ВЕ 1877 (ДО)

I

Наканунѣ праздника Преображенія, вечеромъ, отецъ Арсеній, красный и потный, сидѣлъ по конецъ стола, на которомъ кипѣлъ тщательно вычищенный самоваръ. Батюшка только-что пришелъ изъ бани и въ задумчивомъ молчаніи заплеталъ свои влажные волосы въ косы. Матушка, засучивши рукава, готовила чай. Сынокъ ихъ, двадцати-трехлѣтній богословъ, успѣвшій на каникулярной свободѣ отпустить себѣ порядочную бородку, сидѣлъ возлѣ окна и игралъ съ котенкомъ. Нѣсколько минутъ длилось молчаніе, которое, наконецъ, нарушилъ отецъ Арсеній.

— Кто что ни говори, — произнесъ онъ, затягивая на косѣ шнурокъ, — а владыка нашъ милостивъ, какъ посмотришь… Право… Надо сказать, очень даже многомилостивъ.

— А что? спросила матушка.

— Да какъ же!.. Развѣ я тебѣ не сказывалъ? Кажется, сказывалъ… Или не сказывалъ…

— Да что такое? О чемъ?

— А о дочери-то… тово… Какъ его? Ну, этого… умершаго каѳедральнаго-то, — знаешь? Вѣдь ихъ двѣ сиротки-то: старшая, Елена, и младшая, Маша; такъ вотъ о старшей-то…

— Нѣтъ, ничего не слыхала. А что?

— Великую милость оказалъ ей владыка, истинно великую: велѣлъ пріискивать…

— Вотъ что!

— Да, велѣлъ, велѣлъ. Дядя ея самъ сказывалъ… Въ городѣ вотъ это видѣлись… Прямо сказалъ: говоритъ, велѣно…

— Дай Богъ, дай Богъ! Она такая славная, кроткая, — проговорила матушка, пододвигая супругу чашку чаю… — Петруша, бери чашку; будетъ тебѣ съ дрянью-то возиться: не маленькій… Право, это очень хорошо… при ея сиротствѣ…

— При сиротствѣ… А ты думаешь — мало сиротъ-то… въ пригоршни слезы собираютъ? Не всякой-то вѣдь… А ужъ это именно владыка щедроты свои явилъ.

Произошла пауза, во время которой слышалось только, какъ члены благодатной семьи откусывали сахаръ, дули на горячій чай и звучно и смачно прихлебывали изъ своихъ блюдечекъ.

— Оно, положимъ, — началъ опять отецъ Арсеній: — онъ быль каѳедральный протоіерей и человѣкъ близкій къ преосвященному. Да вѣдь мало ли что… Былъ, да сплылъ, и теперь ужъ другой приблизился… съ своими родственниками. Это разъ. А потомъ: какой тамъ ни каѳедральный, а ныньче ужъ это и владыкамъ не велятъ, чтобы тамъ… мѣсто сдавать. А владыка, по своей милости, все это обошелъ, только чтобы сироту призрѣть. Мало того — сироту: двухъ съ-разу облагодетельствовалъ. Дядю-то ея онъ, вѣдь, переводитъ въ другое, превосходнѣйшее село, а ей на его мѣсто пріискивать соблаговолилъ. Вотъ вѣдь какъ! И тому, и другому хорошо. А поди-ка у другого архіерея!.. Есть такіе, что и братъ родной не подходи… А нашъ вотъ снисходить… Дай Богъ ему, право… Многомилостивъ и щедръ.

Снова наступило молчаніе, и снова раздались прикусыванья и прихлебыванья и причмокиванья.

— Ну, какъ же теперь они? Кого? — начала матушка, утирая со лба потъ.

