ОЗ 1883 (ДО)

I

Въ губернскомъ городѣ Тускловѣ умеръ секретарь «мѣстной» консисторіи, Раловъ. На свѣтскую среду смерть его не произвела никакого впечатлѣнія. «Только однимъ человѣкомъ убавилось», равнодушно замѣчали одни. «Было бы болото, а… порядочные люди будутъ», острили другіе. Совсѣмъ иначе былъ принятъ тотъ же фактъ епархіальнымъ духовенствомъ. Въ этомъ мірѣ смерть Ралова была событіемъ величайшей важности.

Раловъ былъ средняго семинарскаго образованія, человѣкъ недалекій, но съ желѣзнымъ характеромъ и рѣзкою настойчивостью въ достиженіи своихъ цѣлей. Онъ былъ канцеляристъ по призванію и внѣ канцеляріи никогда и нигдѣ не служилъ. Пробравшись въ секретари консисторіи, онъ твердо стоялъ на этой высотѣ около тридцати лѣтъ и благополучно пережилъ не одну важную смѣну въ мѣстномъ и центральномъ духовномъ управленіи. Архіереи уважали его, какъ многоопытнаго дѣльца и искусника въ составленіи такихъ бумажекъ, подъ которыя «нельзя иголочки подоткнуть». Цѣнили въ немъ и всегдашнюю скромность и тонкую почтительность. За все это Раловъ получалъ чины и ордена. Консисторскіе чиновники почитали и любили его, ибо онъ, купаясь самъ въ маслѣ, не мѣшалъ и имъ жить сыто доброхотными даяніями. Духовенство, за весьма немногими исключеніями, боялось его, какъ такого крюка, отъ котораго нельзя было уберечься въ житейскомъ морѣ ни большимъ, ни дремливымъ, ни бдительнымъ и шустрымъ рыбамъ. Хорошо тутъ было только одно: духовенство въ совершенствѣ знало, кого въ какомъ случаѣ и насколько Раловъ зацѣпитъ, и что, если захотѣть… то всегда можно отцѣпиться. Словомъ, не было худа безъ добра. Такимъ добромъ была именно необыкновенная опредѣленность отношеній и образа дѣйствій съ той и другой стороны. Каждый съ точностью зналъ, когда, за что и сколько дать: сколько при сдачѣ церковныхъ книгъ, сколько за представленіе къ наградѣ, сколько за переводъ въ лучшее мѣсто, сколько за обѣлѣніе, въ случаѣ какого-либо искушенія и т. п. Даже юноши, только что собирающіеся жить, быстро умудрялись подъ вліяніемъ этой системы. Добиваясь того или другого мѣста въ епархіи, молодой человѣкъ употреблялъ какъ разъ такіе пріемы, какіе требовались господствующимъ режимомъ. Такимъ образомъ легко и быстро морализировались и отцы, и дѣти.

Такъ вотъ такого-то человѣка не стало.

Всколебался весь духовный міръ отъ одного конца епархіи до другого. Всѣ почувствовали себя въ какомъ-то возбужденномъ состояніи. Мотивы и самый характеръ этой возбужденности у разныхъ лицъ были различные.

II

Владыка, узнавъ о кончинѣ Ралова, немедленно пригласилъ къ себѣ старшаго члена консисторіи о. Сырова, чтобъ подѣлиться чувствами и кой о чемъ посовѣтоваться. Членъ явился и, въ виду важности обстоятельства, былъ принятъ немедленно.

— Вотъ, о. протоіерей, началъ владыка нѣсколько взволнованный: — нежданно совершилось велѣніе Божіе. Одинъ изъ насъ позванъ къ престолу Всевышняго.

Членъ вздохнулъ, поднялъ очи и потомъ уже началъ:

— Такъ точно, ваше преосвященство, именно позванъ. Чего другого, а ужь кончины своей никому не миновать. Но съ другой стороны что-жь! вѣдь покойникъ ужь большое теченіе совершилъ: пора и на покой.

— Оно такъ, конечно; царство ему небесное, но вотъ на мою-то голову лишняя скорбь.

— Помилуй Господи! что же такое, ваше преосвященство?

— Да какъ же? Едва-ли теперь найдется такой же на его мѣсто. Къ этому я привыкъ… Человѣкъ былъ надежный, исполнительный, почтительный. Никакихъ у насъ съ нимъ не было недоразумѣній. И изъ синода почти ни одного замѣчанія. Приснопамятный для меня человѣкъ, что говорить… А другой, подите-ка… Вѣдь секретарь консисторіи, вы знаете, не то, что обыкновенный секретарь… въ какомъ-нибудь другомъ присутственномъ мѣстѣ! Это у насъ лицо самостоятельное, сильное, утверждается и увольняется самимъ синодомъ. Это, такъ сказать, оберъ-прокурорское око въ епархіи. Онъ нетолько имѣетъ право голоса, но и контроля, и, въ случаѣ чего, помилуй Богъ, можетъ… Еще Петръ Великій такъ насъ поставилъ и, между нами будь сказано, не ко благу… Вотъ я теперь и смущаюсь. Все было хорошо, все хорошо, и вдругъ… Богъ знаетъ что будетъ…

Владыка вздохнулъ и скорбно задумался. Членъ нѣсколько минутъ шевелился на мѣстѣ и тихо покашливалъ въ ладонь. Оказалось, что онъ готовилъ щекотливое возраженіе.

