РМ 1883 (ДО)

ВѢРА и ЗНАНІЕ.

Наша статья есть продолженіе того, что въ прошломъ году было напечатано въ Русской Мысли подъ заглавіемъ «Опытное знаніе и философія», поэтому считаю необходимымъ предупредить читателя, что для полнаго ея пониманія необходимо знакомство съ первою моею статьею, ибо предлагаемая теперь есть только ея продолженіе и дальнѣйшее развитіе высказанныхъ въ ней мыслей. Въ моей прошлой статьѣ я разсматривалъ естественныя границы знанія эмпирическаго и философіи, на нихъ основанной. Выводъ былъ такой: эмпирическая философія, вѣрная своимъ началамъ, ни въ какомъ смыслѣ не даетъ дѣйствительнаго знанія; слѣдовательно, если наука должна быть тѣмъ, чѣмъ она была всегда въ глазахъ людей, ее искавшихъ и ей служившихъ, если она должна оставаться источникомъ и мѣриломъ истины, какъ этого хотятъ ея поклонники, она не можетъ быть обоснована только эмпирически. Какъ мы пришли къ такому выводу и что обозначаетъ этотъ терминъ — «эмпирическая философія»?

Подъ именемъ эмпирической философіи, какъ должны помнить читатели моей первой статьи, я разумѣю философію индуктивную, то-есть такую, которая отправляется отъ слѣдующихъ двухъ положеній: первое, человѣческому познанію доступны только явленія; второе, единственная основа достовѣрности, единственный методъ мышленія, доставляющій плодотворные результаты, есть индукція, отъ которой должна исходить и исходитъ всякая дѣйствительная наука и которая предшествуетъ всѣмъ дедуктивнымъ процессамъ, какъ опирающимся уже на нее. На это могутъ возразить, что оба эти утвержденія не связаны между собою внутреннею необходимостью, что можно принять эмпирическое начало нашихъ познаній, не предполагая при этомъ, что единственный путь къ истинѣ есть непремѣнно индукція. И въ самомъ дѣлѣ въ послѣднемъ случаѣ возможны два взгляда, которые и встрѣчаются въ исторіи философіи. Во-первыхъ, можно утверждать, что точка отправленія для всѣхъ нашихъ выводовъ есть опытъ, не опредѣляя заранѣе логическихъ пріемовъ, которымъ должна слѣдовать мысль, его объясняющая. Во-вторыхъ, можно доказывать, что опытъ въ его грубой непосредственности — не только основаніе, но и предѣлъ подлиннаго знанія, что разумъ недостовѣренъ по существу, что всякія привнесенія разсудка къ даннымъ чувства только исключаютъ ихъ. Однако ни то, ни другое воззрѣніе нельзя назвать эмпирическою философіей. Первое, особенно если опытъ брать въ широкомъ смыслѣ всякаго непосредственнаго вѣдѣнія, никакъ не ведетъ въ признанію познаваемости только явленій; требованіе непосредственнаго усмотрѣнія, какъ основы философской истины, отличаетъ не только философовъ-мистиковъ, какъ увидимъ далѣе, но и многихъ философовъ-раціоналистовъ. Ясное подтвержденіе мы находимъ въ Декартѣ, который утверждалъ всю свою философію на непосредственной очевидности факта мышленія и выводовъ, изъ него вытекающихъ, что, однако, не мѣшаетъ ему быть раціоналистомъ и метафизикомъ. Второе воззрѣніе есть отрицаніе всякой философія, а поэтому и эмпирической. Это мистицизмъ совсѣмъ беззавѣтный, въ своей наивной формѣ существовавшій только у древнихъ. При немъ нѣтъ мѣста не только познанію, но и слову. Дѣло идетъ не о немъ, но и не о тѣхъ мыслителяхъ, которые, опираясь на непосредственно-очевидные факты сознанія, строятъ онтологическія теоріи. Мы говоримъ объ эмпирической философіи, въ ея противоположности въ философіи метафизической. Съ этой точки зрѣнія исключительное признаніе индукціи есть ея наиболѣе важная особенность. Таковъ дѣйствительно эмпиризмъ новѣйшій, съ чѣмъ не станутъ спорить его представители. Мы имѣемъ дѣло съ нимъ и поэтому я безразлично употребляю терминъ эмпирическая или индуктивная философія и, говоря объ, разумѣю индуктивизмъ. Итакъ, общій ходъ мысли въ нашей первой статьѣ былъ слѣдующій:

Знаніе явленій предполагаетъ наблюденіе ихъ, а наблюденіе предполагаетъ воспріятіе. Воспринимать — значитъ слышать, видѣть, осязать и т. д., наприм. я воспринимаю ощущенія, иными словами, воспринимать и ощущать — одно и то же. Но мною ощущаются не вещи, какъ онѣ суть внѣ меня, а мои собственныя внутреннія состоянія: это — одинъ изъ первыхъ и главнѣйшихъ тезисовъ эмпирической психологіи. Если такъ, ощущеніе мнѣ даетъ только меня самого; ощущая, я не выхожу изъ своего внутренняго міра.

Мои ощущенія во взаимныхъ отношеніяхъ между собою представляютъ нѣкоторыя постоянства совмѣстности и послѣдовательности. Мы замѣчаемъ эти постоянства: въ этомъ состоитъ индуктивное знаніе явленій; всякое индуктивное обобщеніе утверждаетъ постоянство во внѣшнихъ отношеніяхъ между явленіями. А явленіе есть ощущеніе; слѣдовательно, законы явленій суть законы ощущеній. Индуктивно мы знаемъ только законы ощущеній и ничего болѣе.

Говоря иначе, индуктивное обобщеніе не содержитъ и по своей несомнѣнной природѣ не можетъ содержатъ ничего, что не было бы дано въ воспріятіи. Оно лишь представляетъ въ общей формѣ то, что въ отдѣльныхъ явленіяхъ дано въ единичной формѣ. Различіе чувственнаго воспріятія и индуктивнаго знанія только въ формѣ, но никоимъ образомъ не въ содержаніи.