— То-то вотъ они теперь безпокоятся насчетъ этого, отвѣтилъ батюшка. — Дядя-то совсѣмъ не знаетъ, куда и какъ обратиться. Просилъ все меня вступиться въ это, — убѣдительнѣйше просилъ. Въ нашей окрестности, говоритъ, жениховъ совсѣмъ что-то не видать; а подальше куда, говоритъ, не знаю… да и некогда, говоритъ. Притомъ же, говоритъ, и не ловко самому лѣзть съ невѣстой въ женихамъ; кабы, говоритъ, невѣсту нужно было найти, — другое дѣло: тогда бы, говоритъ, смѣло поѣхалъ, хоть по всей епархіи. Я, говорить, когда сватался, такъ уѣздовъ пять съ своимъ отцомъ объѣхалъ, — все выбиралъ, говоритъ, а тутъ, говоритъ, нельзя этакъ… Такъ вотъ онъ меня и просилъ: пожалуйста, говоритъ. У васъ, говоритъ, тамъ кажется, есть по сосѣдству… Намъ ужъ, говоритъ, не до студента, а такъ — чтобы былъ мало-мальски… Поскорѣе, говоритъ, хочется развязать руки, да на новоселье… Я пообѣщалъ, даже далъ слово: непремѣнно, я говорю, постараюсь. Да и нельзя не постараться: человѣкъ хорошій, еще съ семинаріи знакомы; притомъ же, мы, можно сказать, одолжены имъ. Вѣдь онъ-то къ намъ рѣдко, а мы-то къ нему… ты сама знаешь.. ѣдешь въ городъ, къ кому на перепутья? Все къ нему. Каждый разъ и покой и привѣтъ достодолжный. Надо, надо какъ-нибудь постараться… устроить эту статью. На свадьбѣ ужъ, конечно, мы первые гости.

— Такъ-то такъ, — промолвила матушка: — только какъ же это ты сдѣлаешь-то?

— То-то вотъ… какъ бы это… я все думаю…

— Кого намѣтить-то, еще неизвѣстно. У Брилёвскаго священника сынъ еще учится. У дьячка тамошняго большой былъ малый, чуть ли не исключенъ ужъ: все что-то плохо о немъ говорили.

— Исключенъ, — вставилъ Петруша.

— Ну, вотъ, я такъ и думала. Сѣнокосовскаго попа сынъ по гражданской службѣ пошелъ… Вотъ развѣ въ Лаптевскому попу обратиться? Его Андрей-то еще въ прошломъ году все мѣста искалъ. Нашелъ ли, нѣтъ ли, — не знаю.

— Нѣтъ, — снова вставилъ Петруша, накрывши чашку и сильно потягиваясь. — Онъ весною былъ у насъ на квартирѣ и говорилъ, что никакъ, говоритъ, не добьюсь мѣста, — все отказываютъ: то вакантныхъ нѣтъ, а то по-достойнѣй люди находятся, — по крайней мѣрѣ, такъ говорили ему въ консисторіи.

— Ну, вотъ и отлично, — подхватилъ отецъ Арсеній, выходя изъ-за стола и осѣняя себя крестнымъ знаменіемъ: — вотъ ему и предложить бы, и поскорѣе бы это какъ-нибудь.

Онъ громко высморкался и молча прошелся по комнатѣ. Матушка стала убирать чашки.

— Вотъ что, мать, воскликнулъ, наконецъ, батюшка, — остановившись посреди комнаты. — Самому мнѣ ѣхать въ Лаптево не приходится, по нѣкоторымъ резонамъ. Съ отцомъ Андреемъ я почтя незнакомъ, да и некогда мнѣ туда ѣхать; а мы это дѣло препоручимъ вотъ Петрушѣ. Завтра праздникъ, дѣлать ему нечего, вотъ онъ и сходитъ. Я пойду къ заутренѣ, а онъ по-маленьку въ Лаптево. Петруша, сходишь?

