права сильнѣйшаго. Такъ точно и брауншвейгскій вопросъ о престолонаслѣдіи остается открытымъ. Кн. Бисмарку, какъ я уже писалъ, нежелательно допустить герцога Кумберландскаго на этотъ престолъ по политической неблагонадежности. Печатные органы, стоящіе на сторонѣ правительства, открыто обвиняли герцога во враждѣ къ имперіи. Отказъ императора Вильгельма принять письмо отъ герцога развивалъ имъ языкъ до грубыхъ обвиненій. Когда же вождь парламентскаго центра, Виндтгорстъ, герой Kulturkämpfe, принялъ участіе, по предложенію королевы Викторіи, въ разсмотрѣніи дѣла о наслѣдственныхъ правахъ герцога Кумберландскаго, то лейбъ-органъ кн. Бисмарка — Norddeutsche Allgemeine Zeitung — поспѣшилъ и этотъ вопросъ обрѣзать, заявляя, что коль скоро въ вопросѣ этомъ замѣшался Виндтгорстъ, противникъ императора и имперіи, то герцогу Кумберландскому никогда не бывать на брауншвейгскомъ престолѣ. Такъ послушная германскому канцлеру печать постоянно занята разностороннимъ отраженіемъ всего, что только затрагиваетъ чувствительныя мѣста германской политики. Тѣмъ не менѣе, послѣ личнаго участія, выраженнаго лондонскимъ и копенгагенскимъ дворами, въ герцогу Кумберландскому, женатому, какъ извѣстно, на принцесѣ Тирѣ, дочери короля датскаго, и послѣ посѣщенія его датскимъ наслѣдниковъ принцемъ и великимъ герцогомъ ольденбургскимъ, пришло извѣстіе, напечатанное въ Vossische Zeitung, что король саксонскій, великій герцогъ баденскій и нѣкоторые другіе германскіе владѣтельныя лица представили императору Вильгельму меморію въ пользу правъ герцога Кумберландскаго на брауншвейгскій престолъ. Вопросъ этотъ, какъ видно, снова поднимается, ставя кн. Бисмарка въ довольно щекотливое положеніе. Канцлеру, конечно, непріятно, если иноземная печать, не имѣющая побужденій угождать ему, касается этого вопроса самостоятельно, усматривая въ дѣйствіяхъ германской политики уклоненіе отъ началъ европейскаго политическаго права я выводя отсюда заключеніе, что тамъ, гдѣ для Германіи существующія обязательства или правовыя начала оказываются невыгодными, тамъ она пользуется правомъ сильнѣйшаго, примѣняя къ себѣ изрѣченіе: force prime droit. Безпокойство и раздраженіе сказываются въ нѣмецкихъ оффиціозахъ всякій разъ, какъ иноземная печать затрогиваетъ такіе вопросы, которые канцлеру хотѣлось бы держать въ своихъ рукахъ закутанными, недоступными для посторонняго анализа. Если такой голосъ раздается изъ среды русской печати, то ему уже чудится, что Скобелевъ встаетъ изъ могилы.

Третье больное мѣсто есть католическая церковная іерархія, за права которой давно уже ведется борьба римскою куріею съ имперскимъ правительствомъ, такъ называемая Kulturkampf. Это такое наболѣлое, давно извѣстное мѣсто, что распространяться о немъ не для чего.

Четвертое больное мѣсто — Эльзасъ и Лотарингія, въ которыхъ до сихъ поръ намѣстникъ Мантейфель пользуется чрезвычайными правами, оставленными за нимъ послѣднимъ рейхстагомъ, такъ какъ, по свидѣтельству даже наиболѣе склонныхъ къ примиренію депутатовъ, народная вражда въ Эльзасѣ и Лотарингіи къ имперіи не только не ослабѣваетъ, но еще съ большею силою возрастаетъ.