— Если позволите сказать правду, ваше преосвященство, началъ онъ: — такъ не все было хорошо, и далеко не все.

— Какъ не все? А что же такое вы знаете? что такое? встрепенулся владыка.

— Да вообще нечисто. Такія, говорятъ, дѣла раздѣлывалъ по епархіи, что уши вянутъ!

— Что вы, о. протоіерей! Это, очевидно, сплетни. Этакой человѣкъ! Ни за что не повѣрю!

— Нѣтъ, владыка, должно быть, не сплетни. Мнѣ самому иногда жаловались… такъ, въ откровенной бесѣдѣ. Да и безъ того видно… по соображеніямъ. Богатое имѣніе купилъ. На это нужны громадныя средства, а изъ какихъ источниковъ онъ ихъ начерпалъ? — Съ духовенства набралъ.

— Почему же непремѣнно съ духовенства? возразилъ владыка. — Теперь вѣдь не то, что встарину; теперь секретарь получаетъ, слава Богу, полторы тысячи! Деньги не малыя, можно обойтись и безъ взятокъ.

— Ахъ, ваше преосвященство, какія это деньги по нынѣшнимъ временамъ? Ихъ едва-едва хватитъ на самыя насущныя потребности. Куда ужъ тутъ имѣніе покупать, да еще этакое имѣніе? Притомъ, вѣдь у него семья… Конечно, вы этого чужды… вамъ и полторы тысячи могутъ показаться…

— Такъ, стало быть, это правда? перебилъ архіерей.

— Къ прискорбію, совершенная правда, ваше преосвященство…

— Ай-ай-ай, вотъ еще горе-то! сокрушался владыка, качая головой. — Лучше бы вы мнѣ не сказывали.

— Не могу, ваше преосвященство, простите. По совѣсти… и въ пользахъ дѣла.

— Въ пользахъ дѣла… Отчего же вы прежде не сказали мнѣ объ этомъ?

— Да вѣдь… Положимъ, я и прежде зналъ, грѣшный человѣкъ… Но вѣдь очень щекотливое дѣло. Вмѣстѣ служили… Человѣкъ сильный… Богъ его знаетъ… Большое затрудненіе. Опять же, вѣрилось, и не вѣрилось. Теперь то вотъ ужь вполнѣ подтвердилось. Всѣ говорятъ. Передъ усопшимъ ужь не стѣсняются.

— Ай-ай-ай! повторилъ владыка. — И хорошо, что онъ убрался. Прости меня Господи… Смутили вы меня окончательно…

— Господь дастъ, все устроится, утѣшалъ членъ. — Можетъ, намъ Богъ дастъ хорошаго человѣка. Со временемъ все загладится понемногу.

— Хорошаго?.. въ раздумьи повторилъ преосвященный. — Отъ всей души желаю, но… неизвѣстно… Я васъ позвалъ именно вотъ по этому дѣлу… Не надумаемъ ли мы чего-нибудь хорошенькаго?

— То есть… въ какой же силѣ, ваше преосвященство? Относительно чего собственно?

— Да вотъ относительно будущаго секретаря, пояснилъ владыка и вопросительно взглянулъ на протоіерея.

Протоіерей потупился и, слегка потирая руки, съ искуственною робостью заговорилъ:

— Не смѣю, ваше преосвященство, думать, чтобы я могъ въ данномъ случаѣ быть чѣмъ-нибудь полезенъ. Это выше моей компетенціи и… какъ бы сказать… полномочія.

— Конечно, конечно, согласился владыка не безъ нѣкотораго удовольствія. — Но вѣдь я не предлагаю вамъ опредѣлить мнѣ секретаря. Этого нетолько вы, но и я не могу сдѣлать. Самое большее, что отъ меня зависитъ въ этомъ случаѣ, это — просить о назначеніи въ секретари какого-либо лица, особенно для меня желательнаго. Главный вопросъ теперь въ томъ: нѣтъ ли у насъ тутъ, подъ руками, подходящаго лица?

— Можетъ быть, и есть. Вотъ въ семинаріи, напримѣръ. Люди все съ высшимъ богословскимъ образованіемъ. Но прямо указать на кого-либо я затрудняюсь, тѣмъ болѣе, что преподаватели семинаріи всѣ извѣстны вашему преосвященству.

— Извѣстны-то извѣстны, но не вполнѣ. До настоящаго случая я не старался взвѣшивать ихъ всесторонне. Думалось: дѣлаютъ свое дѣло — и Богъ съ ними. А теперь хорошо бы отобрать такого человѣка, который былъ бы во всѣхъ отношеніяхъ… Тутъ нужно трудолюбіе, и скромность, ну и нѣкоторыя познанія, соотвѣтственно дѣлу. Такъ вотъ такого не укажете ли? А?

Членъ слегка осклабился, приподнялъ плечи и растопырилъ руки.

— Подумайте-ка… Припомните-ка… ласково поощрялъ преосвященный.

— Право, владыка, не знаю, колебался протоіерей. — Оно, конечно, есть люди, какъ будто и хорошіе, но… боюсь какъ бы грѣха на душу не взять. Дѣло весьма важное. Порекомендуешь, а онъ послѣ окажется… Тогда какими глазами мнѣ взглянуть въ очи вашего преосвященства? Виной всему окажусь я. А вѣдь я не сердцевѣдецъ…

— Это такъ. Ваше положеніе понятно, естественно. Но въ тоже время я изъ сего усматриваю, что люди у насъ не совсѣмъ надежные. Жаль, истинно жаль. А какъ бы хорошо своего-то человѣка представить! Эка неудача какая, право!