Изъ этого вытекаетъ первое слѣдствіе, что индуктивная философія должна отвергнуть бытіе внѣшняго матеріальнаго міра, независимаго отъ нашихъ ощущеній, потому что на какомъ основаніи можно было бы утверждать его? На томъ ли, что наши воспріятія должны имѣть какую-нибудь причину? Но что такое законъ причинности для эмпирической философіи? — Очевидно, такой же индуктивный законъ, какъ и всякій другой. Онъ, какъ и всѣ другіе, долженъ относиться къ однимъ ощущеніямъ. Причинность для эмпирика — это просто закономѣрность во всемъ, что имѣетъ мѣсто въ мірѣ явленій. Есть ли причинная связь законъ для вещей самихъ въ себѣ? Утверждать это, опираясь на опытъ, въ который вещи въ себѣ никогда не попадаютъ, было бы безсмысліемъ. Существуютъ ли наконецъ эти вещи въ? Ограничиваясь однимъ опытомъ, признать и это-было бы не менѣе странно. Не только утверждать бытіе вещей въ себѣ, но даже предполагать его какъ нѣчто вѣроятное, нѣтъ возможности, если справедливо, что опытъ есть единственный судья вещей существующихъ, что онѣ существуютъ, и не существующихъ, что онѣ не существуютъ.

Итакъ, матеріальнаго міра нѣтъ.

Существуютъ ли, по крайней мѣрѣ, подобныя намъ чувствующія существа? И на этотъ вопросъ отвѣтъ долженъ быть необходимо отрицательный. Что такое отличныя отъ насъ сознающія существа?

Внѣшнія причины нашихъ воспріятій — ихъ жизни и дѣятельности; еслибы мы не воспринимали ихъ дѣйствій, мы не имѣли бы никакихъ поводовъ вѣрить въ ихъ бытіе. Утверждая его, мы отъ слѣдствія заключаемъ къ причинѣ; но имѣемъ ли мы на то право въ данномъ случаѣ? Для эмпирическаго ученія причинность есть субъективный законъ воспріятій и лишь какъ таковой можетъ входить въ доказательство индуктивнаго мышленія, а не объективный законъ сознающихъ центровъ въ ихъ взаимныхъ отношеніяхъ. Эти центры не содержатся и не обнимаются никакимъ высшимъ сознаніемъ, которое было бы намъ доступно непосредственно, слѣдовательно они никакъ не воспріятія. Изъ этихъ соображеній получается второй выводъ послѣдовательнаго эмпиризма: внѣ насъ нѣтъ духа, какъ нѣтъ матеріи, существуютъ одни ощущенія.

Но, даже не выходя изъ предѣловъ этого единоличнаго міра внутреннихъ грезъ, можно ли въ немъ путемъ индукціи отыскать законы, которые обладали бы дѣйствительною общностью, т. е. которые были бы законами въ подлинномъ смыслѣ этого слова и давали бы дѣйствительное знаніе хотя бы насъ самихъ?

Индуктивный законъ всегда есть возведеніе въ общее правило того, что наблюдалось въ формѣ нѣсколькихъ частныхъ случаевъ. Итакъ, во всякомъ индуктивномъ обобщеніи непремѣнно заключается логическій скачокъ отъ прошлыхъ случаевъ во всѣмъ будущимъ, что было съ неподражаемою ясностью указано еще Юмомъ. Поэтому самое большее, на что можетъ претендовать индуктивный законъ, это — весьма значительная вѣроятность повторенія утверждаемой въ законѣ связи явленій для каждаго случая, взятаго въ отдѣльности. Но онъ не имѣетъ совсѣмъ никакой вѣроятности, какъ не допускающее исключеній правило для безконечнаго ряда всѣхъ случаевъ въ безграничномъ пространствѣ и безконечномъ времени. А между тѣмъ только подъ этимъ послѣднимъ условіемъ онъ обладалъ бы дѣйствительною общностью. Слѣдовательно для индуктивной философіи нѣтъ общихъ законовъ явленій въ строгомъ значеніи слова.

Что же получили мы? Индуктивная философія, взятая въ своей истинной сущности, отрицаетъ матеріб; итакъ, она есть безусловный идеализмъ. Она отрицаетъ объективный духовный міръ, — она есть торетическій эгоизмъ; она отрицаетъ общее познаніе даже феноменальнаго міра, — она есть скептицизмъ. Если соединить всѣ три особенности вмѣстѣ, — она имѣетъ самыя неоспоримыя права назваться абсолютнымъ нигилизмомъ.

Выводъ покажется страннымъ, — я знаю это, — и все-таки очень трудно противъ него спорить. Мы сдѣлали его не на основаніи случайныхъ эксцентрическихъ мнѣній слишкомъ ревностныхъ представителей школы: онъ вытекаетъ изъ самаго существа основоположеній эмпиризма; онъ есть простое и ясное примѣненіе двухъ не менѣе простыхъ и очевидныхъ правилъ логики:

1) частныя наблюденія и общій выводъ въ индуктивномъ процессѣ различаются только по количеству, а не по содержанію;

2) объемъ утверждаемаго во всѣхъ формулахъ частныхъ наблюденій даннаго факта, взятыхъ вмѣстѣ, менѣе, нежели объемъ утверждаемаго въ индуктивномъ заключеніи о немъ.