Пятое больное мѣсто у кн. Бисмарка есть прусская Польша. Мы думали, что если Пруссія не поддерживала возставшихъ русскихъ поляковъ въ 1863 году, то она поступала такъ по своей дружбѣ къ Россіи; оказывается, что мы ошибались. Пруссія изъ собственныхъ разсчетовъ не присоединилась тогда къ Англіи, Франціи и Австріи, заступавшимся за поляковъ. Недавно въ рейхстагѣ кн. Бисмаркъ объяснилъ, что онъ дѣйствовалъ въ этомъ случаѣ вовсе не для Россіи, а собственно потому, что поддержка русски^.поляковъ возбудила бы и прусскихъ поляковъ, которые постоянно проникнуты стремленіемъ къ отпаденію. Понятно послѣ этого, что польскій вопросъ въ Пруссіи, предрѣшенный тамъ въ пользу конечнаго истребленія польской народности, побуждаетъ кн. Бисмарка держаться политики строгости въ польскихъ областяхъ и такую же политику рекомендовать и Россіи. Законъ 4 мая 1874 г., направленный противъ католической іерархіи, примѣненъ былъ больше всего къ Польшѣ; изъ парламентскихъ преній мы узнаемъ, что въ силу этого закона подверглись экспатріаціи, т.-е. высылкѣ за политическую агитацію, всего 23 священника, въ числѣ коихъ только 1 изъ Кобленца, а всѣ остальные изъ Познани. Послѣ смѣщенія архіепископа Ледоховскаго, познанская каѳедра около десяти лѣтъ остается незанятою, потому что имперское правительство опасается политической агитаціи отъ каждаго епископа, который будетъ присланъ сюда папою. Потому-то кн. Бисмаркъ пригналъ удобнымъ напечатать въ правительственной газетѣ Reichsanzeiger строго обличительную статью противъ польскаго журнала Przeglad Powszechny издаваемаго іезуитомъ Моравскимъ въ Краковѣ. Имперское правительство само выступило обвинителемъ этого журнала въ томъ, что онъ не признаетъ ни политическихъ границъ государствъ, ни правительствъ и стремится подъ объединяющею властію римской куріи сплотить всѣхъ поляковъ, какъ прусскихъ; такъ и русскихъ и австрійскихъ, въ возстановленной Рѣчи Посполитой.