— Вы меня простите, владыка, взмолился членъ. — Можетъ быть, я… излишне откровененъ и… какъ бы сказать… не кстати остороженъ. Конечно, полнаго совершенства нѣтъ на землѣ, тѣмъ болѣе…

— Ничего, ничего, ободрилъ владыка: — это нетолько не предосудительно, а даже… очень пріятно. Конечно, жаль, но что-жь дѣлать… Но можетъ быть, у васъ въ другихъ епархіяхъ есть хорошіе знакомые… надежные? Можетъ быть, товарищи… подходящіе? А?

— Есть-то есть, признался протоіерей. — Въ свое время я былъ очень счастливъ въ этомъ отношеніи. У меня были превосходные друзья. Съ нѣкоторыми и поднесь состою въ перепискѣ.

— Вотъ и прекрасно! оживленно одобрилъ архіерей. — Намѣтьте-ка кого-нибудь. Обсудимъ, я и представлю съ Божіею помощью. Думаю, тамъ соблаговолятъ уважить мою просьбу. Одновременно съ представленіемъ — и даже раньше — буду писать одному князю, а также нѣкоторой генеральшѣ почтенной: они, я увѣренъ, посодѣйствуютъ… Можетъ быть, у васъ даже секретари знакомые есть… въ другихъ епархіяхъ? Это было бы еще лучше. Ходатайствовалъ бы о переводѣ, если хорошій человѣкъ… Тогда бы славно! И опытный, и завѣдомо хорошій. Это было бы самое лучшее. Здѣшній человѣкъ, хотя бы и годился, непремѣнно имѣлъ бы болѣе или менѣе родственниковъ, а вслѣдствіе сего былъ бы не чуждъ лицепріятія и все такое. Назначенный помимо меня синодомъ былъ бы человѣкъ мнѣ невѣдомый, а потому стѣснительный. Боюсь я этихъ невѣдомыхъ… Такъ припомните-ка. Если есть у васъ на примѣтѣ человѣкъ, завѣдомо добрый — и съ Богомъ.

— Сразу не могу сказать навѣрное, ваше преосвященство. Справлюсь въ «Календарѣ для духовенства». Но кажется, есть гдѣ-то.

— И прекрасно. Только, пожалуйста, поскорѣй сообщите. Время не терпитъ. Того и гляди, назначатъ независимо… А между тѣмъ, какъ я уже говорилъ, стѣсняюсь я этихъ невѣдомыхъ. Такъ не замедлите же. Вѣдь процедура длинная: сперва вы ему напишете, потомъ онъ вамъ напишетъ, и тогда только, смотря по обстоятельствамъ, я пошлю свое ходатайство.

— Слушаю-съ.

— Ну, такъ Господь васъ благословитъ. Дай Богъ намъ. Признаюсь, смущаетъ меня это, сильно смущаетъ.

— Богъ дастъ все устроится, ваше преосвященство. Напрасно безпокоитесь.

— Дай Богъ, дай Богъ. А не безпокоиться нельзя. Время-то наше тяжелое. Вы только о себѣ или тамъ… о немногихъ, а мы обо всѣхъ. Ну, такъ съ Богомъ.

И собесѣдники разстались.

III

Вечеромъ того же дня къ преосвященному явился тощенькій преподаватель семинаріи, Паяловъ, въ форменномъ черномъ фракѣ съ бѣлыми пуговицами. Его заставили прождать часа полтора, но приняли.

— Что скажете? сухо спросилъ владыка, благословляя посѣтителя.

— Простите, что я обезпокоилъ ваше преосвященство несвоевременнымъ появленіемъ, задыхаясь залотошилъ Паяловъ. — Раньше не могъ: уроки, служба…

— Что дѣлать… Ничего. Садитесь. Что же вамъ угодно? Только прошу поскорѣй, а то у меня дѣла есть.

— Гм… Изволите ли видѣть… Такъ какъ теперь вотъ, за смертію господина секретаря консисторіи, мѣсто это состоитъ вакантнымъ, то… гм…

— Ну, такъ что же?

— Позвольте мнѣ подать прошеніе на это мѣсто.

— Да, вотъ что! Прошеніе объ этомъ подается на имя оберъ-прокурора, а не на имя мѣстнаго епископа.

— Это мнѣ извѣстно, ваше преосвященство.

— Такъ что же вамъ нужно?

— Я счелъ своимъ долгомъ предувѣдомить васъ, какъ своего высшаго начальника, о своемъ намѣреніи перемѣнить службу, хотя въ районѣ, подлежащемъ вашей же юрисдикціи. Вмѣстѣ съ тѣмъ я осмѣливаюсь покорнѣйше просить ваше преосвященство, если только вы найдете это возможнымъ, рекомендовать меня на просимое мѣсто передъ высшею властію.

— Рекомендовать… легко сказать! Многаго желаете вы, молодой человѣкъ! Вы думаете, что епископу ничего не стоитъ рекомендовать кого попало? Нѣтъ, это дѣло тонкое, щекотливое. Это возможно въ весьма рѣдкихъ, исключительныхъ случаяхъ. Да и то требуется большая осторожность.