— Да какъ же это, тятенька? Вѣдь далеко пѣшкомъ-то, — 16 верстъ! Если бы на лошади…

— Э, тамъ на лошади!.. Лошадь, пожалуй, еще самому мнѣ понадобится завтра. Чего стоитъ тебѣ добѣжать? Дѣло молодое… со скотиной домой придешь, а пожалуй еще и скотину не пригонятъ, а ужъ ты дома будешь. Право, сходи-ка: доброе дѣло сдѣлаешь. Еще неизвѣстно, что будетъ: можетъ быть всѣ эти люди и намъ пригодятся. Да и теперь все-таки честь тебѣ будетъ не малая; скажутъ: вотъ!.. даромъ, что молодой человѣкъ… къ тому же и яблочка тамъ поѣшь кстати: у нихъ садъ великолѣпный. И намъ съ матерью принесешь десяточекъ.

— Тяжело ли сходить? О чемъ толковать-то? — вставила матушка, вытирая ветошкой стаканъ. Сходить да и только. Я бы даже и сама, да только… Кто ихъ тамъ знаетъ… Досадно, что я съ попадьей-то незнакома. Знаю только, что Сидоровна, а видать ни разу не пришлось.

— Я пожалуй пойду, — согласился Петруша; только что же я буду тамъ дѣлать? Что говорить?

— Вота-а! — протянулъ батюшка: — маленькій что ли ты? Вѣдь ты слышалъ сейчасъ разговоръ? приспособительно къ этому и будешь говорить. Я бы, пожалуй, письмо написалъ, да къ чему письмо, когда ты идешь? Ты лучше всякаго письма. Прямо пришелъ, повидался, такъ и такъ, молъ… Тятенька, молъ, вѣрно узналъ, — стороной, молъ, — что мѣсто очищается, и просилъ передать вамъ… не угодно ли воспользоваться оказіей… А предлогъ тебѣ самый прямой: женихъ тебѣ знакомъ и на квартирѣ у тебя бывалъ; его и спроси прежде всего, какъ придешь въ ихній домъ. Они и всѣ-то, кажется, ничего… добрые какъ будто.

II.

Пять часовъ утра. Солнце не спѣша взбирается на высоту небосклона и пронизываетъ своими лучами застилающія его тонкія облака. Слабый прохладный вѣтерокъ слегка цѣпляется за верхушки деревъ и соломенныя крыши избъ. Звонятъ въ утрени.

И звонъ смиряющій

Всѣмъ въ душу просится,

Окрестъ сзывающій

Въ поляхъ разносится.

Отецъ Арсеній, совсѣмъ уже собравшійся въ церковь, разбудилъ Петрушу, спавшаго на сѣновалѣ, и вкратцѣ повторилъ ему вчерашнія соображенія и наставленія. Тѣ же наставленія пришлось выслушать Петрушѣ и отъ матери, которая, сверхъ того, посовѣтовала ему на дорогу надѣть парусинный пиджакъ, а сюртукъ завязать въ платокъ и нести подъ мишкой. Выпивши двѣ кружки холодной воды и вооружившись суковатой палкой, Петруша, въ качествѣ свата, побрелъ въ Лаптево. За селомъ ему то-и-дѣло встрѣчались группы прихожанъ, идущихъ и ѣдущихъ къ утрени. Всѣ они низко кланялись ему и адресовали ему привѣтствія.

— Здорово, Пётра! — произносили одни.

— Здравствуй, Арсеничъ! Далеча-ли поднялся? — произносили другіе. — А что же Богу молиться? Не хотца, видно? А? Ха-ха-ха…

Вотъ прошелъ Петруша «ельникъ и песокъ», и передъ нимъ за березками большой дороги обрисовалась квартира станового пристава. Поровнявшись съ нею, Петруша быль удивленъ неожиданною встрѣчею. Крупный молодой человѣкъ, съ непокрытой головой, съ взъерошенными волосами, быстро соскочилъ съ «станововскаго» крыльца и широкими, проворными шагами приблизился къ Петрушѣ.

Это былъ писарь станового, товарищъ нашего свата, годъ тому назадъ исключенный изъ семинаріи.

Вижу я въ котомкѣ книжку:

Такъ учиться ты идешь?

— выпалилъ онъ, указывая на узелокъ Петруши.

