РМ 1883 (ДО)

Гаэтана Аньези.

Изъ всѣхъ ученыхъ женщинъ Болоньи чуть ли не самой популярной является Гаэтана Аньези. По крайней мѣрѣ, имя ея чаще другихъ приходится слышать въ Италіи и даже встрѣчать въ печати. Это отчасти можетъ быть объяснено и тѣмъ, что ея болѣе сложная натура, не довольствуясь исключительной работой ума, еще подвигла ее на дѣятельность благотворительную, въ сферѣ которой оцѣнка ея дѣйствій становилась доступнѣе для большинства. Но не въ глазахъ всѣхъ эта послѣдняя сослужила ей службу. Въ 1878 году въ англійской International Review появилась статья, въ которой отреченіе Гаэтаны отъ науки, во имя религіозныхъ вѣрованій и суроваго подвижничества, ей ставилось въ смертный грѣхъ. Авторъ статьи, натурализованная во Флоренціи англичанка, съ крайней, можно сказать непозволительной, брезгливостью относится къ католицизму Гаэтаны, въ которомъ даже видитъ поводъ, достаточный для того, чтобъ вовсе предать забвенію ея личность, а съ ней и ея ученую дѣятельность. Даже, еслибъ католицизмъ Гаэтаны Аньези былъ зараженъ тѣмъ же самымъ духомъ нетерпимости, какъ свободомысліе г-жи Виллари, то и тогда, казалось бы, что авторъ Основъ Анализа заслуживалъ бы лучшей участи. На дѣлѣ же, религіозный энтузіазмъ Гаэтаны, до какихъ бы крайностей онъ ее ни доводилъ въ примѣненіи въ самой себѣ, никогда не вооружалъ ее противъ тѣхъ, которые исповѣдывали другія вѣрованія и шли въ жизни инымъ путемъ, чѣмъ она. Если можно сѣтовать о преждевременномъ умственномъ самоубійствѣ, какое она совершила надъ собой, за то нельзя не преклоняться предъ чистотой ея намѣреній и силой въ ней любви. Вообще рѣзкій, безаппеляціонный приговоръ въ вопросахъ совѣсти рѣдко достигаетъ цѣли, а скорѣе производитъ обратное дѣйствіе. Такъ, въ данномъ, случаѣ поруганный образъ скромной, ко всѣмъ благосклонной Гаэтаны только ярче сіяетъ нравственной красотой рядомъ съ фанатической заносчивостью ея гонительницы.

Марія-Гаэтана Аньези родилась въ Миланѣ 16 мая 1718 года. Отецъ ея, донъ Піетро Аньези, владѣлецъ мѣстечка Монтевето, въ окрестностяхъ Милана, и профессоръ математики, занималъ видное положеніе въ обществѣ. Онъ любилъ науку, искусства и, въ то же время, заботливо воспитывалъ свою многочисленную семью. Не имѣя на этотъ, счетъ никакихъ предразсудковъ, онъ одинаково радѣлъ объ образованіи сыновей и дочерей. Многіе его за то порицали, но послѣдствія доказали, что онъ былъ правъ, по крайней мѣрѣ, въ отношеніи двухъ своихъ дочерей. Одна изъ нихъ, Марія-Терезія, пріобрѣла себѣ почетную извѣстность въ музыкальномъ мірѣ. Современники говорили, что у ней въ цѣлой Европѣ не было равнаго по игрѣ на клавесинѣ. Кромѣ того, она положила на музыку нѣсколько кантатъ и написала три оперы: Сафонизба, въ Арменіи и Нитокри, которыя съ успѣхомъ игрались въ Вѣнѣ. Но главною славой семейства Аньези была старшая дочь дона Піетро, Марія Гаэтана.

Рѣдкія свойства ума и характера сказались въ ней очень рано. Въ возрастъ, когда дѣти обыкновенно знаютъ только игры да шалости и живутъ почти исключительно физической жизнью, въ маленькой Гаэтанѣ уже шла дѣятельная внутренняя работа. На ея личикѣ лежала печать ранней задумчивости. Тихая и молчаливая, она особенно удивляла самообладаніемъ и стремленіемъ жертвовать своими вкусами для другихъ. Едва замѣтною отъ пола крошкой, она уже вела съ собой борьбу, чтобъ, въ угоду отцу, преодолѣть природную застѣнчивость и наклонность къ уединенію.

Случаи къ тому часто представлялись. Дѣвочка была необыкновенно одарена природой; умъ не уступалъ въ ней характеру, и донъ Піетро любилъ похвастаться передъ другими своимъ «маленькимъ чудомъ». Гаэтану выводили передъ многочисленныя собранія и заставляли публично выказывать преждевременное развитіе. Ее при этомъ, конечно, осыпали похвалами, которыя, однако, ее, повидимому, нисколько не радовали: она выслушивала ихъ съ спокойной важностью, очевидно, только подчиняясь волѣ отца, безъ всякаго личнаго желанія блистать. Одуряющее вліяніе всѣхъ этихъ дѣтскихъ тріумфовъ могло, такимъ образомъ, пройти для нея безслѣдно. Глубоко заложенное въ характерѣ Гаэтаны смиреніе уже и тогда служило ей вѣрнымъ щитомъ отъ подобнаго рода искушеній.