Владыка значительно кивнулъ головой.

— Я сознаю всю важность своей просьбы и трудность ея исполненія, но смѣю однако увѣрить ваше преосвященство, что это не дерзость съ моей стороны. Я человѣкъ не безъ нѣкоторыхъ правъ на секретарское мѣсто.

— А какія же ваши права? Вы что преподаете?

— Литургику и соединенные съ нею предметы, между прочимъ и каноническое право… въ достаточныхъ размѣрахъ. Въ послѣднемъ-то обстоятельствѣ я и вижу нѣкоторое основаніе для своихъ правъ на секретарство.

— Что тамъ: права, права? О правахъ поменьше толкуйте, помышляйте лучше объ обязанностяхъ…

— Я свои обязанности, какъ не безъизвѣстно вашему преосвященству, исполняю добросовѣстно.

— Такъ и слѣдуетъ.

— Притомъ, указаннымъ правамъ своимъ я придаю нѣкоторое значеніе только въ такомъ случаѣ, если они получатъ санкцію въ авторитетномъ ходатайствѣ за меня вашего преосвященства.

— Да-а, но… все-таки я васъ не знаю вполнѣ.

— Благоволите собрать обо мнѣ свѣдѣнія… во всѣхъ отношеніяхъ. Какъ преподаватель, я вамъ отчасти извѣстенъ по ученическимъ экзаменамъ; что же касается до моей будущей, предполагаемой дѣятельности, то не лишнимъ считаю сообщить вашему преосвященству, что я, еще будучи въ академіи, занимался нѣкоторое время въ канцеляріи. Такъ что, не въ похвальбу сказать, имѣю теперь достаточную долю опытности.

— Все это хорошо, сказалъ владыка послѣ нѣкоторой паузы: — я бы и самъ не прочь своего… Но ходатайства вамъ не могу обѣщать. Подавайте на всякій случай.

Паяловъ поклонился.

— Да! Что, вы не знакомы съ о. Сыровымъ?

— Нѣтъ.

— Сегодня не были съ нимъ гдѣ-нибудь вмѣстѣ?

— Нѣтъ.

— Гм-гм… А родственники у васъ тутъ есть?

— Никого нѣтъ. Вѣдь я не здѣшній уроженецъ.

— Да-а, ну… Что-жь, подавайте, а я подумаю, заключилъ преосвященный, поднимаясь съ мѣста.

— Чувствительно васъ благодарю, сказалъ Паяловъ съ глубокимъ поклономъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Собственно говоря, ничего бы и этого… размышлялъ владыка, направляясь въ кабинетъ. — Такой ловкій и степенный. А, впрочемъ, кто его знаетъ! И что это я пораньше не всмотрѣлся въ этихъ учителей?..

На тотъ же пирогъ разыгрался аппетитъ и у другого учителя, Ежова. Онъ преподавалъ въ семинаріи греческій языкъ и вмѣстѣ съ тѣмъ былъ секретаремъ правленія. Это былъ исполинъ ростомъ, угловатый, самоувѣренный и подчасъ заносчивый. Хмурая физіономія, рѣзкій басовой голосъ и размашистые жесты всегда внушали его собесѣднику опасеніе насчетъ оскорбленія словомъ и даже дѣйствіемъ, хотя носитель этихъ качествъ былъ, въ сущности, безвреднѣйшимъ существомъ. Онъ предсталъ предъ очи преосвященнаго съ развернутымъ прошеніемъ.

— Что такое? спросилъ владыка, принимая «листъ».

— Желаю быть секретаремъ консисторіи, выпалилъ Ежовъ, пріосанившись.

— Вотъ какъ! Такъ вы бы въ синодъ. Это меня не касается.

— Я счелъ весьма естественнымъ просить высшее начальство чрезъ посредство начальства ближайшаго. Такъ принято.

— Ваше ближайшее начальство не я, а ректоръ семинаріи. Я вовсе не ближайшее, замѣтилъ архіерей.

— Но ректоръ не сносится съ синодомъ непосредственно, возразилъ Ежовъ. — Все равно бы дѣло пошло черезъ васъ… и съ вашимъ заключеніемъ.

— Какое же я дамъ тутъ заключеніе? тихо промолвилъ владыка, комкая въ рукахъ прошеніе.

— Годенъ я въ секретари или не годенъ? отчеканилъ проситель. — Конечно, въ вашей власти отозваться обо мнѣ такъ, или иначе, но, по моему, тутъ и вопроса не должно быть.

— Не мѣшало бы думать о себѣ поскромнѣе, да и выражаться также, замѣтилъ преосвященный съ принужденной улыбкой.

— Я говорю, ваше преосвященство, то, что есть. Если простой семинаристъ могъ быть секретаремъ консисторіи, тѣмъ болѣе на это шансовъ у преподавателя съ высшимъ образованіемъ. Вотъ почему я и выразился такъ… прямо.

— Но какіе жь у васъ шансы? Греческій языкъ? Такъ онъ ненуженъ въ консисторіи.

— Важенъ тутъ не греческій языкъ, а то, что я секретарь правленія и дѣлопроизводство понимаю. А также и съ законами знакомъ. Прошусь изъ секретарей въ секретари, не Богъ знаетъ чего добиваюсь… Нѣтъ, ваше преосвященство, вы ужь пожалуйста!