— Вовсе не учиться, — отозвался Петруша, остановившись и подавая недавнему коллегѣ руку.

— А куда же ты, ангелъ мой, стремишься?

— Чуть не жениться.

— Ну, полно! Да вѣдь ты еще… Нѣтъ, вправду?

Петруша, осторожно умолчавъ о подробностяхъ, въ урѣзанною видѣ наложилъ цѣль своего путешествія.

— Вотъ что! Ахъ, чортъ побери, вѣдь это и меня касается! — воскликнулъ писарь, сильно ероша себѣ волосы. Вѣдь я съ Андреемъ-то Андреевичемъ вмѣстѣ квартировалъ и многое на гитарѣ у него перенялъ. Славный малый, весельчакъ! Скажи ему, что если дѣло пойдетъ на ладъ, — я его непремѣнный шаферъ. Пустъ и лошадей не присылаетъ, — прилечу самостоятельно, а то пѣшкомъ привалю, только бы навѣрное знать, когда свадьба… Это, братецъ ты мой, любопытная штучка… Да что мы здѣсь на дорогѣ-то стоимъ? Зайдемъ ко мнѣ.

— Не могу… некогда… спѣшу.

— Да ну, зайдемъ, хоть на минутку! Вѣдь у насъ никого нѣтъ, и одинъ хозяйствую.

— Нѣтъ, ни за что… До свиданія.

— Хоть покурить…

— Не курю.

— Э, гороховый!.. Ну, я хоть провожу тебя маленько.

— Сдѣлай милость.

Писарь обхватилъ Петрушу за талію и оба пріятели двинулись по пыльной дорогѣ.

— Ну, какъ ты поживаешь? — спросилъ Петруша.

— Вообще здорово. Жизнь привольная, не то что въ семинаріи. Пишу по-маленьку, ѣзжу съ становымъ на тройкѣ производить дѣла. Эхъ, если бы ты зналъ, что это за парень нашъ становой!.. Прелесть! любота! Со мной все равно какъ съ братомъ. Недавно вотъ какой былъ случай… Поймали меня мужики ночью въ овинѣ… Ну, тамъ… я… Вообще чепуха… Сейчасъ меня, раба Божія, подъ руки. Подняли гвалтъ: «къ становому его, къ становому!» Волокутъ. Я примолкъ и не сопротивляюсь, радъ, что не бьютъ по крайней мѣрѣ… А могли, конечно, и избить: вѣдь дѣло было въ потьмахъ, и они не знаютъ, кого поймали… Ладно. Вломились, наконецъ, къ становому въ сѣни, орутъ: «Николай Николаичъ; негодника въ тебѣ привели; хорошенько его!» Становой вышелъ въ сѣни со свѣчей, глядь, а это я! Чортъ знаетъ что! Скандалъ, братецъ ты мой! Тутъ мужики выпустили меня изъ рукъ и смотрятъ на меня. Куда и храбрость ихъ дѣвалась: примолкли и жмутся въ стѣнѣ. Только одинъ смѣльчакъ нашелся: что же это такое, говорить, ваше благородіе? Вѣдь этакъ-то, говорить, все-таки нельзя… Становой спрашиваетъ: что такое? Мужики разсказали, въ чемъ дѣло. — Ладно, говоритъ становой: пошли вонъ, я съ нимъ расправлюсь. Мужики ушли, а онъ завелъ меня въ кабинетъ и чуть не лопнулъ со смѣху. Похохотали мы съ нимъ, — тѣмъ дѣло и кончилось. Душа-человѣкъ, — одно слово!.. А самъ-то какія штуки выдѣлываетъ! Жена у него чахоточная, злая, надоѣла ему страсть! Разъ онъ и говоритъ: ты бы говорить, душенька, поѣхала въ тетѣ (это верстъ за 50); тебѣ прокатиться полезно; тамъ, говоритъ, погостишь себѣ, а не хочешь — завтра же пріѣдешь. Та собралась, поѣхала. Только, какими-то судьбами, его Ѳеничка и возвратись ночью. Входить въ спальню, а тамъ… Господи, что тутъ было, что только было!! Я даже со двора сбѣжалъ. Вообще очень любопытно… Жизнь, братъ, столько представляетъ…

Въ это время ораторъ закурилъ папироску и — забылъ досказать, что именно представляетъ жизнь.