Первая публичная похвала выпала на ея долю, когда ей едва минуло пять лѣтъ, но, если судить безпристрастно, была вызвана обстоятельствомъ, не представляющимъ ничего необычайнаго, а именно тѣмъ, что Гаэтана тогда уже бѣгло говорила по-французски. Въ наши дни, особенно у насъ въ Россіи, такое явленіе не рѣдкость. Но иначе взглянулъ на это ранній поклонникъ дѣвочки. Онъ воспѣлъ пятилѣтнюю Гаэтану въ сонетѣ, гдѣ простодушно дивится ея успѣхамъ во французскомъ языкѣ и въ заключеніе восторженно восклицаетъ, что «прелестная малютка изъясняется на гальскомъ нарѣчіи съ граціей и легкостью, которыя врядъ ли могутъ быть превзойдены самой нимфой съ береговъ Сены».

Гораздо основательнѣе были похвалы, вызванныя Гаэтаною четыре года спустя, когда она публично защищала права своего пола на высшее образованіе. За этотъ промежутокъ времени она успѣла выучиться по-латыни. Свои первоначальныя познанія въ ней она пріобрѣла тайкомъ отъ всѣхъ, — стало быть, чисто по собственной иниціативѣ; ужь это одно прямо опровергаетъ упреки, какіе дѣлались ея отцу въ томъ, будто онъ изъ тщеславія насиловалъ ея умственныя способности. На этотъ разъ дѣло было такъ. Дѣвочка незамѣтно пробиралась въ комнату брата всякій разъ, какъ къ нему приходилъ латинскій учитель, и, притаившись въ уголку, внимательно слѣдила за урокомъ. Брату, повидимому, не такъ легко, какъ ей, давалась наука. По крайней мѣрѣ, трудности, которыхъ тотъ не могъ осилить, и повели въ открытію новаго подвига Гаетаны. Однажды мальчикъ приходилъ въ отчаяніе надъ заданнымъ ему переводомъ на латинскій языкъ нѣсколькихъ строкъ изъ Боккачіо. къ нему явилась на выручку сестра, и переводъ на слѣдующій день оказался, противъ обыкновенія, безъ ошибокъ. Пошли разспросы, розыски, и секретъ Гаэтаны обнаружился. Тогда только отецъ рѣшился дать ей учителя.

Выборъ его палъ на профессора-риторика, аббата Джемелли, который имѣлъ репутацію превосходнаго латиниста. Съ нимъ Гаэтана въ короткій срокъ сдѣлала изумительные успѣхи. Девяти лѣтъ она не только свободно читала, но и писала по-латини. На дона Піетро не переставали сыпаться укоризны за то, что онъ воспитывалъ дочь согласно ея наклонностямъ, а не принятой системѣ образованія для дѣтей ея пола. Гаэтана, оскорбленная тѣмъ, что ей отказывали въ силахъ и способностяхъ, присутствіе которыхъ она и тогда уже не могла не сознавать въ себѣ, — оскорбленная вдвойнѣ и за себя, и за отца, выступила съ протестомъ противъ его порицателей. Она, въ переведенной ею же по-латини рѣчи, опровергала мнѣніе о неспособности женщинъ къ высшему умственному развитію и доказывала недобросовѣстность тѣхъ противниковъ его, которые добровольно закрывали глаза передъ такими явленіями, какъ Изабелла Розалисъ дельи Орданьи, Корнелія Писконія, г-жа Дасье и т. д.

По желанію отца, Гаэтана*должна была произнести эту рѣчь въ собраніи, которое донъ Піетро, пользуясь прекрасной августовской погодой, однажды созвалъ у себя въ саду. Странное зрѣлище должно было представлять на эстрадѣ, среди зелени и цвѣтовъ, это крошечное черноглазое созданіе, изъ дѣтскихъ устъ котораго такъ плавно лилась замысловатая латинская рѣчь. Присутствовавшіе, почти всѣ сами люди науки, ей единодушно апплодировали и не могли не признать, по крайней мѣрѣ лично, за ней права на то, что она отважно требовала для всего своего пола.

Да и какъ было не признать факта? Гаэтана съ этой минуты не переставала доказывать на дѣлѣ законность своихъ требованій. Тринадцати лѣтъ она, кромѣ итальянскаго, французскаго и латинскаго языковъ, знала еще греческій, еврейскій, нѣмецкій и испанскій. «Непостижимо, — говоритъ одинъ изъ ея панегиристовъ, графъ Мадзукелли: — непостижимо, съ какой легкостью и пользой для себя она усвоила все, чему училась. Несмотря на разнообразіе изучаемыхъ предметовъ, она, благодаря удивительной памяти, никогда не испытывала ни малѣйшаго замѣшательства… Одиннадцати лѣтъ она уже знала по-гречески такъ, что могла безъ подготовки переводить греческихъ авторовъ по-латини и дѣлала это такъ свободно, какъ будто употребляла при томъ свой родной языкъ…»

Отецъ ничего не жалѣлъ, чтобъ доставлять ей лучшихъ учителей. Да и многіе изъ извѣстнѣйшихъ профессоровъ сами напрашивались къ ней въ учителя. Въ числѣ ихъ, кромѣ вышеупомянутаго аббата Джемелли, были еще аббатъ Джироламо Тальядзукки и профессоръ Фойгтъ. Съ послѣднимъ она изучала языки нѣмецкій и греческій.

До какой степени Гаэтана была неутомима въ этотъ періодъ своей ранней молодости, или, вѣрнѣе, дѣтства, можно, между прочимъ, видѣть изъ того множества письменныхъ работъ, которыя она около этого времени исполнила. Къ нимъ относятся: переводъ на греческій языкъ бывшаго тогда въ большомъ ходу сочиненія Духовная борьба отца Лаврентія Скрупполи; переводъ на итальянскій, французскій, нѣмецкій и греческій языки двухъ книгъ изъ дополненій къ Квинту Курцію три томика греко-латинскаго словаря съ тридцатью тысячами словъ, записанныхъ ею для собственнаго употребленія, и переводъ съ латинскаго языка на греческій одного миѳологическаго сочиненія.