Что результатъ, къ которому мы пришли, не есть только выраженіе взглядовъ нѣкоторыхъ слишкомъ увлекающихся сторонниковъ эмпирической доктрины, это лучше всего доказывается тѣмъ, что ни одинъ изъ нихъ ни за что не согласится признать его, что они всегда уклонялись отъ него и останавливались въ то самое время, когда онъ, повидимому, былъ неизбѣженъ. Такая осторожность, конечно, есть несомнѣнный знавъ ихъ серьезности и здравомыслія, но не менѣе того и слабости ихъ философскихъ построеній. Плоха философія, спасеніе которой въ непослѣдовательности; безсильно міросозерцаніе, котораго единственная опора въ невѣрности собственнымъ началамъ!

И все-таки, лишь благодаря своей непослѣдовательности, позитивизмъ можетъ быть названъ популярною системой философіи въ наше время. Не нужно большой проницательности, чтобы понять, что философія, обращающая всю дѣйствительную жизнь въ безплодную сумятицу субъективныхъ призраковъ, невозможна, что позитивизмъ убилъ бы самъ себя, еслибъ открыто высказалъ все, что съ необходимостью заключается въ его основныхъ положеніяхъ, еслибъ онъ сталъ тѣмъ, чѣмъ быть хочетъ, т. е. сознательнымъ и откровеннымъ эмпиризмомъ.

Тайна успѣха позитивной доктрины — въ ея неполнотѣ, въ ея недосказанности, въ невольной подтасовкѣ отвергаемыхъ ею метафизическихъ началъ тамъ, гдѣ безъ нихъ нельзя обойтись. Позитивисты не рѣшаются быть скептиками, а читающая публика мало задается вопросомъ, правы ли они въ своихъ колебаніяхъ. Если ихъ и упрекаютъ въ чемъ, то прямо въ противоположномъ недостаткѣ, въ излишествѣ скептицизма, въ неумѣренности отрицанія, тогда какъ въ этомъ отрицаніи — весь смыслъ, вся суть ихъ философіи. Выкинуть его — и отъ ихъ школы ничего не останется.

Позитивное ученіе можетъ сохранять физіономію реальнаго, твердаго, положительнаго міросозерцанія до тѣхъ поръ, пока внутренняя безсвязность и случайность его содержанія не станетъ явною для всѣхъ. Разъ совершится это, обаяніе позитивизма исчезнетъ навсегда. Его мѣсто займетъ или безповоротный скептицизмъ, или догматизмъ уже сознательный и смѣлый. Повторяемъ: непослѣдовательность была залогомъ успѣха позитивной философіи, но она же есть залогъ временности этого успѣха.

Если результатъ, къ которому мы пришли, вѣренъ, если эмпирическая философія равняется самому неограниченному отрицанію, если дѣйствительность въ ея рукахъ обращается въ пустую безсодержательную фикцію, — со всею роковою и непобѣдимою силой поднимается вопросъ: какъ же возможно дѣйствительное знаніе?

На него мыслимы только два отвѣта, какъ читатель могъ видѣть изъ предъидущей статьи. Первый изъ нихъ есть признаніе раціональной метафизики, — признаніе того, что существуетъ система истинъ неопытныхъ, т. е. индукціи основанныхъ, имѣющихъ объективное, научное достоинство, т. е. существуетъ или по крайней мѣрѣ должна существовать метафизика, какъ знаніе подлинное и не подлежащее сомнѣнію, — знаніе, выражающее дѣйствительную природу вещей и дающее доказательство дѣйствительности опыта.

Но есть еще другой отвѣтъ и на немъ мы теперь должны внимательно остановиться; онъ указываетъ единственно возможное средство утверждать дѣйствительность знанія, не прибѣгая къ помощи раціональной метафизики. Онъ имѣетъ то общее съ эмпиризмомъ, что отрицаетъ всякія онтологическія теоріи, построенныя отвлеченнымъ разумомъ, но онъ глубоко отличается отъ него, распространяя область нашихъ убѣжденій далеко за предѣлы феноменальнаго міра. Мы сначала изложимъ общій смыслъ этого отвѣта.

Правы скептики, когда утверждаютъ, что метафизика, какъ наука, невозможна, что всѣ усилія построить ее жалки по своей безъуспѣшности. Но справедливо и то, что опытъ, предоставленный самому себѣ, ничего и не даетъ, кромѣ себя, т. е. кромѣ явленій нашего сознанія. Остается одинъ выходъ, чтобы спасти объективную достовѣрность познаній, и этотъ выходъ есть вѣра. Дѣйствительность нашему опыту даетъ она. Мы не имѣемъ никакихъ логическихъ доказательствъ существованія матеріальной природы, существованія объективнаго духовнаго міра, неизмѣнности наблюдаемыхъ законовъ явленій; но мы вѣримъ въ эти истины и тѣмъ должны удовлетвориться. Пускай досужіе умы изобрѣтаютъ и проповѣдуютъ свои сомнѣнія: они сами себя опровергаютъ тѣмъ, что не въ силахъ придать серьезнаго значенія своимъ выводамъ, и вѣрятъ по-прежнему, когда перестаютъ разсуждать. Гдѣ кончаются эмпирическія обобщенія, тамъ начинается область вѣрованій, и они должны служить намъ свѣточемъ въ образованіи прочнаго міросозерцанія.

На поставленный нами вопросъ существуютъ только эти два простые по содержанію отвѣта. Къ одному изъ нихъ непремѣнно присоединяется и отъ него исходитъ каждое онтологическое ученіе. Всякая метафизика есть или онтологія или онтологія вѣры, или раціонализмъ, или мистицизмъ.

Послѣднее опредѣленіе философіи вѣры, какъ мистицизма, я считаю вполнѣ соотвѣтствующимъ ея сущности, несмотря на огромное разнообразіе формъ, въ которыхъ она проявляется, и несмотря на то, что многія изъ этихъ формъ готовы считать себя за все, что угодно, только не за мистицизмъ. Въ самомъ дѣлѣ бываетъ мистицизмъ сознательный и прямой, бываетъ мистицизмъ скрытый и какъ бы не помнящій своего происхожденія; но ни тотъ, ни другой видъ его ничѣмъ существеннымъ между собою не различаются: оба одинаково ссылаются на непобѣдимую очевидность непосредственнаго убѣжденія, какъ на достаточное оправданіе своихъ началъ.