— А съ мужиками онъ чисто по военному, — снова началъ писарь, пустивъ тонкую струю дыма. — О прошлой пасхѣ пришли мужики похристосоваться съ нимъ. Народъ все чиновный, солидный; старосты съ медалями, десятскіе… Становой выходитъ къ нимъ. — «Христосъ воскресе, ваше благородіе!» А онъ — бацъ по рылу одного! бацъ другого! бацъ третьяго! Дуетъ ихъ, да приговариваетъ: «во-истину воскресе! во-истину воскресе!» А у одного старосты вотъ этакой клокъ изъ бороды вырвалъ… Мужики говорятъ: «За что же вы насъ, ваше благородіе, ради такихъ дней?»… — А вы, говоритъ, починили дорогу между Шушуеввой и Драчовкой? Если, говоритъ, вы у меня не почините ее завтра же, всѣхъ васъ, бездѣльниковъ, въ грязь втопчу!.. Пошли вонъ!« Тѣ поклонились, да и пошли… Такъ-то, братецъ ты мой!.. Однако довольно; ступай теперь одинъ. До свиданія. Кланяйся Андрею Андреевичу. Шаферъ, молъ, уже есть, — такъ и скажи. Пусть только поскорѣй концы съ концами сводитъ.

Около двѣнадцати часовъ, солнце сильно припекаетъ. Воздухъ не колыхнется. Петруша, смоленный потомъ и покрытый пылью, тяжело дыша, приближался въ Лаптеву. Усѣвшись подъ плетнемъ, онъ снялъ свой пиджакъ, досталъ изъ узелка сюртукъ, надѣлъ его и тщательно отерши съ лица носовымъ платкомъ потъ, разбитымъ шагомъ двинулся отыскивать жилище жениха. На заваленкѣ одной крестьянской избушки нѣсколько ребятишекъ склеивали змѣй.

— Гдѣ тутъ домъ священника? — обратился Петруша къ ребятишкамъ.

— Поповъ-то? — переспросило нѣсколько ребятишекъ въ одинъ голосъ.

— Да.

— А вонъ крайній-то, — гдѣ человѣкъ-то сидитъ на крыльцѣ. Это самъ попъ…

Черезъ нѣсколько минутъ Петруша добрался, наконецъ, до попа. Попъ сидѣлъ на лавкѣ въ одной рубахѣ, безъ шапки, и, склонивъ голову на бокъ, не то сонливо, не то задумчиво глядѣлъ въ пространство. Его голый, неуклюжій черепъ, короткій тупой носъ, какая-то волнистая нечесаная борода напомнили Петрушѣ бюстъ Сократа, виданный имъ въ квартирѣ учителя педагогики. Какъ будто лѣпитель укралъ въ Лаптевѣ этотъ православный типъ для языческаго философа. Въ одной рукѣ Сократъ держалъ берестовую табакерку; на колѣняхъ у него лежалъ коричневый платокъ, на поверхности котораго мѣстами проглядывалъ его первобытный зеленый фонъ.

— Здравствуйте, батюшка! — несмѣло проговорилъ Петруша, взойдя на первую ступеньку высокаго крыльца, и снялъ фуражку.

— Что тебѣ? — спросилъ отецъ Андрей, вскинувъ черные глаза на гостя, и заморгалъ такъ, какъ будто кто замахнулся на него палкой.

— Андрей Андреичъ дома?

— Нѣтъ, нѣту.

— Гдѣ же онъ?

— Ушелъ въ губернію. Тамъ ему есть дѣло… одно… важное… Нѣту, нѣту Андрея Андреича, нѣту! — скороговоркой проговорилъ отецъ Андрей, уже не глядя на пришельца и замѣтно стараясь поскорѣе отдѣлаться отъ него.