Дѣтство Гаэтаны, такимъ образомъ, текло счастливо среди любимыхъ занятій, въ семьѣ, которая въ ней души не чаяла. Но на четырнадцатомъ году ей стало измѣнять здоровье. Она испытывала упадокъ силъ, который не преминула отнести на долю чрезмѣрнаго умственнаго напряженія. Доктора, въ видѣ противодѣйствія, предписали ей усиленное движеніе на открытомъ воздухѣ, танцы, верховую ѣзду. Послѣдняя пришлась особенно по вкусу Гаэтанѣ. Она предалась ей съ настойчивостью и пыломъ, какимъ отличались всѣ ея дѣйствія, и въ заключеніе еще больше себѣ повредила. Къ этому присоединилось первое горе и оно окончательно надорвало ея силы. Гаэтанѣ пришлось одновременно разстаться съ самымъ любимымъ своимъ учителемъ, Тальядзукки, и лишиться матери. Послѣдняя потеря чуть не стоила ей самой жизни. Впечатлительная дѣвушка, подкошенная и нравственно, и физически, впала въ глубокую апатію. Ей посовѣтовали перемѣну мѣста; отецъ на время отвезъ ее за городъ, къ друзьямъ. Но Гаэтана не поправлялась. Болѣзнь ея усложнилась новыми симптомами, которые ставили въ тупикъ докторовъ и приводили въ отчаяніе отца. У ней дѣлались спазмы въ груди, причинявшія ей невыразимыя страданія. Въ одинъ изъ такихъ припадковъ она поднялась на верхнюю террасу дома, гдѣ жила, въ надеждѣ, что ей тамъ будетъ легче дышать. По едва она туда взобралась, какъ упала въ конвульсіяхъ, и такъ билась, что нѣсколько человѣкъ ее съ трудомъ удерживали. Такъ продолжалось съ часъ, и затѣмъ припадки стали часто повторяться. Напрасно отецъ обращался къ лучшимъ миланскимъ докторамъ. Никто не понималъ болѣзни бѣдной дѣвушки. Ея, потрясенный горемъ, нѣжный организмъ, казалось, уже готовъ былъ уступить недугу. Но тутъ къ ней на помощь явилась сила, которой впослѣдствіи предстояло играть столь важную роль въ ея жизни. Сила эта заключалась въ ея религіозныхъ вѣрованіяхъ. Какъ въ болѣе зрѣломъ возрастѣ они подвигли ее на самоотреченіе, такъ теперь поддержали ее въ усиліяхъ воскресить въ себѣ угасавшую жизнь. Гаэтана обладала удивительной способностью сосредоточиваться. Потерявъ надежду на врачей, она, со всей силой и увлеченіемъ своей глубокой натуры, погрузилась въ молитву. Странно сказать, а припадки ея, возникшіе подъ давленіемъ нравственнаго страданія, исчезли такъ же внезапно, какъ пришли, вѣроятно, уступая давленію всѣхъ ея душевныхъ силъ, сосредоточенныхъ, какъ солнечные лучи въ фокусѣ зажигательнаго стекла, въ одномъ страстномъ желаніи исцѣленія. Какъ бы то ни было, но сама Гаэтана приписала свое выздоровленіе божественному милосердію, и въ ней уже съ той поры стали бродить, пока еще смутно, идеи будущаго подвижничества.

Время летѣло. Вмѣстѣ съ здоровьемъ вернулась къ Гаетанѣ и любовь къ наукамъ. Она продолжала совершенствоваться въ языкахъ, особенно въ греческомъ. Ей минуло девятнадцать лѣтъ. Подстрекаемая безотчетной любознательностью, она до сихъ поръ училась почти безразлично всему, чему представлялся случай выучиться. Но около этого времени въ ней явственно обнаружилось предпочтеніе къ точнымъ наукамъ. Пытливый умъ и тревожная, чуткая совѣсть влекли ее постоянно на новые поиски за непреложными истинами, на которыхъ она могла бы прочно установить свои воззрѣнія на судьбу людей вообще и на свое личное призваніе въ жизни. По мѣрѣ того, какъ опытъ и наблюденіе раскрывали передъ ней разладъ между дѣйствительностью и идеальнымъ міромъ, въ который ее уносили великія произведенія древнихъ и новыхъ поэтовъ, она постепенно охладѣвала къ словеснымъ наукамъ, отчаиваясь найти въ нихъ рѣшеніе томившихъ ее недоумѣній. Сама она, повидимому, не обладала «даромъ пѣснопѣній». По крайней мѣрѣ, послѣ нея не осталось никакихъ стихотворныхъ попытокъ, и она чуть ли не единственный въ этомъ отношеніи примѣръ между выдающимися итальянками, которыя, при свойственной ихъ націи легкости къ импровизаціи, всѣ болѣе или менѣе пробовали свои силы въ стихахъ. Ее стала манить въ себѣ философія, а съ нею и, «какъ часть ея, математика, которая» уже и тогда казалась ей «преимущественно передъ другими заслуживающею названія науки, потому что она прямо ведетъ къ обрѣтенію и созерцанію истины, то-есть къ самому высшему благу».