— Не могу, не рѣшаюсь, заключилъ архіерей, тряся головой и возвращая Ежову прошеніе.

— Почему? наивно возразилъ проситель, держа руки, какъ и прежде, за спиной.

— Что за вопросъ: «почему?» какъ это вы выражаетесь! съ недовольствомъ произнесъ владыка. — Держите вашу бумагу. Сказалъ: не могу!

— Все-таки мнѣ желательно бы знать… продолжалъ Ежовъ, небрежно засовывая прошеніе въ карманъ фрака.

— Не мое это дѣло… Нельзя этого… Теперь обыкновенно сами назначаютъ… Къ чему я полѣзу? Непріятность наживать? Все это владыка проговорилъ единымъ духомъ и, торопливо благословивъ искателя, сію же минуту скрылся въ кабинетѣ.

— Нѣтъ, непремѣнно нужно всматриваться въ учителей… еще разъ заключилъ владыка, снимая, съ себя панагію.

Паяловъ, добиваясь секретарства, воображалъ, что его искательство останется въ непроницаемой тайнѣ. Ежовъ, въ свою очередь, былъ увѣренъ, что объ его просительномъ визитѣ къ архіерею никто знать не знаетъ и вѣдать не вѣдаетъ. Но на свѣтѣ нѣтъ тайнъ, и каждый изъ соискателей очень скоро узналъ о замыслахъ другого. Встѣчаются коллеги въ семинаріи и недовѣрчиво косятся другъ на друга. Крѣпились крѣпились, и наконецъ одинъ изъ нихъ, Ежовъ, рѣшился положить конецъ тревожной неопредѣленности.

— Ты подалъ въ секретари? вызывающимъ тономъ обратился онъ къ Паялову.

— То-есть, какъ это? Въ какіе секретари? Нѣтъ… Съ какой стати? завертѣлся застигнутый врасплохъ Паяловъ.

— Мнѣ за вѣрное передавали. Отчего-жь не сказать? Вѣдь я отбивать не пойду.

— Да не подавалъ же, пойми ты это! обидчиво произнесъ Паяловъ и, точно съ цѣпи сорвавшись, безъ отдыху заболталъ: — Мнѣ никакого разсчета нѣтъ. Уроки по своему предмету, по нѣмецкому языку, уроки въ женскомъ училищѣ, заработки въ епархіальныхъ вѣдомостяхъ — чего мнѣ еще? Пойду я на полторы тысячи, да притомъ въ эдакую моральную грязь! А главное, я, можетъ быть, скоро перейду въ Москву. Мнѣ телеграммой предлагаютъ тамъ священство; только не знаю, хороша ли невѣста. Переговоры идутъ пока заочно… На что же мнѣ твое секретарство?

— Гм-гм, промычалъ Ежовъ, покручивая торчащіе усы.

— А я, напротивъ, слышалъ, что ты подалъ на это мѣсто, сказалъ Паяловъ, отдохнувъ и нѣсколько успокоившись.

Ежовъ сдѣлалъ гримасу, плюнулъ и молча сдѣлалъ нѣсколько шаговъ по комнатѣ.

— Ты, по обыкновенію, никакъ не утерпишь, чтобъ не поточить своего языка, началъ онъ, вновь подходя къ Паялову. — Ну, что можетъ быть глупѣе того, чтобъ я подалъ въ секретари? Просто смысла никакого нѣтъ! Я тоже не хуже тебя устроился.

— Я не знаю, но мнѣ тоже за вѣрное передавали, что ты подалъ, смущенно оправдывался Паяловъ.

— Пустая болтовня! Терпѣть не могу! громко заключилъ Ежовъ и энергично махнулъ рукой.

IV

Въ другихъ левитскихъ группахъ происходили иного рода волненія и толки. Въ ряду губернскаго духовенства были немногіе счастливцы, не причастные чувству страха передъ Раловымъ. Это тѣ лица, которыя были связаны съ всемогущимъ дѣльцомъ узами кумовства, хлѣбосольства и общностью невинныхъ развлеченій. (Нужно замѣтить, что Радовъ, несмотря на свою солидность и серьёзность, любилъ перекинуть въ картишки). Въ этомъ кружкѣ пожалѣли усопшаго не какъ секретаря, а какъ хорошаго знакомаго. Впрочемъ, выраженіе этого сожалѣнія носило отпечатокъ нѣкоторой ироніи.

Отецъ Самуилъ, крохотный, блѣдный и подслѣповатый блондинъ съ вздернутымъ носикомъ, въ самый день похоронъ Ралова устроилъ у себя вечерокъ. «Завсегдатаи» собрались весьма исправно. Мужчины сгуппировались въ кабинетѣ, оставивъ прочіе аппартаменты въ распоряженіе дамъ и барышенъ, туземныхъ и пришлыхъ. Среди кабинета былъ раскрытъ зеленый столъ, на которомъ лежали двѣ нераспечатанныя колоды картъ. Гости сидѣли враздробь и нехотя отхлебывали изъ стакановъ по глотку чаю. Хозяинъ, опершись кулаками на зеленый столъ, обратился къ собратьямъ съ коротенькою рѣчью.

— На этотъ разъ, почтенные гости, я пригласилъ васъ не во имя какого-либо семейнаго праздника, или чего-нибудь подобнаго, говорилъ о. Самуилъ: — а во имя утраты общаго нашего пріятеля, Трофима Виссаріоныча (такъ звали Ралова). Имѣющій начаться сейчасъ турниръ нашъ да послужитъ воспоминаніемъ объ немъ.