Въ это время изъ-за угла выскочила огромная черная собака и бросилась на Петрушу. Петруша прижался къ колонкѣ крыльца и избралъ свои усталыя ноги средствомъ въ оборонѣ. Отецъ Андрей, съ табакеркой въ одной рукѣ и съ платкомъ въ другой, вскочилъ съ лавки, и, неистово топоча ногами и размахивая руками, закричалъ:

— Фиделька, цыцъ! Прочь пошла! Вотъ я тебя, анаѳему!

Фиделька, сердито рыча, послушно юркнула подъ крыльцо.

Одно изъ оконъ въ домѣ отворилось, и изъ него выглянула женская голова. Петруша ухватился-было за фуражку, чтобы раскланяться, но голова тотчасъ скрылась, и окно захлопнулось.

— Да… ушелъ, ушелъ нашъ Андрей Андреичъ, ушелъ, — проговорилъ Сократъ, усѣвшись на свое мѣсто и испустивъ глубокій, протяжный вздохъ.

— А скоро онъ возвратится? — полюбопытствовалъ Петруша, взойдя на вторую ступень крыльца.

— Неизвѣстно, — отвѣтилъ Сократъ, медленно раскрывая табакерку.

— Можетъ быть, онъ мѣсто пошелъ искать? — допытывался гость.

— Можетъ быть, и мѣсто… неохотно проговорилъ батюшка, поднося щепоть табаку къ носу.

— Такъ я вотъ тоже насчетъ мѣста пришелъ… нарочито для этого…

При этихъ словахъ Петруши отецъ Андрей, неимовѣрно сморщившись, начинивалъ уже другую ноздрю и потому не могъ ничего сказать съ-разу, а только искоса взглянулъ на Петрушу прищуренными глазами.

— Какого мѣста? — спросилъ онъ, наконецъ, крякнувъ и стряхнувъ съ пальцевъ табачную пыль. Морщины, образовавшіяся на его физіономіи во время процесса нюханья, быстро исчезли и прищуренные глаза раскрылись во всю ширину.

— Мѣсто для Андрея Андреича, — пояснилъ Петруша: — въ одномъ селѣ открылось, и пріискиваютъ теперь жениха, — добавилъ онъ.

— Да ты кто? — рѣшился наконецъ спросить отецъ Андрей.

— Горшковскаго отца Арсенія сынъ, воспитанникъ семинаріи, въ богословскаго класса, — отрапортовалъ Петруша.

— А-а, вотъ что-о! — протянулъ отецъ Андрей: — знаю, знаю отца Арсенія. Да что же вы стоите? Пожалуйте сюда, пожалуйте! — торопливо проговорилъ онъ, пошлепывая по лавкѣ широкою ладонью.

Петруша, наконецъ, вознесся на высоту священнаго крыльца.

— Ну, здравствуйте! — произнесъ батюшка, протягивая гостю руку. Какъ васъ?.. что — Арсеньичъ, это я знаю, — а какъ ваше имя-то?

— Петръ, — отвѣтилъ гость, ставя палку въ уголъ.

— Петръ Арсеньичъ… хорошо! Прекрасно! Пожалуйте-ка, пожалуйте! — повторилъ отецъ Андрей, снова пошлепывая по лавкѣ ладонью. — Такъ какое же это мѣсто? А? — спросилъ отецъ Андрей, повысивъ голосъ на послѣднихъ словахъ. При этомъ въ его голосѣ, физіономіи, жестахъ выразилось нѣкоторое нетерпѣніе и чаяніе удачной комбинаціи.

Петруша обстоятельно разсказалъ о мѣстечкѣ, впрочемъ, — не превышая своего посланническаго полномочія, и ни на іоту не нарушая родительскихъ инструкцій.