Новый фазисъ умственнаго развитія, въ который вступала Гаэтана, не былъ оставленъ безъ вниманія ея отцомъ. Самъ хорошій математикъ, онъ, однако, не ограничился однимъ своимъ руководствомъ, но пригласилъ заниматься съ дочерью еще двухъ извѣстныхъ ученыхъ, отца Манари и отца Казатти. Съ ними она прошла начало геометріи Эвклида, курсъ логики, метафизики и физики общей, частной и опытной.

Усвоивъ себѣ эти предметы во всемъ ихъ тогдашнемъ объемѣ, Гаэтана опять должна была, подчиняясь желанію отца и своихъ наставниковъ, держать публичныя испытанія. Только теперь, соотвѣтственно ея возрасту и новому, высшему уровню развитія, испытанія эти стали гораздо серьезнѣе и обратились въ настоящіе ученые диспуты. Донъ Піетро любилъ собирать у себя ученыхъ и литераторовъ. Гаэтана, въ ихъ присутствіи, защищала философскіе тезисы, которые ей тутъ же предлагались. При этомъ каждый могъ дѣлать ей возраженія и задавать вопросы. «Лица, неоднократно имѣвшія удовольствіе ее слышать, — говоритъ по этому поводу Мадзукелли, — передавали намъ, что она съ удивительной легкостью рѣшала всѣ предлагаемыя ей задачи. При этомъ она обыкновенно приводила все уже прежде сказанное о данномъ предметѣ другими учеными, взвѣшивала или опровергала ихъ мнѣнія и, въ заключеніе, излагала собственные взгляды, чрезвычайно мѣтко. отвѣчая на возраженія оппонентовъ, — и все это на безупречномъ латинскомъ языкѣ, даже въ тѣхъ случаяхъ, когда дѣло касалось самой сухой матеріи, плохо поддающейся изложенію по-латини».

Ученые диспуты въ домѣ дона Піетро Аньези чередовались съ музыкальными вечерами, на которыхъ блистала игрою на клавесинѣ его вторая дочь, Марія-Терезія. Гаэтана тоже не была лишена музыкальныхъ способностей. Она превосходно владѣла віолончелью и часто аккомпанировала сестрѣ. Объ эту пору она достигла своего полнаго расцвѣта. Высокая и стройная, съ величавой осанкой и медленными движеніями, она отличалась сдержанностью, была даже застѣнчива, несмотря на то, что жила постоянно въ обществѣ и находилась въ непрерывныхъ сношеніяхъ съ разными выдающимися личностями своего времени, которыя окружали ее лестнымъ вниманіемъ. Нельзя сказать, чтобъ Гаэтана была красавицей; къ тому же, она ничего не дѣлала для возвышенія своихъ природныхъ средствъ, даже пренебрегала своей наружностью. Тѣмъ не менѣе, ей нельзя было отказать въ своего рода оригинальной прелести, которая преимущественно заключалась въ черныхъ задумчивыхъ глазахъ и тонко очерченномъ выразительномъ ртѣ. Марія-Терезія съ виду составляла полную противоположность Гаетаны. Рядомъ съ ея воздушной фигуркой еще рѣзче выступала важность и сосредоточенность старшей сестры.

Понятно, что двѣ такія личности могли служить центромъ и притягательной силой для всего, что было замѣчательнаго по уму или положенію не только въ Миланѣ и Италіи, но и въ Европѣ. Иностранцы наперерывъ добивались чести быть принятыми въ домѣ дона Піетро и затѣмъ повсюду разносили молву о его талантливыхъ дочеряхъ. Такимъ образомъ, слава о Гаетанѣ перешла за границу ея отечества еще задолго до того, какъ она пріобрѣла извѣстность въ качествѣ автора Основъ Анализа. Ботъ что, между прочимъ, разсказывалъ о ней одинъ молодой французъ ДеБроссъ. Заѣхавъ въ Миланъ въ 1739 г., онъ поспѣшилъ представиться Гаетанѣ. Столица Ломбардіи въ то время была богата разнаго рода знаменитостями и въ томъ числѣ женскими. ДеБроссъ уже не мало передъ тѣмъ дивился, когда, посѣтивъ Амирозіанскую библіотеку, засталъ тамъ роющуюся въ старинныхъ латинскихъ фоліантахъ поэтессу Франческу Манцони, или когда бесѣдовалъ съ ученой Клеліей Барромео, которая, по его словамъ, «не только знала всѣ европейскіе языки и науки, но еще говорила по-арабски, какъ Алькоранъ». Все же никто, повидимому, и ничто въ Миланѣ не произвело на него столь сильнаго впечатлѣнія, какъ Гаетана Аньези.