Мы видѣли, что нынѣ господствующее позитивное міросозерцаніе далеко не есть эмпиризмъ въ его чистой и послѣдовательной формѣ. Изъ этого необходимо заключить, что въ немъ, рядомъ съ элементомъ эмпирическимъ, присутствуетъ элементъ онтологическій, что въ его предположеніяхъ заложена какая-то метафизика, хотя но возможности тщательно спрятанная. Какая же метафизика преобладаетъ въ наше время? Есть ли это метафизика разума или метафизика вѣры?

Что не метафизикѣ, раціонально построенной, принадлежитъ въ настоящее время господство, это слишкомъ очевидно. Ея никогда- еще не отрицали такъ рѣшительно и такъ безповоротно. Между тѣмъ всякая теорія, чтобы быть умозрительною, должна облекаться въ умозрительныя формы, т. е. должна существовать какъ сознательно умозрительная теорія. Что не таковъ позитивизмъ, это не требуетъ доказательствъ. Слѣдовательно, остается одинъ возможный выводъ: въ позитивизмѣ существуютъ нѣкоторыя предположенія, обусловленныя началомъ вѣры, можетъ-быть невысказанныя и скрытыя, но не менѣе того дѣйствительныя и важныя для общаго характера школы.

Какія же это предположенія? Какой изъ видовъ философіи вѣры наиболѣе сроденъ позитивной доктринѣ? Въ прошлой статьѣ мнѣ уже приходилось говорить о той очевидной склонности, которую обнаруживаетъ позитивная школа, къ ученіямъ матеріализма. Если этого нельзя утверждать о всѣхъ представителяхъ позитивизма (напримѣръ, Милль, очевидно, менѣе другихъ раздѣляетъ эту наклонность), то съ полнымъ правомъ можно сказать о большинствѣ. Что же, возможно ли матеріализмъ признать за одинъ изъ многихъ видовъ философіи вѣры?

Этотъ вопросъ необходимо рѣшить прежде, чѣмъ перейдемъ къ разсмотрѣнію началъ всякой философіи вѣры безъ различія отдѣльныхъ направленій ея; иначе матеріалистическія предположенія будутъ постоянно мѣшать намъ и загораживать путь къ истинному пониманію нашей задачи, потому что именно матеріализмъ, высказанный или невысказанный, сознательный или безсознательный, откровенный или еще чаще скрывающійся за чуждыми ему представленіями, есть наиболѣе популярная форма метафизики въ наше время. Я постараюсь показать, что матеріализмъ есть одно изъ своеобразнѣйшихъ выраженій философіи вѣры, притомъ выраженіе чрезвычайно богатое неизцѣлимыми внутренними противорѣчіями.

I.

Матеріализмъ, не есть система умозрительная; онъ въ послѣднихъ своихъ основаніяхъ ссылается «а непосредственное убѣжденіе или на очевидность чувства; иными словами, его подлинный принципъ есть вѣра, хотя принципъ не всегда высказанный, — вотъ что должны мы доказать.

Снова можно опасаться, что и это положеніе покажется парадоксальнымъ. Матеріализмъ и вѣра въ глазахъ большинства вещи несовмѣстимыя. Онъ такъ враждебенъ во всякимъ проявленіямъ религіозныхъ началъ, онъ такъ далекъ отъ мистическаго тумана, и вдругъ его ставить на одну доску съ зауряднымъ мистицизмомъ! Такъ возразятъ многіе, и если имѣть въ виду несомнѣнныя различія философіи непосредственнаго откровенія, обыкновенно такъ называемой, отъ ученій матеріализма, — такому возраженію нельзя отказать въ правдоподобіи, и тѣмъ не менѣе я надѣюсь оправдать мой выводъ; я желалъ бы только, чтобы читатель не забывалъ результатовъ, къ которымъ привело насъ предшествующее изслѣдованіе:

1. Матеріализмъ никоимъ образомъ не есть продуктъ обобщеній индуктивнаго знанія; онъ есть ученіе метафизическое.

2. Всякая метафизика представляетъ произведеніе или разума, или вѣры, — она или умозрительна, или опирается на чувство.

Слѣдовательно весь вопросъ заключается въ томъ, можно ли матеріализмъ отнести въ числу теорій, построенныхъ путемъ чисто-спекулятивнымъ. Если нѣтъ, его принадлежность къ области вѣрованій не подлежитъ спору, потому что не существуетъ другихъ источниковъ человѣческаго познанія, кромѣ мышленія и чувства.

Разсматривая этотъ вопросъ, противники нашего мнѣнія прежде всего должны встрѣтиться съ слѣдующимъ затрудненіемъ, вытекающимъ изъ историческаго развитія идей матеріализма.. Отъ Левкиппа и Демокрита до Молешотта и Бюхнера включительно ни одинъ матеріалистъ не пытался доказать основного положенія матеріалистической философіи, а именно существованія матеріи. Напротивъ всѣ они смотрѣли на него какъ на очевидную аксіому и ссылались на свидѣтельство чувствъ. Только изъ этого отвращенія къ онтологическимъ обоснованіямъ своей доктрины объясняется незаконная связь матеріализма съ эмпиризмомъ; лишь изъ него дѣлается понятною вражда матеріалистовъ ко всякой метафизикѣ вообще, хотя ихъ собственное міросозерцаніе болѣе чѣмъ какое-нибудь другое имѣетъ метафизическій обликъ.