Шестое больное мѣсто, наиболѣе чувствительное для кн. Бисмарка, это — вся созданная имъ Германская имперія. Да, въ парламенскомъ засѣданіи 3 (15) декабря прошлаго года съ поразительною неожиданностью обнаружилось, что послѣ двѣнадцатилѣтняго существованія своего Германская имперія скрипитъ и развинчивается въ своихъ связяхъ. Разлагающія начала кроются не въ ея рейхстагѣ, что было бы еще не опасно, а глубоко коренятся въ самомъ существѣ народномъ, откуда они выступаютъ, отражаясь въ рейхстагѣ. Это не парламентскія партіи, которыя могутъ поколебать правительство, даже государственный строй, но никогда не доводятъ до государственнаго разложенія; это, напротивъ, изъ самаго духа народнаго, изъ убѣжденія совѣсти, изъ самой жизни истекающія различія, постоянно дѣйствующія и неумирающія. Эти начала будутъ всегда разъѣдать цѣльность государственнаго тѣла и никогда не дадутъ частямъ его срастись органически, какъ бы желалось подражателямъ средневѣковыхъ нѣмецкихъ императоровъ. Таковы: 1) различіе народностей на окраинахъ имперіи; этѣ народности, польская, датская, эльзасская, проникнутыя самосознаніемъ и помнящія, свое порабощеніе нѣмцами, всегда будутъ стремиться къ отпаденію, составляя противуправительственный элементъ въ самомъ существѣ имперіи; 2) различіе вѣроисповѣданій. Католическое вѣроисповѣданіе, имѣющее свою особую церковную дисциплину, всегда будетъ домогаться самостоятельности въ ущербъ государственной власти. Если послѣдняя не уступитъ римской церкви, то потянутся нескончаемыя внутреннія смуты; если уступить, то ослабитъ свое объединяющее дѣйствіе: въ обоихъ случаяхъ два равносильныя вѣроисповѣданія — одно господствующее, другое съ притязаніями на независимость отъ государства всегда будутъ держать нѣмцевъ въ расторженномъ состояніи; 3) соціализмъ, который, несмотря на палліативныя мѣры кн. Бисмарка, придумавшаго государственный соціализмъ, всегда будетъ подтачивать общественный и государственной строй имперіи. Самъ кн. Бисмаркъ, несмотря на желаніе сблизиться съ нимъ и сдѣлать изъ него разумную и умѣренную политическую силу, вынужденъ разочароваться въ этомъ, какъ видно изъ его рѣчи 3 декабря, въ которой онъ презрительно осмѣиваетъ соціалистовъ, какъ разрушителей, но не созидателей; 4) собственно такъ называемый нѣмецкій либерализмъ, который враждебенъ по принципу не только военщинѣ, безъ которой немыслима единая сильная имперія, но и всякой самостоятельно дѣйствующей центральной правительственной власти, которая одна въ состояніи еще сдерживать искусственно связанныя-составныя части имперіи, и 5) историческія преданія, живущія въ отдѣльныхъ государственныхъ областяхъ, вошедшихъ принудительно въ составъ имперіи, и поддерживающія, особенно въ южной половинѣ имперіи, затаенную неистребимую рознь. Хотя побужденія, двигающія всѣми этими элементами, различны, но они сходятся въ общемъ всѣмъ имъ стремленіи къ высвобожденію себя изъ-подъ тяжелой однообразной политической формы, которая требуетъ отъ всѣхъ нихъ значительной доли самопожертвованія, покорности, приниженія. Взаимный союзъ этихъ разнородныхъ началъ неожиданно выступилъ съ преобладающею силою въ засѣданіи рейхстага 3 декабря. Впечатлѣніе, произведенное имъ на кн. Бисмарка, было удручающее. Желѣзный канцлеръ постигъ всю непрочность зданія, надъ которымъ онъ трудился двѣнадцать лѣтъ, придумывая цементъ для замазыванія въ немъ всякихъ щелей и трещинъ, и еще незадолго передъ тѣмъ признавшій существованіе старыхъ вольныхъ городовъ тоже необходимымъ цементомъ для скрѣпленія имперіи. Кто озлобленныя, отчаянныя рѣчи, вырывавшіяся прямо изъ сердца и непехожія на его обычныя хладнокровныя, иногда саркастическія и всегда свысока парламентскія объясненія, показываютъ, что онъ былъ задѣтъ за живое. Потрясенный, оскорбленный въ самыхъ завѣтныхъ своихъ надеждахъ, прозрѣвшій всю тщету своихъ долголѣтнихъ усилій и возможность распаденія зданія, надъ которымъ онъ трудился съ такою любовью и для котораго совершилъ столько прегрѣшеній, — онъ уже не щадилъ себя и своихъ силъ въ словесной борьбѣ съ противниками; въ своихъ рѣчахъ онъ былъ нетерпѣливъ, раздражителенъ и безпощадно откровененъ. Своихъ противниковъ, — а они составляли большинство въ рейхстагѣ, — онъ прямо называлъ революціонерами, врагами императора и имперіи. Возбужденный, хватаясь за первую попавшуюся мысль, онъ то стращалъ собою, говоря, что если цѣлая Европа не посмѣла импонировать ему, то что же значитъ передъ нимъ парламентъ, то выставлялъ себя, какъ солдата и подданнаго своего императора, то выводилъ заключеніе о своей будто бы неспособности въ дѣлахъ управленія, то сваливалъ съ себя всякую отвѣтственность за будущее. Это не былъ уже ораторъ, какимъ мы привыкли его видѣть на парламентской трибунѣ, а скорѣе игрокъ, который ставилъ послѣднюю азартную ставку, чтобы сорвать банкъ; и, все-таки, на этотъ разъ онъ проигралъ. По свидѣтельству нѣмецкихъ газетъ, National Zeitung и другихъ, засѣданіе 3 декабря было самое плачевное, какого еще никогда не бывало со времени учрежденія имперіи. Это было для кн. Бисмарка знаменательнымъ предостереженіемъ. Быть можетъ, внутренній голосъ, смутный, какъ предчувствіе, внушаетъ кн. Бисмарку опасенія за устойчивость созданной имъ имперіи и крѣпости связующаго ее цемента. Быть можетъ, ему приходить когда-нибудь на мысль, что разлагающія начала, коренящіяся въ въ самомъ существѣ Германской имперіи, могутъ послужить хорошими козырями въ рукахъ одной или нѣсколькихъ державъ, которыя рѣшились бы когда-нибудь уравновѣсить себя съ нею, чтобы поставить предѣлъ ея преобладанію. Оттого органы печати, которые къ услугамъ кн. Бисмарка всегда имѣютъ готовыя страницы, тамъ чутко прислушиваются ко всему, что касается зиждительной политики Германской имперіи, спѣша „заградить уста“, говорящія хотя и правдивое, но неблагопріятное для ея канцлера.