Во время разсказа отецъ Андрей указательнымъ пальцемъ правой руки повертывалъ свою табакерку между большимъ и указательнымъ пальцами лѣвой, и, нерѣдка кивая головой, произносилъ: „гм! гм! гм!“

— Ну, а домъ у нихъ хорошъ? — спросилъ отецъ Андрей, дождавшись конца разсказа. — Вы меня извините: вѣдь нужно же все это знать… для вѣрности.

— Да, домъ большой, удобный.

— Крыша тесовая?

— Нѣтъ, соломенная, только знаете… этакъ… сдѣлано подъ щепку. Ничего себѣ, очень красиво.

— Гм!… Ну, и невѣста какъ слѣдуетъ?.. Вы меня извините, право… Конечно, ваше дѣло еще… Но мнѣ, какъ отцу, все-таки… на всякой случай…

— Хвалятъ… говорятъ, — славная такая.

— Да-а, — протянулъ отецъ Андрей, и задумался… Андрюши-то вотъ нѣтъ; этакая незадача, право… — проговорилъ онъ послѣ нѣкоторой паувы. Такъ вы говорите, поспѣшить надо!

— Да, тятенька говорить, поскорѣе…

— Съѣздимъ, съѣздимъ; только вотъ Андрюшу дождаться.

Въ сѣняхъ хлопнула дверь, заскрипѣли шаткія доски пола, и на крыльцѣ появилась высокая, стройная, смуглая женщина, лѣтъ 45, съ продолговатою, выразительною физіономіею, съ длиннымъ носомъ и большими черными глазами. Голова и плечи ея, несмотря на страшную жару, покрыты были большою сѣрою шалью.

Петруша, догадавшись, что это матушка, всталъ и молча поклонился.

— Это вотъ сынъ горшковскаго отца Арсенія, богословъ, — доложилъ отецъ Андрей, указавъ на Петрушу табакеркой: — охлопатываетъ мѣстечко нашему Андрюшѣ. Да… Мы ужъ тутъ переговорили.

— Гм-гм… — произнесла матушка, взглянувъ на гостя твердымъ, пытливымъ взглядомъ… — Да что же это ты, попъ, гостя-то держишь на крыльцѣ? Ты бы въ горницу его просилъ… Ахъ ты хозяинъ, хозяинъ!…

Матушка съ упрекомъ взглянула на супруга и покачала головой.

— Да! что же это мы въ самомъ дѣлѣ? — спохватился батюшка. — Пожалуйте-ка въ горницу, пожалуйте, пожалуйте! — засуетился онъ, топчась на одномъ мѣстѣ и перекладывая табакерку съ платкомъ изъ одной руки въ другую. — А мы, знаете, этакъ… пообѣдали, я и говорю: пойти, молъ, — посидѣть на крыльцѣ… Пожалуйте!…

Хозяева пошли впередъ, гость поплелся за ними.

III.

Войдя въ переднюю, матушка пригласительно указала гостю рукой въ залу и, слегка дернувъ „попа“ за рукавъ, откачнулась съ нимъ въ дверь направо. Хозяева довольно долго не показывались. Изъ-за переборки до слуха Петруши доносился неясный говоръ: батюшка съ матушкой то вполголоса, то сильнымъ, шипящимъ шопотомъ о чемъ-то бесѣдовали.