Сказавъ это, ораторъ сѣлъ и, учащенно моргая подслѣповатыми глазками, быстро обозрѣлъ присутствующимъ. Послышались знаки одобренія.

— Да, началъ іерей тюремнаго замка: — многаго мы лишились въ лицѣ Трофима Виссаріоныча. Едва ли наживемъ еще такого. Пришлютъ какого-нибудь такого, что нетолько компанію съ нимъ водить, а пожалуй еще и не подступишься къ нему. А тотъ былъ, можно сказать, душой общества. Проиграть пятьдесятъ, семьдесятъ рублей ему бывало нипочемъ. А какъ двадцать пять-то проиграетъ, такъ, бывало, еще радъ… бывало, еще женѣ похвалится, что выигралъ. Это я досконально знаю. Дѣло прошлое… Женѣ гдѣ-жь было знать, сколько у него въ карманѣ денегъ. Золотой былъ человѣкъ — что говорить!

— Ну-те ка! заключилъ хозяинъ, разстилая по столу зигзагъ…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Между тѣмъ въ залѣ, во время антракта между кадрилью и полькой, шли свои интимные разговоры, и все на тему о секретарѣ.

— Ахъ, Катенька милая, шептала хозяйская дочка своей подругѣ: — можетъ быть, это и грѣшно, но я ей Богу рада этому. Эги секретарскія дочки всегда бывало на первомъ планѣ, а насъ, бывало, или вовсе не приглашаютъ, или приглашаютъ только изъ приличія. Богатыя невѣсты, всегда по послѣдней модѣ…

— И диви бы красавицы были… Иная кухарка гораздо красивѣе.

— Вотъ поди-жь ты! А вездѣ, бывало, первыя. Даже досадно. Ужь начто мама, и та съ какимъ-то особеннымъ почтеніемъ къ нимъ. Я даже не разъ ссорилась съ ней. Мама, говорю, что вамъ-то нужно? Чтобъ дочь свою оттереть? Вотъ интересъ-то!

— И я тоже иногда…

— Ну, да теперь кончилось ихъ царство. Теперь у нихъ трауръ, нигдѣ не покажутся, а потомъ, говорятъ, и совсѣмъ отъ насъ уѣдутъ.

— Не можетъ быть!

— Ей-Богу. Вотъ намъ раздолье-то будетъ!

— Еще бы. Тогда… Тс… полька. Ѳедоръ Ѳедорычъ приглашать идетъ…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Въ гостинной двѣ пожилыя матушки, въ черныхъ фаншонахь, тоже разработывали соприкосновенные вопросы.

— Бывало, дуется-дуется, ширится-ширится… Она ли, не она ли секретарша! А чѣмъ такимъ взяли? Растопыритъ руки — на каждомъ пальцѣ по перстню. Да мнѣ наплевать, что ты секретарша! Я сама себѣ секретарша.

— Ха-ха-ха… Охъ, Полина Андревна, ужь вы скажете!

— Да ей-Богу. Я и всегда такъ думала. Видали мы… А теперь поди-ка посигай безъ мужниной-то головы… Небось, хвостъ-то прижмешь!

— Ха-ха-ха… Ну, что за Полина Андревна!

— Да ей-Богу… Мнѣ, конечно, что-жь… Богъ съ ними. Всякому хочется показать себя, особенно съ деньгами. Только наша сестра часто глупа бываетъ… не знаетъ того, что ныньче съ мужемъ, а завтра вдова. Куда и свѣсь дѣнется. Конечно, Богъ съ ними… Я зла никому никогда не желала. Мнѣ бы вотъ теперь дочку пристроить. И знаете что? Конечно, такъ… но человѣчеству… словно бы и жалко. Думаешь: царство ему небесное. Всѣмъ суждено… А какъ размыслишь — нѣтъ худа безъ добра. Вотъ теперь, Богъ дастъ, пришлютъ секрстарика-то холостого, анъ лишній женишокъ, и женишокъ не какой-нибудь… а, можно сказать, самый завидный. Право. Что-жь, я не скрываю. Дѣло житейское и… и материнское. Я думаю, и вы тоже на умѣ держите.

— Не знаю, какъ вамъ сказать…

— Ну, да конечно, что тамъ толковать. Я вотъ всегда говорю. И вы тоже мать, а не чужая.

— Такъ-то такъ, да вѣдь по нашимъ желаніямъ-то не бываетъ. Мало ли у насъ молодыхъ людей! А жениха все нѣтъ да нѣтъ.

— Почемъ знать? Иные табунами ходятъ вокругъ, да не берутъ, а иной соколикъ не вѣсть откуда налетитъ да подхватитъ. Повѣрьте, что такъ. Я сама вотъ такъ-то вышла. Ивана Иваныча-то своего я и во снѣ не видывала. Налетѣлъ, поговорили о томъ, о семъ, поиграли въ веревочку — онъ меня и цапъ-царапъ. И живемъ, слава Богу… не хуже другихъ. Нѣтъ, вы не говорите… Въ этомъ дѣлѣ что-то такое есть… И я твердо въ это вѣрю. Какъ сама я выходила по случаю, такъ и дочкамъ нашимъ Богъ пошлетъ случай. Вотъ посмотрите — налетитъ.