Отсюда слѣдуетъ, что не всякую выходку нѣмецкихъ газетъ противъ русской печати можно повторять голословно. Простительно любоваться совпаденіемъ чужаго взгляда съ своимъ, но не должно забывать, что цѣли при этомъ могутъ быть различны. Если не хорошо прислуживаться къ чужой гавотѣ, то еще хуже пользоваться чужою выходкою въ своемъ домашнемъ обиходѣ. Это роняетъ достоинство русской печати въ глазахъ иностранцевъ и даетъ поводъ заключать объ ея близорукости.

II.

Внезапно появилось и у насъ больное мѣсто. Прежнія мои статьи не вызывали отголоска въ печати; по статья въ декабрской книжкѣ Русской Мысли была счастливѣе предыдущихъ. Она вызвала письмо въ редакцію Новаго Времени, подписанное буквами Гр. Д. В. Сколько помнится, эта подпись уже появлялась, хотя очень рѣдко, и прежде на страницахъ этой газеты въ такія минуты, когда общественное мнѣніе останавливалось въ недоумѣніи передъ труднѣйшими вопросами, которые разрѣшались во внѣшней политикѣ. Письма съ этою подписью отличаются знаніемъ дѣла, спокойствіемъ, достоинствомъ и видимымъ безпристрастіемъ. Гр. Д. В. всегда является какъ бы посредникомъ между дипломатіею и недоумѣвающимъ обществомъ. Нельзя не примѣтить въ немъ желанія говорить внушительно. Къ сожалѣнію, на этотъ разъ онъ слилъ статьи г. Аксакова и мои въ одинъ объектъ своихъ поученій, такъ что отвѣчать ему, ставшему подъ это прикрытіе, не вполнѣ удобно ни той, ни другой сторонѣ. Читателю, впрочемъ, было бы скучно присутствовать при разбирательствѣ кто что сказалъ, кону за что отвѣчать и къ которому изъ двухъ относится поучительная рѣчь автора письма. Но мнѣ кажется, что такой разборъ былъ бы напраснымъ трудомъ, если только можно разгадать загадку, почему теперь, когда наша внѣшняя политика направилась туда далеко, въ степи африканскія, и занялась колоніальными интересами Западной Европы, вдругъ раздался, какъ рѣдкій гость печати, голосъ Гр. Д. В.?

Сомнѣваюсь, чтобы одно политиканство нѣкоторыхъ газетъ заставило автора письма взяться за перо. Конечно, онъ нравъ, что дипломатіи не стоитъ отвѣчать и раскрывать свои карты на такіе смѣшные совѣты, какъ взять сегодня Корею, завтра принять подъ свое покровительство Абиссинію, послѣ завтра предпринять походъ въ Индію. Судить и рядить направо и налѣво о томъ, что должно дѣлать, вдаваться въ предположеніи о томъ, что сбудется или не сбудется, подавать легкомысленно совѣты цѣлымъ государствамъ, съ развязностью распоряжаться ходами державъ какъ на шахматной доскѣ, выражать имъ свое одобреніе или порицаніе, заправлять всемірной политикой, не имѣя ни малѣйшихъ достовѣрныхъ свѣдѣній о томъ, что творится въ таинственномъ мірѣ дипломатіи, предугадывать такія послѣдствія, которыхъ даже не могутъ предвидѣть лица, посвященныя въ сокровенныя дѣла архивовъ и министерскихъ портфелей, — на это безплодное занятіе политикой справедливо могли бы дипломаты отвѣтить словами Гр. Д. В.: „вамъ подавай сейчасъ всякія благополучіи, а если замѣшкаются, то вы кричите караулъ и обзываете насъ бездарными, забывая, конечно, что такія событія, какъ объединеніе Германіи или Италіи, совершаются не по щучьему велѣнію“.