Итакъ, по крайней мѣрѣ въ своей исторіи, матеріализмъ является ученіемъ, основаннымъ на вѣрѣ въ объективность чувственныхъ воспріятій, на вѣрѣ въ то, что въ основѣ ощущеній левитъ внѣшній субстратъ, обладающій нѣкоторыми опредѣленными аттрибутами, и что ему одному принадлежитъ истинная дѣйствительность. Въ томъ, что матеріализмъ не есть логически построенная система понятій, въ томъ, что онъ слишкомъ много предполагаетъ, слишкомъ мало доказывая, въ томъ, наконецъ, что онъ какъ бы исключаетъ себя изъ области философской критики, правила которой считаетъ для себя необязательными, — заключается его главный порокъ, но и главное препятствіе при его анализѣ, въ этомъ его сила надъ умами, но въ этомъ ее его и внутренняя слабость.

Но можетъ-быть нелогичность построенія отдѣльныхъ системъ матеріализма есть личный недостатокъ ихъ творцовъ? Можетъ-быть Левкиппъ, Демокритъ, Эпикуръ, Лукрецій Баръ, Гассенди, Гоббесъ, Ламеттри, Гольбахъ, Фохтъ, Молешоттъ, Бюхнеръ, Бцольбе просто не имѣли достаточно сильныхъ философскихъ способностей, чтобы представить свои воззрѣнія иначе? Но такое предположеніе было бы только странно: въ числѣ названныхъ, безъ сомнѣнія, находятся мыслители замѣчательнаго остроумія и глубокомыслія и подозрѣвать ихъ въ безсиліи ума нѣтъ ровно никакихъ основаній. Конечно, всего скорѣе приходится думать, что здѣсь вина не людей, а философіи, которую они защищали.

Какъ бы то ни было, фактъ на-лицо: до сихъ поръ матеріализмъ не былъ умозрительнымъ ученіемъ. Можетъ ли онъ быть имъ? Но прежде, чѣмъ приступимъ къ рѣшенію этого вопроса, нужно отвѣтить на другой: что мы называемъ матеріализмомъ? Какимъ идеямъ принадлежитъ это имя?

Изъ буквальнаго смысла слова ясно, что матеріализмъ есть міросозерцаніе, приписывающее истинное бытіе одной матеріи. Но однако самое это понятіе матеріи есть одно изъ наиболѣе шаткихъ въ философіи. Реальность матеріи утверждается въ доктринахъ самыхъ противоположныхъ и часто не имѣющихъ ничего общаго съ матеріализмомъ, а отъ этого зависитъ крайнее разнообразіе въ опредѣленіяхъ ея природы. Что общаго между матеріей Декарта и матеріей Лейбница, или между матеріей Платона и матеріей Лукреція Кара? А между тѣмъ каждый изъ нихъ признавалъ по-своему ея бытіе. Еслибы кто-нибудь стремился понять матеріальный міръ подобно Лейбницу, какъ систему живыхъ монадъ, и сводилъ бы къ нимъ все существующее, онъ не бѣлъ бы еще матеріалистомъ и никто не назвалъ бы его такъ. Слѣдовательно простое признаніе матеріи какой бы то ни было еще не составляетъ матеріализма; матеріализмъ есть нѣкоторое особое пониманіе матеріальнаго бытія. Какое же?

Я думаю, что наиболѣе соотвѣтствующая формула матеріализма есть слѣдующая: въ основѣ міровой жизни и ея явленій во всемъ ихъ безконечномъ многообразіи лежитъ протяженная, непроницаемая, движущаяся по чисто механическимъ законамъ субстанція. Я долженъ напомнить, что говорю здѣсь не о научныхъ теоріяхъ вещества и не объ идеалистическихъ его опредѣленіяхъ, которыхъ можно указать много особенно въ настоящее время и въ которыхъ то утверждается, что матерія есть явленіе абсолютно-неизвѣстной силы, то — что она есть движеніе, то — что она есть совокупность безтѣлесныхъ центровъ силъ и т. д.

Я стараюсь указать лишь такое опредѣленіе матеріи, которое выражало бы сущность матеріалистической философіи въ ея отличіи отъ другихъ направленій. Матерія есть протяженно-непроницаемая и механически-движущаяся субстанція — вотъ, по моему взгляду, наилучшее выраженіе основного тезиса матеріалистическаго міросозерцанія. При этомъ нужно прибавить, что для строгаго матеріализма ея природа этимъ совершенно исчерпывается. Матерія есть только то. Ея главные аттрибуты: непроницаемость, протяженность, движеніе — абсолютно раскрываютъ ея истинную сущность. Эти аттрибуты объективно принадлежатъ веществу, — въ этомъ различіе матеріализма отъ идеалистическаго скептицизма. Эти аттрибуты одни только ему и принадлежатъ; въ немъ нѣтъ никакого внутренняго, самостоятельно-дѣйствующаго, разумнаго, духовнаго начала, — этимъ матеріализмъ отличается отъ гилозоизма (ученіе о внутренно-живомъ веществѣ) древнихъ и новыхъ временъ. Такое воззрѣніе на міръ въ дальнѣйшемъ нашемъ изложеніи мы будемъ называть механическимъ. Итакъ, матеріализмъ есть механическое міросозерцаніе.

Въ этомъ пунктѣ могутъ сдѣлать нѣкоторыя возраженія. Могутъ указать, что ни древніе атомисты, ни въ новое время Гоббесъ не дѣлали ударенія на непроницаемости, какъ первоначальномъ свойствѣ вещества, и ограничивали понятіе тѣлесности опредѣленіями фигуры, величины и положенія. Съ другой стороны могутъ привести нѣкоторыхъ философовъ, именуемыхъ матеріалистами (наприм. Дидро), которые утверждали, что въ каждомъ атомѣ, рядомъ съ чисто-механическими свойствами и параллельно съ ними, существуютъ еще зачатки психической жизни. На такія возраженія нужно замѣтить, во-первыхъ, что геометрическое пониманіе вещества у древнихъ атомистовъ и у нѣкоторыхъ новыхъ мыслителей никогда не было доведено до конца въ виду непобѣдимыхъ затрудненій, съ нимъ соединенныхъ, и что идея о силѣ сопротивленія хотя и не высказывалась, но непремѣнно подразумѣвалась въ представленіи о толчкѣ) во-вторыхъ, что Дидро и мыслители ему подобные точно также выражаютъ свою теорію въ очень общемъ и несовершенномъ видѣ и что развитая во всей послѣдовательности, которая въ ней заключается, она должна обратиться въ дуализмъ, распространенный на всю природу, подобный которому видимъ въ системѣ Спинозы, слѣдовательно явиться отрицаніемъ матеріализма. Впрочемъ объ этомъ намъ еще придется говорить послѣ.