— Что-жь, онъ сразу двухъ, что-ль, возьметъ: и вашу и мою? Ха-ха-ха…

— Ахъ, моя матушка, какъ это вы понимаете! Ну, вашу ли тамъ, мою ли… Я говорю вообще… И вотъ посмотрите, что…

— Мама! гдѣ это у насъ была веревочка? Тамъ хотятъ играть… перебила собесѣдницъ вбѣжавшая хозяйская дочка.

Въ селахъ отнеслись къ смерти Ралова серьёзнѣе и взглянули на значеніе его, только какъ секретаря. Иныя отношенія его, за нравственной и географическою отдаленностью, здѣсь не чувствовались и не принимались въ разсчетъ. Эта серьёзность взглядовъ особенно сказалась въ средѣ молодыхъ батюшекъ.

Священникъ села Мухина, о. Владиміръ, немедленно по полученіи важной вѣсти, отправился къ своему сосѣду по селу и товарищу, о. Кириллу, потолковать по-дружески и надлежащимъ образомъ взвѣсить обстоятельство.

— Я, братъ, замѣчательную новость… началъ гость еще на порогѣ.

— Знаю, я даже телеграмму получилъ, перебилъ хозяинъ, идя на встрѣчу пріятелю вмѣстѣ съ своей супругой.

Поздоровались. Усѣлись.

— Вѣришь ли, началъ о. Владиміръ: — до сихъ поръ успокоиться не могу. Сердце какъ-то тревожно бьется.

— Я самъ въ особенномъ настроеніи. Дѣлать ничего не могу. Мысль постоянно вертится около одного предмета, изъяснилъ о. Кириллъ.

— Авось хоть теперь въ нашемъ рутинномъ царствѣ явится свѣжій человѣкъ, который внесетъ нѣкоторый свѣтъ, уничтожитъ убійственныя традиціи. Одного, только одного человѣка свѣтлаго достать — и смотри, какъ все измѣнится къ лучшему.

— Ну… одинъ въ полѣ не воинъ.

— Въ этомъ-то полѣ воинъ. Развѣ нашъ Драловъ-Обираловъ (такъ называли иногда Ралова) не одинъ всѣхъ побѣдилъ? Только какая это побѣда! Нѣтъ, пора, давно пора намъ увидать въ этомъ пресловутомъ учрежденіи нѣчто лучшее. Радикальнаго преобразованія мы, вѣрно, такъ-таки и не дождемся, такъ-таки и останемся какими-то анахронизмами, когда все вокругъ насъ давнымъ-давно успѣло преобразоваться и обновиться. По крайней мѣрѣ, хоть бы чиновники-то наши не походили на подъячихъ до-петровской Руси, съ посулами и кормленіемъ. А главное — секретарь. Онъ такъ поставленъ, что можетъ вліять нетолько на канцелярію, но и на членовъ. Будь это вліяніе доброе, какія бы громадныя благотворныя послѣдствія оно могло имѣть! По моему, хорошій секретарь можетъ воспитательно дѣйствовать на духовенство всей епархіи.

— Это ужь слишкомъ идеально.

— Нѣтъ, не идеально, а… совершенно достижимо. Все зависитъ отъ характера и направленія личности, дающей общій тонъ. А секретарь именно даетъ общій тонъ. И хочется вѣрить, что мы наканунѣ новой свѣтлой эры.

— Ужь и эры?! Ну, я пока не представляю себѣ будущее въ опредѣленныхъ формахъ. Ниспошлется намъ какое-либо благо, или нѣтъ — не знаю; живу пока пріятнымъ чувствомъ избавленія отъ зла.

— Во всякомъ случаѣ, нужно вѣрить въ добро и правду. Есть же люди… Господи, кажется, петицію бы послалъ, чтобъ дали намъ человѣка!

— Петицію… (о. Кириллъ улыбнулся). Знаешь, что бываетъ за петиціи-то? Обяжутъ подпиской впередъ не лѣзть, дадутъ головомойку, да возьмутъ на замѣчаніе… Назначающіе кого-либо на должность, конечно, думаютъ, что назначаютъ человѣка. А какимъ этотъ человѣкъ покажетъ себя «тамъ, далеко за горами», это неизвѣстно назначающимъ.

— За то извѣстно тѣмъ, на чьей шкурѣ онъ постоянно барабанитъ.

— Такъ что жь изъ этого?

— Какъ «что?» А пресса? Можно повѣдать міру…

— Будетъ толковать-то!.. Вотъ ты, напримѣръ, можешь писать… и я могу писать; что-жь, много мы съ тобой «повѣдали міру?» А что намъ мѣшало? Не о чемъ, что ли, было повѣдать?