«Это, — писалъ онъ одному изъ друзей въ Парижъ, — литературный феноменъ, нѣчто еще болѣе удивительное, чѣмъ Миланскій соборъ… Меня ввели въ обширную и красиво убранную гостиную. Человѣкъ тридцать, собравшихся съ разныхъ концовъ Европы, толпились вокругъ дѣвицы Аньези. Она одна съ младшей сестрой сидѣла на диванѣ. Ей между восемнадцатью и двадцатью годами. Она не хороша, но и не дурна собой, въ ней все просто и дышетъ кротостью. Лишь только мы вошли, намъ подали сорбетты. Я полагалъ, что явился на обыкновенный вечеръ. Вмѣсто того, графъ Беллони, который меня и ввелъ, во всеуслышаніе обратился въ молодой дѣвушкѣ съ латинской рѣчью. Она ему прекрасно отвѣчала. Между ними завязался диспутъ на тему о происхожденіи фонтановъ и о причинахъ прилива и отлива въ нѣкоторыхъ моряхъ. Она говорила, какъ ангелъ, и убѣдительнѣе, чѣмъ мнѣ когда-либо приходилось слышать о такихъ предметахъ. Затѣмъ графъ Беллони просилъ меня предложить ей для обсужденія любой вопросъ философскій или математическій… Потомъ разговоръ сдѣлался общимъ. Каждый говорилъ съ ней на своемъ родномъ языкѣ, и она каждому отвѣчала также. Мнѣ она посѣтовала на то, что собраніе приняло академическій характеръ. Ей вообще, замѣтила она, не нравятся такого рода научныя бесѣды въ обществѣ, гдѣ, ради удовольствія одного лица, двадцать другихъ скучаютъ; онѣ, по ея мнѣнію, умѣстны развѣ только между двумя-тремя лицами съ одинаковыми вкусами. Въ этихъ словахъ ея было столько же здраваго смысла и ума, какъ во всемъ, что она передъ тѣмъ говорила. Я съ сожалѣніемъ узналъ о ея намѣреніи удалиться въ монастырь: это не по нуждѣ, такъ какъ она богата. Въ заключеніе, ея младшая сестра, не хуже самого Рамб, съиграла на фортепіано нѣсколько его и своихъ собственныхъ мелодій. Потомъ она пѣла, сама себѣ аккомпанируя».

Длинная серія диспутовъ Гаэтаны заключилась въ 1738 г. однимъ особенно знаменательнымъ, на которомъ она защищала сто девяносто одинъ философскій тезисъ. Испытаніе, на этотъ разъ, было обставлено еще торжественнѣе обыкновеннаго. На немъ, кромѣ ученыхъ и литераторовъ, присутствовало все высшее миланское общество, сенаторы и много иностранцевъ. Никто не стѣснялся систематически возражать молодой дѣвушкѣ-философу, безъ всякаго снисхожденія къ ея полу и возрасту. Въ числѣ разсматриваемыхъ ею тезисовъ, одинъ, а именно третій, касался вопроса, который, какъ мы видѣли, уже съ девятилѣтняго возраста занималъ Гаэтану. Она въ немъ доказывала, что и «слабѣйшій полъ» неоднократно служилъ дѣлу науки, подтверждала это разными примѣрами и развивала мысль, что природа создала умъ женщины столь же способнымъ, какъ и умъ мужчины, для воспринятія научныхъ истинъ. Она утверждала, что если женщины станутъ серьезно заниматься наукой, это не*только не повлечетъ за собой дурныхъ послѣдствій, а, напротивъ, благотворно отразится и на частной, и на государственной жизни народовъ.

Въ своихъ философскихъ воззрѣніяхъ Гаетана склонялась къ эклектизму. Она говорила, что нѣтъ такой школы, ни такого философа, которые, какъ бы они ни заблуждались, все-таки, не приближались иногда къ истинѣ. Поэтому, полагала она, лучше не дергаться исключительно одного какого-нибудь ученія, а брать у каждаго то, что всего ближе согласуется съ разумомъ и чаще подтверждается опытомъ. Трактуя о логикѣ и математикѣ, она видѣла въ послѣдней не результатъ, а скорѣе основу первой и, такимъ образомъ, стояла на точкѣ зрѣнія тѣхъ ученыхъ, которые изъ геометріи извлекали самые законы логики. Далѣе, углубясь въ дебри метафизики, она очень тонко разбирала сложные и опасные вопросы онтологіи (наука о существахъ) и пневматологіи (наука о духахъ). Отсюда она перешла на болѣе твердую почву системъ Локке, Декарта, Малебранша, Лейбница, которыя мастерски развивала, противопоставляя одну другой. По части общей физики она съ большимъ знаніемъ дѣла толковала о законахъ движенія, сопротивленія и тяготѣнія, на основаніи ученій Беплера и Ньютона. Въ заключеніе, она представила картину основныхъ законовъ балистики, статики, гидростатики, астрономіи и естественной исторіи.

Успѣхъ Гаэтаны былъ полный. Миланское общество осыпало ее знаками уваженія и вниманія; ученые и словесно, и письменно выражали ей свое одобреніе и удивленіе. И въ этотъ-то самый моментъ, когда все въ жизни ей улыбалось и будущее сулило новые успѣхи, Гаэтана вдругъ объявила роднымъ, что намѣрена идти въ монастырь. Извѣстіе это, какъ громъ, поразило всѣхъ. Желаніе удалиться отъ свѣта уже давно въ ней родилось, и теперь, на двадцать первомъ году ея жизни, окончательно созрѣло. И монастырь она избирала съ очень строгимъ уставомъ: она хотѣла поступить въ общину Голубыхъ Сестеръ или Варканіанокъ, такъ называвшихся по цвѣту присвоенной имъ одежды и по имени основателя ихъ ордена. Отецъ былъ буквально сраженъ и заболѣлъ съ горя. Гаэтана не могла долго противиться мольбамъ и, послѣ нѣкоторой борьбы, въ угоду ему, отказалась отъ своего намѣренія. Только она, въ свою очередь, просила отца, чтобъ онъ. ей отнынѣ не мѣшалъ жить по своему, то-есть не заставлялъ ее посѣщать баловъ, театровъ и многочисленныхъ собраній, а предоставилъ бы ей свободу ходить, какъ часто захочетъ, въ церковь и соблюдать строгую простоту въ пищѣ и одеждѣ. Донъ Піетро на все согласился, лишь бы она его не покидала.