Теперь же считаю необходимымъ поставить на видъ, что я пишу не историческое изслѣдованіе, а разсматриваю различные типы умозрѣнія въ ихъ идеальныхъ формахъ, т. е. отвлеченно отъ историческихъ явленій, въ которыя эти типы воплощались. Я даю опредѣленія, которыя, по моему мнѣнію, соотвѣтствуютъ чистотѣ типовъ, и при анализѣ ихъ стараюсь не выходить изъ предѣловъ мною данной характеристики. Поэтому если кто-нибудь не вполнѣ согласенъ съ точностью избранныхъ мною названій, это не помѣшаетъ ему слѣдить за критическою оцѣнкой самыхъ типовъ, которые я обозначаю этими названіями.

Итакъ, можетъ ли матеріализмъ, понятый сообразно нашему опредѣленію, получить форму внутренно обоснованной и строго развитой умозрительной теоріи? Чтобы рѣшить это, необходимъ внимательный разборъ основоположеній матеріализма. Кромѣ того ясно, что если дѣло идетъ о понятіяхъ метафизическихъ и объ ихъ отвлеченной возможности, критика должна избрать путь діалектическій, т. е. произнести свое сужденіе, опираясь на ихъ всесторонній логическій анализъ. Умозрительная система, очевидно, требуетъ и умозрительной критики.

Въ дальнѣйшемъ ходѣ нашего изслѣдованія прежде всего нужно помнить, что мы разсматриваемъ матеріализмъ исключительно только съ философской точки зрѣнія, какъ метафизическую теорію, иначе наше отношеніе къ нему можетъ показаться слишкомъ отрицательнымъ и потому несправедливымъ. На самомъ дѣлѣ мы нисколько не имѣемъ намѣренія отрицать весьма важныхъ заслугъ матеріализма въ научной сферѣ, говоря опредѣленнѣе — въ области наукъ физическихъ. Въ исторіи послѣднихъ матеріализмъ имѣлъ двоякое значеніе: онъ сосредоточилъ вниманіе мыслящихъ людей на внѣшней природѣ, такъ какъ ей одной приписывалъ дѣйствительность; употребляемый въ качествѣ гипотезы, онъ по самому характеру своихъ идей содѣйствовалъ введенію математической точности въ изученіе ея явленій. Правда, указанная польза прямо касается только естествовѣдѣнія, тѣмъ не менѣе она все-таки заставляетъ дать матеріализму почетное мѣсто среди другихъ явленій умственной жизни. Однако его полезность, какъ физической гипотезы, очень мало возвышаетъ его безотносительную философскую цѣну, и мы будемъ говорить только, о ней, такъ какъ вообще я думаю, что одинъ изъ главныхъ источниковъ нерѣшительности и неполноты въ обыкновенныхъ критикахъ матеріализма заключается въ безразличномъ смѣшеніи его умозрительнаго и научнаго значенія, которыя на самомъ дѣлѣ имѣютъ очень немного общаго между собою. Кто желаетъ познакомиться съ его значеніемъ для отдѣльныхъ наукъ, тому можно рекомендовать превосходное и замѣчательно безпристрастное сочиненіе Ланге: „Исторія матеріализма“.

Прежде чѣмъ перейти къ нашему анализу, мы остановимся на первыхъ и основныхъ понятіяхъ всякой метафизики и постараемся представить ихъ въ возможно простой и популярной, хотя по необходимости въ общей и отвлеченной формѣ:

Задача метафизики — въ познаніи дѣйствительно существующаго. Но что существуетъ и что можетъ существовать дѣйствительно? Чему мы приписываемъ дѣйствительность съ настоящихъ правомъ? — Тому, что въ себѣ носитъ начало своего бытія, ибо въ противномъ случаѣ никакой дѣйствительности не существовало бы и не могло бы существовать. Дѣйствительно сущее, чтобы быть таковымъ, должно въ себѣ содержать возможность, силу, мощь своего бытія, потому что иначе оно немыслимо. Итакъ, настоящая, подлинная дѣйствительность принадлежитъ только самобытному, только тому, что отъ себя и чрезъ себя существуетъ. Наоборотъ, то, что получаетъ существованіе въ чемъ-нибудь отъ себя отличномъ, въ другомъ, то и дѣйствительность имѣетъ условную. Оно существуетъ, потому что произведено: а оно не было бы произведено, еслибы не было производящей причины.

Такимъ образомъ получаются два основныя понятія всякой метафизики, неразрывно между собою связанныя: идея бытія самобытнаго или безусловнаго, т. е. самостоятельнаго, отъ себя существующаго, въ себѣ, и только въ себѣ, имѣющаго начало, — и идея бытія условнаго, относительнаго, т. е. зависимаго и произведеннаго.