— Положимъ, что было о чемъ, но…

— Въ томъ-то и дѣло-то, что «но»… Въ Россіи свыше пятидесяти епархій. Предположимъ, что въ каждой епархіи въ теченіи года случилось по два замѣчательныхъ казуса. (А ихъ бываетъ не по два, а можетъ по сту два). Что-жь, много мы видѣли корреспонденцій о такихъ казусахъ? Первой-другой, да и обчелся. А почему? Вотъ почему. Кто изъ нашей братіи пишетъ? Тѣ немногіе, которые родились, воспитались и пристроились въ епархіяхъ, усвоившихъ себѣ, по какимъ-либо капризнымъ историческимъ случайностямъ, нѣсколько вольготный духъ; или же люди болѣе или менѣе независимые, готовые хоть сейчасъ бросить священство. А мы съ тобой что? Мы имѣли несчастіе укорениться въ такой епархіи, гдѣ издавна все слажено… Нашу епархію такъ воспитала сама исторія… цѣлый рядъ суровыхъ «владыкъ» и секретарей. И сколько такихъ епархій!.. Молчимъ и молчимъ, какъ будто все обстоитъ у насъ благополучно. А ты знаешь: дитя не плачетъ — мать не разумѣетъ. Пустыня, братъ, мы, совершенная пустыня. Сухо, безплодно и нѣмо кругомъ. Немного оазисовъ среди насъ и тѣ изсушаются.

— А все-таки я жду хорошаго… Хоть во имя того, что пора, давно пора. Накипѣло…

О. Владиміръ хотѣлъ еще что-то сказать, но не успѣлъ формулировать въ умѣ свою мысль, какъ любезная хозяйка пригласила супруга и гостя закусить.

Большинство же сельскихъ батюшекъ было занято соображеніями о томъ, какъ бы «обойти» новаго секретаря, кто бы и каковъ бы онъ ни былъ. Проэкты касались тѣхъ платежей, которые были установлены Раловымъ на разные случаи соприкосновенія съ нимъ епархіальнаго духовенства. Гдѣ прежде платились, напримѣръ, двадцать пять рублей, тамъ проэктировали теперь платить десять; гдѣ — десять, тамъ — пять, гдѣ — пять, тамъ — три и т. д. Хотѣлось сразу пріучить новаго секретаря къ такимъ размѣрамъ платежа. Для достиженія въ этомъ отношеніи однообразія и для устраненія какихъ-либо подозрѣній, многіе батюшки вели между собою дѣятельную переписку.

У батюшекъ, состоящихъ подъ судомъ, были свои заботы и соображенія. Одни изъ нихъ, которые знали за собой «грѣшки», изъ опасенія, чтобы въ лицѣ новаго секретаря не налетѣло къ нимъ нелицепріятное правосудіе, поспѣшно устремлялись въ губернскій городъ, чтобъ воспользоваться послѣдними минутами благопріятнаго для нихъ режима. Невинно же страждующіе, наоборотъ, не желали ускорять ходъ своихъ «дѣлъ» и отсиживались дома, въ чаяніи грядущаго освободителя.

Каждый канцелярскій чиновникъ въ консисторіи, лишившись головы, секретаря, почувствовалъ себя повышеннымъ на цѣлый градусъ. Старшій столоначальникъ, исправляя секретарскую должность, уже забылъ, что онъ столоначальникъ, а совершенно преобразился въ настоящаго секретаря. Младшій столоначальникъ немедленно возмнилъ себя старшимъ. Даже самый послѣдній писецъ значительно пріободрился, сознавая себя уже предпослѣднимъ и разсматривая свое прежнее мѣсто, какъ вакантное и обидное для себя. Такой быстрый и общій подъемъ канцелярскаго сознанія, составляя любопытное и отрадное психическое и соціальное явленіе, тѣмъ не менѣе весьма невыгодно отразился на просителяхъ. Канцеляристы взапуски другъ передъ другомъ рвали со всѣхъ самымъ немилосерднѣйшимъ образомъ. Усиленію такой дѣятельности не мало способствовала также смутно мелькавшая въ канцелярскихъ головахъ невеселая мысль, что пожалуй-де «нелегкая принесетъ такого, который все это прекратитъ и лишитъ куска хлѣба. Поэтому, нужно пользоваться, пока есть время и возможность». И пользовались, кто чѣмъ могъ и умѣлъ.

Между тѣмъ, членъ Сыровъ, отыскавъ въ «Календарѣ для духовенства» одного стараго знакомаго, состоящаго гдѣ-то секретаремъ, почтительнѣйше представилъ владыкѣ самую книжку, разогнутую на требуемой страницѣ, съ подчеркнутой фамиліей искомаго лица. Владыка обрадовался, тутъ же порѣшилъ не рекомендовать Паялова и попросилъ о. Сырова отнестись къ готовому секретарю пока частнымъ образомъ.

Сыровъ отнесся. Готовый секретарь въ своемъ письмѣ къ члену наставилъ цѣлый рядъ вопросовъ: сколько церквей и монастырей въ епархіи? богато ли живетъ духовенство? хорошъ ли климатъ въ епархіи? какъ дороги въ городѣ «жизненныя потребности»? есть ли секретарю квартира? какія бываютъ въ городѣ увеселенія лѣтомъ и зимою? нельзя ли теперь же получить фотографическую карточку преосвященнаго? и т. п. Прочитавъ это письмо, о. протоіерей увидѣлъ, что онъ взялъ на себя комиссію далеко не легкую и довольно непріятную. Особенно не понравился ему пунктъ относительно карточки. «Какъ я ее буду посылать? размышлялъ онъ. — Я сроду карточекъ не посылалъ. Да и къ чему это? Притомъ — мою карточку не проситъ, а ужь на чтобы ближе? Значитъ, я ему и не нуженъ… и не интересенъ. Гм-гм…» Пыхтѣлъ-пыхтѣлъ членъ надъ составленіемъ отвѣта, наконецъ, составилъ что-то весьма обширное и отослалъ, но безъ карточки.