Съ этой поры для Гаэтаны наступила новая, болѣе согласная съ ея вкусами, жизнь. Сбросивъ съ себя бремя свѣтскихъ обязанностей, она могла всецѣло отдаться наукѣ и, такимъ образомъ, достигнуть результатовъ болѣе серьезныхъ, чѣмъ ея предшествующіе тріумфы. Около этого времени ей пришлось разстаться съ своими учителями: отецъ Манари уѣхалъ въ Павію на каѳедру математики, а отецъ Казатти въ Туринъ. Гаэтана, такимъ образомъ, оставалась безъ руководителей, но она и не нуждалась въ нихъ болѣе. Умъ ея достигъ зрѣлости, а запасъ уже пріобрѣтенныхъ свѣдѣній дѣлалъ ее готовою, къ самостоятельному труду. Алгебра и геометрія стали главными предметами ея изученія. Въ поискахъ за новыми истинами науки она на время освободилась отъ терзавшаго ее внутренняго разлада. Усиленная умственная дѣятельность заглушила въ ней тревогу и недовольство, которое возбуждала въ ней свѣтская суета. По крайней мѣрѣ, она въ это время сама о себѣ говорила, что «внутренно удовлетворена и чувствуетъ себя успокоенною».

Но, уклоняясь отъ свѣта и его утѣхъ, Гаэтана не избѣгала сношеній съ людьми науки. Она въ рядахъ ихъ имѣла много друзей и почитателей, которые съ любопытствомъ и участіемъ слѣдили за ея успѣхами. Многіе были съ ней въ перепискѣ. Между ними и ею шелъ живой обмѣнъ мыслей и взглядовъ на предметы ихъ общаго изученія, и они подвергали взаимному обсужденію свои труды. Около этого времени вышло въ свѣтъ сочиненіе Лопиталя: Теорія коническихъ сѣченій. Изданное послѣ смерти автора и не просмотрѣнное имъ окончательно, оно представляло темныя мѣста. Гаэтана взялась ихъ разъяснить и написала: Комментаріи на коническія сѣченія Лопиталя. Современники отзывались о нихъ съ большою похвалой, но они такъ и остались въ рукописи.

Кромѣ частныхъ лицъ, разныя ученыя учрежденія и корпораціи приносили ей поздравленія и посылали дипломы на званіе своихъ членовъ. 20 іюня 1748 г., она была единодушно избрана въ члены Болонской академіи наукъ, о чемъ секретарь послѣдней, Занотти, увѣдомлялъ ее при слѣдующемъ лестномъ письмѣ:

«Ни разу еще не отправлялъ я достойнѣе и съ большимъ удовольствіемъ своихъ обязанностей, никогда еще не выказывалъ большей заботливости о чести и славѣ нашей академіи наукъ, какъ въ тотъ день, когда предложилъ въ ея члены достопочтенную г-жу Марію-Гаэтану Аньези. Единодушное согласіе моихъ товарищей, выраженное съ поспѣшностью, едва давшей мнѣ время выговорить мое предложеніе, было для меня величайшей наградой. Чрезвычайно отрадно мнѣ думать, что, благодаря вашему уважаемому имени, я самъ выросъ во мнѣніи академіи, и что на мнѣ, такимъ образомъ, какъ бы отразились ваши высокія заслуги. Такъ какъ академія вполнѣ одобрила мое предложеніе и охотно, даже съ гордостью, внесла васъ въ списки своихъ членовъ, мнѣ остается только просить васъ о благосклонномъ пріемѣ этого доказательства къ вамъ уваженія академіи и о томъ, чтобъ вы не осудили меня за смѣлость, въ которой я, впрочемъ, не сталъ бы раскаяваться даже и въ случаѣ вашего неодобренія».

Но все, что до сихъ поръ дѣлала Гаэтана, было не болѣе, какъ подготовительной работой къ труду, на который она посвятила около десяти самыхъ цвѣтущихъ лѣтъ своей жизни. Глубоко заложенное въ ея природѣ и подъ конецъ такъ ярко сказавшееся въ ней стремленіе къ дѣлу практической пользы теперь внушило ей мысль облегчить учащейся молодежи изученіе алгебры и геометріи. Гаэтана осуществила ее въ своихъ Основахъ Анализа. Книга ея подъ этимъ заглавіемъ вышла въ 1748 г. и обратила на себя вниманіе всего ученаго міра.