Очевидно, что собственную дѣйствительность имѣетъ только самобытно-существующее. Все условное и существуетъ только условно, пока лишь существуетъ, утверждающее его въ бытіи; оно не имѣетъ дѣйствительности своей, а только извнѣ привнесенную. Это — выводы, вытекающіе изъ природы разсматриваемыхъ понятій съ аналитическою необходимостью. Изъ этого съ очевидностью слѣдуетъ, что дѣйствительность не можетъ принадлежать однимъ только условнымъ или относительнымъ вещамъ. Относительно то, что не имѣетъ собственной дѣйствительности. Сказать, что существованіе принадлежитъ только относительному — значитъ утверждать, что дѣйствительность принадлежитъ тому, что дѣйствительности не имѣетъ, и въ такомъ сужденіи заключается прямо вербальное противорѣчіе. И отъ этого противорѣчія не спасаетъ даже предположеніе ряда условныхъ существованій, теряющагося въ безконечности. Въ такомъ рядѣ каждое существованіе, взятое отдѣльно, найдетъ себѣ объясненіе въ цѣли причинъ и слѣдствій, въ предшествующихъ и сопровождающихъ обстоятельствахъ, но за то бытіе самаго безконечнаго ряда отъ этого не сдѣлается понятнѣе: оно все-таки будетъ висѣть въ пустотѣ, не находя ни въ чемъ точки опоры; оно останется воплощеннымъ противорѣчіемъ, дѣйствительностью не имѣющею дѣйствительности, слѣдовательно мыслію не мыслимою. Эта истина со всею отчетливостью была усвоена еще Аристотелемъ въ его метафизикѣ, но съ наибольшею очевидностью она раскрыта въ системѣ Спинозы. Продолженіе ряда причинъ въ безконечности ничему не помогаетъ; natura naturata (природа произведенная) требуетъ naturae naturantis (природы производящей). Относительное требуетъ самобытнаго, какъ своей внутренней основы, какъ своего единственнаго объясненія. Пусть цѣпь причинъ не имѣетъ начала и конца; самая эта цѣпь была бы нелѣпымъ, себя уничтожающимъ призракомъ, еслибы въ ней не проявлялась вѣчно живая дѣятельность внутренно-самобытнаго начала міра.

Самобытное на философскомъ языкѣ называется абсолютнымъ. Самый терминъ абсолютное происходитъ отъ латинскаго absolucre — разрѣшать, освобождать, заканчивать. Оно есть начало независимое отъ всего внѣшняго ему, — отъ всего, что не есть оно, — слѣдовательно оно безусловно-свободно; оно есть начало, завершенное въ себѣ, законченное, — слѣдовательно, оно содержитъ въ себѣ и отъ себя всю полноту своей дѣйствительности. Оно есть самое дѣйствительное изъ всего, что существуетъ.

Это послѣднее опредѣленіе также аналитически выводится изъ понятія объ абсолютномъ. Абсолютное есть то, что даетъ бытіе относительнымъ существамъ; что они имѣютъ какъ извнѣ данное, оно имѣетъ какъ свое. Если дѣйствительны условныя вещи, тѣмъ болѣе дѣйствительно ихъ начало; если міръ реаленъ относительно, его абсолютный принципъ реаленъ безусловно.

Итакъ, идея абсолютнаго есть первое понятіе всякой метафизики, являющееся вмѣстѣ съ самою ея задачею съ непобѣдимою неизбѣжностью. Оно представляетъ тотъ пунктъ, въ которомъ философія подаетъ руку религіи; въ то же время оно есть главный предметъ нападенія ея враговъ.

А между тѣмъ нѣтъ ни одной философской теоріи, въ которой идея абсолютнаго такъ или иначе не была бы утверждаема: это справедливо для догматиковъ всѣхъ оттѣнковъ и направленій, но это не менѣе вѣрно и для скептиковъ, хотя они рѣдко въ томъ сознаются. Въ самомъ дѣлѣ, какая главная мысль скептицизма? — Предположеніе, что явленія въ своей относительности не выражаютъ истины, которая скрывается за ними; другими словами — предположеніе, что такая истина дѣйствительно существуетъ за міромъ явленій. Отбросьте эту мысль — и для сомнѣнія въ достовѣрности нашихъ познаній не останется никакого содержанія. Вещь въ себѣ Канта, непознаваемое Герберта Спенсера и т. д. суть различныя формы представленія абсолютнаго.

Абсолютное, какъ послѣднее основаніе всякой жизни, есть безусловная реальность. Это убѣжденіе также раздѣляется всѣми направленіями метафизической философіи. Можно указать только одно изъ нихъ, повидимому представляющее исключеніе: я разумѣю нѣмецкую философію послѣ Канта, въ особенности философію Гегеля. Именно гегелизмъ, это наиболѣе оригинальное и наиболѣе характерное ученіе, выросшее на почвѣ Байтовой „критики чистаго разума“, утверждаетъ реальность и конкретное существованіе только отдѣльныхъ условныхъ вещей, только частныхъ образованій въ потокѣ мірового бытія. Абсолютная основа мірового процесса въ философіи Гегеля есть отвлеченное всеобщее въ его противоположности индивидуальному, есть мыслимая идея, а не реальность, — абстрактный законъ жизни, а не самая жизнь. И Гегель не былъ одинокъ въ такомъ способѣ пониманія. Онъ только прямо, ясно и безоглядочно сказалъ то, къ чему уже приблизились его знаменитые предшественники — Фихте и Шеллингъ.