Соглашаясь вполнѣ въ этомъ отношеніи съ авторомъ письма и не приписывая своимъ статьямъ повода къ возбужденію въ немъ этихъ мыслей, я попрошу его согласиться со мною, что между политиканствомъ и приведеніемъ къ ясному сознанію совершившихся и совершающихся событій съ помощью достовѣрныхъ данныхъ есть значительная разница, по меньшей мѣрѣ, такая же, какая есть между поэтическою фантазіею и исторіею. Со свѣточемъ исторіи можно достаточно распознаться въ полусумрачномъ лабиринтѣ совершающихся событій, и коль скоро событіе совершилось и отодвинулось нѣсколько назадъ, оно уже дѣлается свободнымъ достояніемъ исторіи и вносится въ кругъ историческаго разумѣнія; о немъ произносится приговоръ согласно съ тѣмъ значеніемъ, которое оно получаетъ въ связи съ прошедшимъ, уже осмысленнымъ исторіею, и изъ него дѣлается заключеніе, также на основаніи исторической послѣдовательности, о томъ, что изъ него должно произойти далѣе. Естественно при этомъ освящаются и качества дѣйствующихъ лицъ въ мѣрѣ, доставляемой самыми событіями. Оттого исторію и называютъ magistra vitae.

Въ наше время, прц быстромъ теченіи политической жизни европейскихъ государствъ, при широкомъ развитіи общественныхъ интересовъ, при гласности парламентскихъ преній и печати, писать современную исторію оказалось возможнымъ, какъ мы и видимъ это въ заграничной ученой литературѣ. Съ такимъ характеромъ могутъ появляться и журнальныя статьи. На этѣ статьи, посвященныя предметамъ, уже доступнымъ для публициста, который съ добросовѣстною основательностью относится къ своему дѣлу, дипломаты, по словамъ Гр. Д. В., могли бы возражать, смѣло принявъ вызовъ печати и не раскрывая никакихъ тайнъ. Прибавлю, что дипломатическія тайны, соблюденію которыхъ дипломаты придаютъ особенно важное значеніе, возвышающее ихъ въ ихъ собственныхъ глазахъ надъ прочими смертными, въ ушахъ которыхъ раздается грозное: procul, о procul, profani! — тайны этѣ могутъ спокойно оставаться при дипломатахъ, потому что совершившіяся событія раскрываютъ ихъ содержаніе, даже даютъ возможность судить о достоинствѣ тайныхъ уговоровъ и соглашеній. Такъ, напр., русско-турецкая война съ ея послѣдствіями достаточно обнаружила смыслъ и качества обязательствъ, въ которыя была втянута Россія предварительнымъ тайнымъ договоромъ, положеннымъ въ основу тройственнаго союза. Достаточно бы было, если бы дипломаты стали отвѣчать на факты фактами же, или если бы они только опровергли тѣ данныя, на которыхъ основываются публицисты; но да избавятъ насъ отъ принципіальныхъ отвѣтовъ, которые рекомендуетъ дипломатамъ авторъ письма. На голословіе, на словопренія, на пустую діалектику у дѣловыхъ людей нѣтъ времени.