Въ ней она резюмировала все, что до тѣхъ поръ было сдѣлано по этимъ двумъ высшимъ отраслямъ математики, но что, разсѣянное по разнымъ сочиненіямъ, представляло сырой матеріалъ, въ которомъ, съ обыкновенной мѣрой способностей, не легко было разбираться. Гаэтана связала все это и подчинила строгому методу изложенія истины, служащія какъ бы восходящей лѣстницей къ уразумѣнію высшихъ математическихъ законовъ. «Чтобъ лучше достигнуть этой цѣли, — говоритъ Каркано, — она трактату о дифференціальномъ исчисленіи предпослала изложеніе принциповъ алгебраическаго анализа и методовъ приложенія алгебры къ геометріи. Правила алгебраическихъ основныхъ дѣйствій и теорія уравненій при этомъ изложены у нея съ простотой, рѣдкой даже въ новѣйшихъ руководствахъ. Аналитическая геометрія, не задолго передъ тѣмъ основанная и обработанная Декартомъ и другими, еще не успѣла пріобрѣсти себѣ въ Италіи Популярности, какою тамъ пользовался Геометрическій синтезъ древнихъ». Книга Аньези много содѣйствовала къ облегченію изученія той части математики, которая тогда называлась анализомъ Декарта, а теперь извѣстна подъ именемъ аналитической геометріи. Въ ней авторъ дѣлаетъ постоянно приложеніе алгебры при рѣшеніи геометрическихъ вопросовъ, приводя ихъ прежде въ уравненіямъ, корни которыхъ прямо указываютъ на искомое геометрическое построеніе. Эта часть и въ наши дни еще не утратила значенія для тѣхъ, которые желали бы постепенно пріучить умъ къ переходу отъ основныхъ правилъ алгебры и геометріи къ самымъ труднымъ и отвлеченнымъ вопросамъ механики, астрономіи и физики. Переходя затѣмъ къ изложенію дифференціальнаго исчисленія по методу Лейбница, она теорію безконечно малыхъ величинъ выводитъ гораздо болѣе естественнымъ путемъ, чѣмъ Лопиталь въ своемъ Analyse des infiniment tits. Ея доказательства, къ тому же, однообразнѣе и проще, не говоря уже о томъ, что въ нихъ включены и всѣ главныя открытія, сдѣланныя послѣ появленія вышеупомянутаго труда. Нельзя не удивляться ясности въ изложеніи теоріи столь запутанной, какова была тогда теорія безконечно малыхъ величинъ различныхъ порядковъ; эта ясность уничтожаетъ всѣ трудности, которыя могли бы возникнуть въ пониманіи основныхъ положеній. Это лучшее сочиненіе того времени о дифференціальномъ исчисленіи, за исключеніемъ развѣ только Основъ (Institutiones) Эйлера, появившихся семь лѣтъ спустя. Начала интегральнаго исчисленія и его приложенія, изложенныя въ третьей и четвертой книгахъ сочиненія Аньези, служатъ лучшимъ доказательствомъ глубины ея математическихъ познаній. Въ нихъ особенно поражаетъ проницательность и гибкость ея мысли въ анализѣ и ясность ея представленія даже въ самымъ сложныхъ геометрическихъ концепціяхъ.

Такой результатъ, конечно, могъ быть достигнутъ только путемъ неусыпнаго труда и дѣятельности, строго сосредоточенныхъ на одномъ предметѣ. Дѣйствительно, Гаэтана такъ увлекалась своей работой, что мысли ея, занятыя ею весь день, и ночью не знали отдыха. Не разъ случалось ей находить во снѣ рѣшеніе задачъ, которыя затрудняли ее на яву. Тогда она, какъ лунатикъ, вставала съ постели, шла въ свою рабочую комнату и записывала рѣшеніе. Проснувшись поутру, она отчетливо сознавала сдѣланную находку, спѣшила къ письменному столу, но находила ее уже тамъ, въ чернѣ записанную собственной рукой.

Окончивъ свой трудъ въ рукописи, Гаэтана еще не успокоилась. Во избѣжаніе темнотъ и неточностей, вкравшихся въ посмертное сочиненіе Лопиталя, она никому не хотѣла довѣрить печатаніе своихъ Основъ. Чтобъ имѣть возможность непрерывно самой слѣдить за ходомъ типографскихъ работъ, она велѣла принести къ себѣ на квартиру типографскій станокъ, лично руководила наборщиками, держала корректуры и рѣшала недоразумѣнія. Такимъ образомъ, получилось не только превосходное изданіе ея книги, но и доля пользы для математиковъ, послѣ нея печатавшихъ свои сочиненія. Одинъ изъ нихъ, Риккини, печатая свой трактатъ Be figura et Magnitudine Telluris, особенно не могъ нахвалиться разумному отношенію къ его дѣлу типографскаго персонала. На выраженное имъ по этому поводу удивленіе, ему отвѣчали, что наборщики обязаны своей снаровкой въ употребленіи математическихъ знаковъ наставленіямъ г-жи Аньези, которая лично руководила имя при печатаніи своихъ Основъ Анализа.

Гаэтана, по обычаю того времени, посвятила съою книгу императрицѣ Маріи-Терезіи, подданною которой была. Эта государыня лично знала семейство Аньези и прежде уже не разъ поощряла своимъ вниманіемъ труды обѣихъ сестеръ. Въ настоящемъ случаѣ, она очень сочувственно встрѣтила появленіе въ свѣтъ Основъ Анализа. Она, въ знакъ своего удовольствія, послала Гаэтанѣ драгоцѣнный ящичекъ изъ горнаго хрусталя, осыпанный брилліантами, и брилліантовое кольцо и поручила графу Цалдавичини написать соотвѣтственный случаю рескриптъ. Графъ, позднѣе австрійскій намѣстникъ въ Ломбардіи и близкій другъ семейства Аньези, съ особеннымъ удовольствіемъ, исполнилъ возложенное на него порученіе.

«Ея величество императрица, наша всемилостивѣйшая королева, — писалъ онъ, — мнѣ повелѣла засвидѣтельствовать вамъ одобреніе, съ какимъ она изволила принять, посвященный вами ей, ученый трудъ: Основы Анализа. Тщательное воспитаніе молодежи составляетъ одну изъ наиболѣе близкихъ сердцу ея величества заботъ. Она съ великимъ удовольствіемъ узнала, что особа, съ вашими заслугами, труды которой уже не разъ встрѣчали одобреніе ученыхъ, достигла новыхъ и высшихъ ступеней знанія. Одновременно съ этимъ, ея величество приказала мнѣ препроводить къ вамъ пакетъ, при семъ прилагаемый, съ тѣмъ, чтобы вы содержащееся въ немъ сохранили на память о ней и о ея уваженіи къ вамъ. Исполняя приказаніе, возложенное на меня моей августѣйшей повелительницей, я, вмѣстѣ съ Вами, радуюсь справедливой оцѣнкѣ, сдѣланной вашимъ рѣдкимъ познаніямъ, и остаюсь вашъ покорный слуга, графъ Падлавичини».