Это ученіе можетъ поразить своею странностью человѣка, мало знакомаго съ нѣмецкою школою. Мысль есть абсолютное! Продуктъ отвлекающаго разсудка, впервые явившійся въ размышляющемъ сознаніи, есть источникъ всего существующаго! Не значитъ ли это строить вселенную на своей собственной головѣ, какъ язвительно замѣтилъ Шопенгауэръ? А между тѣмъ есть одно особенное предположеніе, отъ котораго исходилъ и Гегель, и мыслители ему сродные по духу, и которое доказываетъ, что ихъ ученіе не до такой степени странно, какъ это можетъ показаться сначала. Это предположеніе можно назвать универсализмомъ и оно сводится въ слѣдующему убѣжденію: не предметная реальность, какъ привыкли думать, есть реальность истинная; абсолютная дѣйствительность принадлежитъ бытію идеальному, какъ таковому, чистой мысли, которая не создается, а только сознается, отражается нашимъ разумомъ. Всеобщее, законъ въ своей отвлеченности безконечно реальнѣе своихъ частныхъ проявленій. Нельзя спорить, что въ этой теоріи замѣчаются многія несообразности и неясности, отъ нея неотдѣлимыя, тѣмъ не менѣе несомнѣнно, что Гегель не только не склоненъ отрицать внутреннюю актуальность абсолютнаго начала, но и внѣшнюю природу и исторію человѣчества съ безграничнымъ богатствомъ ими переживаемыхъ фазисовъ развитія обращаетъ во внѣшнее бытіе идеи, то-есть въ воплощенную аллегорію діалектически саморазвивающагося понятія. Мнимый противникъ дѣйствительности абсолютной основы перестаетъ быть имъ при ближайшемъ съ нимъ знакомствѣ.

Абсолютное само себя утверждаетъ въ бытіи; оно есть causa sui (причина самого себя), какъ говорилъ Спиноза; оно ничѣмъ извнѣ не опредѣляется, поэтому оно безконечно. Въ самомъ дѣлѣ, все конечное предполагаетъ, границу, предѣлъ, — предполагаетъ, потому что граница должна быть уже дана, чтобы конечное явилось конечнымъ. Но такимъ образомъ осуществленное ограниченіе есть условіе конечности, слѣдовательно ничто конечное не безусловно; самое понятіе конечнаго бытія уничтожаетъ возможность его безусловности. Это настолько очевидно, что въ философіи абсолютное и безконечное, относительное и конечное обыкновенно разсматриваются какъ вполнѣ тождественныя выраженія.

Я указалъ съ возможною простотой и ясностью основныя опредѣленія абсолютнаго, насколько они вытекаютъ изъ понятія о немъ. Я взялъ самыя общія опредѣленія, которыя признаются болѣе или менѣе единогласно самыми противоположными школами философіи, въ которомъ догматизмъ сходится съ скептицизмомъ и реализмъ съ идеализмомъ, ибо то, что устанавливаетъ различія между этими направленіями, заключается уже въ подробностяхъ раскрытія основныхъ понятій. Но я намѣренно остановился на самыхъ общихъ признакахъ, потому что они по своей отвлеченности представляютъ наилучшее мѣрило при оцѣнкѣ всякой умозрительной теоріи.

Предполагается ли въ матеріализмѣ какое-нибудь абсолютное начало? Отвѣтъ, повидимому, не представляетъ трудностей; матеріализмъ утверждалъ нѣкоторый абсолютный принципъ вещей, и этотъ абсолютный принципъ есть безконечная матерія. Она есть первое по бытію, потому что все существующее естественно; она — основа всякой жизни, потому что все возникаетъ въ силу законовъ, ей присущихъ; она несомнѣнно реальна, потому что изъ нея состоитъ все реальное; наконецъ, она безгранична въ пространствѣ и времени, ибо не было момента, когда она не существовала, и не будетъ такого, нѣтъ такихъ отдаленныхъ пространствъ, въ которыхъ вещество совсѣмъ бы отсутствовало. Итакъ, матеріализмъ признаетъ нѣкоторое абсолютное бытіе, въ которомъ соединяются всѣ необходимыя опредѣленія абсолютнаго начала; можно подумать, что съ этой стороны матеріализмъ неуязвимъ. Но точно ли это такъ? Точно ли матеріалистическое пониманіе абсолютнаго не страдаетъ внутренними противорѣчіями?

Абсолютное есть безконечная матерія, или безконечная матерія безусловна по своей природѣ, — таковъ первый тезисъ матеріализма. Но что такое матерія? — Субстанція протяженно-непроницаемая и движущаяся. Какія еще болѣе частныя свойства матеріальнаго вытекаютъ изъ этихъ общихъ признаковъ? — Прежде всего изъ нихъ слѣдуетъ, что каждая тѣлесная вещь должна обладать формою или фигурою, другими словами — занимать мѣсто въ пространствѣ. Въ самомъ дѣлѣ, подъ этимъ только условіемъ она можетъ явиться какъ опредѣленная протяженность, какъ дѣйствительная непроницаемость, и лишь при немъ мыслимо движеніе. Движеніе есть перемѣна мѣста. А можно ли мѣнять мѣсто, если его не имѣешь? Но имѣть, занимать мѣсто значитъ находиться въ какомъ-нибудь опредѣленномъ пространствѣ и отсутствовать въ другомъ, слѣдовательно быть ограниченнымъ въ пространствѣ, т. е. имѣть опредѣленныя очертанія или форму. Далѣе, что такое непроницаемость? — Сила сопротивленія, недопускающая другое тѣло занимать мѣсто, занятое даннымъ тѣломъ. Говоря иначе, непроницаемость можетъ быть дѣйствительнымъ свойствомъ данной матеріальной вещи только въ томъ случаѣ, если подлѣ нея есть мѣсто ею незанятое, въ которомъ поэтому можетъ двигаться другое тѣло и вызвать въ ней актъ сопротивленія, то-есть тѣло должно быть ограниченнымъ, чтобы быть непроницаемымъ. Наконецъ, что означаетъ протяженность тѣлъ? — Ихъ существованіе въ пространствѣ и его трехъ измѣреніяхъ. Но эти три измѣренія могутъ принадлежать тѣлу не какъ длина вообще, ширина вообще, глубина вообще, — они должны явиться какою-нибудь длиною, какою-нибудь шириною, какою-нибудь глубиною, т. е. они должны получить опредѣленную величину. Итакъ, чтобы тѣло было протяженнымъ, оно должно быть ограниченнымъ.