И такъ, если политиканство не заслуживало бы того, чтобы Гр. Д. В. тратилъ на него свои заряды, то что же заставило его возвысить свой голосъ? Наша минувшая скорбная дипломатическая кампанія? Но онъ самъ соглашается, что послѣ крымской войны Россія „постепенно пришла въ такое униженіе передъ диктаторскою ролью германскаго канцлера. что имъ должны быть оскорблены до глубины души русскіе люди, вспоминая времени Екатерины, Александра I и Николая“. Мнѣніе насчетъ этого времени до австро-германскаго союза 1879 года включительно настолько сходно со взглядами, высказанными въ статьяхъ, вызвавшихъ его письмо, что я позволю себѣ сдѣлать изъ него нѣсколько выдержекъ. „Благодаря пассивной политикѣ нашей дипломатіи, — говоритъ онъ, — Россія потеряла даже тѣ позиціи, которыми еще обладала послѣ крымской войны. Тамъ, гдѣ царило прежде вліяніе Россіи — въ Сербіи, въ Румыніи, въ Босніи и Герцеговинѣ, въ Греціи, въ Болгаріи и даже въ Черногоріи, тамъ теперь явился опасные конкуррентъ въ лицѣ Австріи, которая неуклонно шагъ за шагомъ идетъ къ своей цѣди и пожинаетъ плоды нашихъ усилій… Это положеніе создалось постепенно послѣ крымской кампаніи… Скрестивъ руки на груди, мы присутствовали при совершающихся событіяхъ въ качествѣ безучастныхъ зрителей и пропустили случай, когда мы могли сдѣлать что-нибудь для себя и для славянства. Такой случай, который едва ли скоро повторится, представился намъ въ 1866 и 1870 гг., когда Европа раздѣлилась на два враждебныхъ лагеря, когда славяне взирали съ надеждою на Россію. Передъ нами была не теперешняя, окрѣпшая и живучая Австрія, а имперія, обезсиленная войною, внутреннею неурядицею, разстроенными финансами, враждою національностей. Что мы дѣлали тогда? Наша сосредоточенность обратилась въ какое-то безучастное глазѣніе, а между тѣмъ, благодаря нашему союзу, окрѣпла и объединилась Германія. Когда началось герцеговинское возстаніе, возгорѣлась сербская война, мы были уже связаны разными обязательствами и съ тревогою должны были посматривать на созданную нами Германію. Эта нерѣшительность, эта политика безъ системы, безъ опредѣленной цѣли должна была фатально привести насъ къ катастрофѣ… Берлинскій конгресъ является только финальнымъ аккордомъ нашихъ прежнихъ ошибокъ… А затѣмъ все разрѣшается точно въ математической задачѣ — союзомъ Германія и Австріи… Если во время берлинскаго конгреса мы позорно предоставили Боснію и Герцеговину Австріи, отреклись отъ Сербіи, сказавъ ей: adressez vu us à d’Autriche, отняли у Румыніи клочекъ земли и тѣмъ возстановили противъ себя нашихъ недавнихъ союзниковъ, то въ этомъ виновата прежняя дипломатія, которая довольствовалась красивыми фразами и забывала объ интересахъ Россіи“, Трудно было ожидать найти со стороны лица, какъ видно, достаточно компетентнаго въ дѣйствіяхъ дипломатіи, такое дипломатически точное, ясное, сильное подтвержденіе того, что высказывалось въ лучшей части русской печати о международномъ положеніи Россіи послѣ крымской войны и до австро-германскаго союза включительно.

Но для того, чтобы повторить то, что уже было высказано другими, конечно, не стоило прерывать своего молчанія. Впрочемъ, повторяя общій приговоръ о событіяхъ и поведеніи дипломатіи за время, которое уже стало болѣе или менѣе достояніемъ исторіи, Гр. Д. В. тщательно выдѣляетъ нынѣшнюю дипломатію отъ прежней. По его мнѣнію, нынѣшняя дипломатія неповинна въ ошибкахъ прежней: она тутъ не при чемъ. Само собою разумѣется, что если подъ дипломатіею разумѣть дипломатовъ, то кто же станетъ обвинять однихъ за ошибки другихъ? Объ этомъ опять не стоило и заводить рѣчи. Однако, авторъ письма какъ бы старается отвратить всякую возможность обвиненія отъ нынѣшней дипломатіи и для этого вступаетъ въ разсмотрѣніе настоящаго положенія дѣлъ по наиболѣе выдающимся вопросамъ. Хотя эти вопросы еще не созрѣли и не обозначились настолько, чтобы можно было судитъ о нихъ людямъ непосвященнымъ; хотя они еще не подлежатъ историческому анализу, однако, не желая оставаться въ долгу у Гр. Д. В., я позволю себѣ въ нѣкоторой степени ина короткое время заняться политиканствомъ для того, чтобы попытать, не окажутся ли и современные незрѣлые вопросы съ невыгодной изнанкой.