Папа Бенедиктъ XIV тоже поспѣшилъ засвидѣтельствовать свое благоволеніе дѣвицѣ Аньези. Экземпляръ ея книги былъ ему поднесенъ въ Кастель-Гандодьфо, гдѣ онъ справлялъ виддежіатуру. Его подарокъ ей заключался въ золотомъ, осыпанномъ драгоцѣнными камнями, вѣнкѣ и золотой медали, при слѣдующемъ собственноручномъ письмѣ:

«Бенедиктъ XIV излюбленной дщери — поклонъ и апостольское благословеніе.

«Въ настоящемъ мѣстопребываніи нашемъ, гдѣ мы находимся съ цѣлью дышать свѣжимъ воздухомъ, кардиналъ Антоніо Руффини поднесъ намъ два тома вашихъ Основъ Анализа. Изученіе анализа было вами предпринято еще въ года цвѣтущей молодости, но потомъ, когда мы всѣ силы наши отдали дѣлу, къ которому васъ предназначилъ божественный промыселъ, оно было нами совсѣмъ оставлено. Изъ чего слѣдуетъ, что познанія наши въ этой отрасли науки таковы, что только даютъ намъ возможность въ достаточной степени оцѣнить ея важность и побуждаютъ насъ радоваться славѣ нашей Италіи, когда въ ней являются достойные по этой части ученые. Просмотрѣвъ оглавленіе вашего сочиненія и прочитавъ въ немъ мѣста, трактующія о конечныхъ величинахъ, мы, какъ намъ кажется, можемъ безошибочно причислить васъ къ первымъ ученымъ по этой части, и признать вашъ трудъ весьма полезнымъ и не мало способствующимъ ученой славѣ Италіи и нашей Болонской академіи наукъ, членомъ которой вы, къ нашему великому удовольствію, состоите. Въ заключеніе, благодаримъ васъ за сдѣланный намъ подарокъ и посылаемъ вамъ наше апостольское благословеніе.

«Дано въ замкѣ Вастель-Гакдольфо, дня 21 іюня, лѣта 1749».

Но, ревностный покровитель наукъ, Бенедиктъ не ограничился однимъ подаркомъ и милостивымъ рескриптомъ ученой, таланты которой могли быть съ пользой употреблены нацѣло, общественное. Онъ, въ теченіе всего своего царствованія, очень заботился о славѣ и процвѣтаніи Болонскаго университета и, не стѣсняясь никакими предразсудками, вербовалъ для него силы вездѣ, гдѣ только ихъ находилъ. Такъ, въ настоящемъ случаѣ, не обращая вниманія на полъ молодой ученой, онъ предложилъ ей въ.своемъ излюбленномъ университетѣ каѳедру математики. Гаетана горячо благодарила за оказанный ей почетъ и въ отвѣтъ получила отъ папы новое собственноручное письмо, слѣдующаго содержанія:

«Бенедиктъ XIV возлюбленной дщери — поклонъ и апостольское благословеніе.

«Питая большое расположеніе и уваженіе къ нашему Болонскому университету, мы стараемся оказывать ему всяческій почетъ. Это именно и внушаетъ намъ мысль предоставить вамъ въ немъ каѳедру математики. Такимъ образомъ, не вамъ насъ, а намъ васъ слѣдуетъ благодарить, что мы и дѣлаемъ, еще разъ посылая вамъ наше апостольское благословеніе.

«Дано въ Римѣ, близъ церкви Санта Марія Маджіоре, дня 26 сентября, лѣта 1750, первосвященничества нашего одиннадцатое».

Вслѣдъ за такимъ высокимъ покровителемъ, и самый университетъ настоятельно приглашалъ дѣвицу Аньези занять de fado каѳедру, которая до того принадлежала ея отцу. Секретарь университетскаго совѣта ей по этому случаю писалъ: «Болонья съ давнихъ поръ привыкла видѣть на каѳедрѣ особъ вашего пола, публично преподающихъ науку. Вамъ предстоитъ оказать ей содѣйствіе въ удержаніи за собой этой прерогативы и даже сообщить послѣдней новую цѣну».

Дипломъ на новое званіе, снабженный висячей печатью на снуркѣ изъ золотаго шелка, Гаэтана получила 14 октября 1750 года {Вотъ этотъ дипломъ: "Die quinta Octobris 1750. Congregatis Illnes et excelsis D. D. Reformatoribus status Libertatis Civitatis Bononiae in numero Viginti sex in Camera Em & Rmi Domini Cardinalis Legati, in eins prasentia, ac de ipsius consensu & voluntate infrascriptum Partitum iuter ipsos positum, & legitime obtentum fuit videlicet Patres Conscripti cum censeant e re literaria esse, idque menti Sanctissimi Domini Nostri Papae Benedicti Decimi Quarti Summi Pantificis maxime respondere si Maria Cajetana Agnesi Nobilis Virgo Mediolanensis, cujus in Universa Analysi Peritiam egregiam hac de re opus editum luculenter testatur, coeteris Analisis Professoribus in publicis Arcbigymnasii Rotulis adjungatur. Propterea cuisdam Archigymnasii dignitati consulentes, atque unft Clementissimi Principis libentissime obsequentes voluntati, per hoc senatus Consultum obtentum per omnia suffragia favorabilia, nomen praefatae Mariae Cajetanae Agnesi, in publicis Arcbigymnasii Rotulis ad Analysim publicè legendam tamquam Lectricis bonorariae nomen immediatè describi mandarunt. Contrariis baud obstantibus quibusqumque.