Пока хозяева шушукались и возились за переборкой, Петруша занялся разсматриваньемъ ихъ залы (гостиной тожъ). Въ переднемъ „святомъ“ углу помѣщалось нѣсколько иконъ большихъ и маленькихъ, въ кіотахъ и безъ оныхъ. Стѣны были простыя, бревенчатыя, съ висѣвшими по мѣстамъ блоками пакли. Въ одномъ изъ простѣнковъ залы висѣли часы, съ огромнымъ циферблатомъ и съ чугунными гирями на веревочкахъ. На переборкѣ, отдѣляющей валу отъ передней, помѣщалась гитара съ вытертымъ пальцами грифомъ и съ порванной квинтой. Изъ-за маленькаго, съ раскрашенными рамками, зеркала выглядывалъ край „Руководства для сельскихъ пастырей“. Подъ зеркаломъ висѣлъ портретъ Александра I-го; за нижнюю часть рамки этого портрета заткнуто было нѣсколько пожелтѣвшихъ фотографическихъ карточекъ, изображавшихъ неизвѣстныхъ Петрушѣ личностей. Но самое главное украшеніе залы составляли два небольшихъ портрета, писанныхъ масляными красками и помѣщенныхъ надъ низенькою дверью, ведущею изъ залы въ — должно быть въ спальню. Одинъ изъ этихъ портретовъ изображалъ хозяина „среди самыхъ юныхъ лѣтъ“, впрочемъ уже облеченнаго въ рясу. Изображая сію персону, художникъ, кажется, придерживался византійской манеры иконописанія, потому что отецъ Андрей изображенъ сухощавымъ, съ острыми, суровыми очертаніями физіономіи и съ сѣроватымъ цвѣтомъ волосъ. (Во время оно черепъ его, судя по портрету, былъ покрытъ приличною растительностію). Матушку Сидоровну изографъ, напротивъ, изобразилъ à la Рубенсъ: плечи широкія, круглыя, щеки полныя, румяныя, выраженіе глазъ вызывающее и вмѣстѣ манящее. Насколько эти портреты соотвѣтствовали дѣйствительности, этого не знали ни ихъ живые оригиналы, ни мудрый изографъ; вѣдалъ про то одинъ Господь Богъ.

Наконецъ послѣдовалъ торжественный выходъ хозяевъ. Впереди шелъ батюшка, успѣвшій уже облачиться въ нанковый, безъ подкладки, подрясникъ. Но, Боже мой, какъ смятъ былъ этотъ подрясникъ! Можно было подумать, что дней пять его жевали коровы, и потомъ, отнятый у нихъ и высушенный на. печи, онъ попалъ на плечи іерея. Вслѣдствіе своей смятости, онъ былъ такъ коротокъ, что едва спускался ниже колѣнъ отца Андрея, и обнаруживалъ границы голенищей съ сосѣднею территоріею. За отцомъ Андреемъ двигалась матушка; прикрывавшая ея голову шаль была спущена уже на плечи, причемъ черныя густыя косы ея, змѣею свернутыя на макушкѣ, блестѣли, какъ вороново крыло.

— Ну вотъ, я и тово… образился немножко, — проговорилъ отецъ Андрей, остановясь среди залы и тщетно стараясь застегнуть подрясникъ. Отъ предполагаемыхъ имъ пуговицъ остался едва замѣтный слѣдъ. Убѣдившись въ этомъ, отецъ Андрей наконецъ плюнулъ.

— Ужъ эти мнѣ пуговицы! Хоть не пришивай: то и дѣло рвутся.

— Отъ неаккуратности, — пояснила матушка, разставляя ломберный столъ.

— Отъ твоей, — отозвался батюшка, все еще продолжая стоить посреди залы и похватывать себя за бортъ подрясника. — Другая бы мужа-то всячески… а она… тово…

— Полно тебѣ хвалиться неряшествомъ-то, — сказала матушка: — займи гостя-то.

Батюшка нѣсколько разъ кашлянулъ, понюхалъ табаку и помѣстился на стулѣ подлѣ гостя.

— Такъ-то, батюшка! — началъ онъ: — какъ бишь васъ?

— Петръ Арсеньичъ.

— Да, такъ-то батюшка, Петръ Арсеньичъ…

Гость не зналъ, что отвѣчать.

Отецъ Андрей нагнулся, сложилъ руки между колѣнъ и продолжалъ:

— Жизнь прожить — не поле перейти. Жизнь… э-э… Жизнь это, я вамъ скажу, не то, что…

Петруша испустилъ глубокій вздохъ и молча повернулся на стулѣ. Между тѣмъ батюшка философствовалъ:

— Одинъ живетъ такъ (при этомъ Сократъ значительно кивнулъ головою), другой — иначе (Сократъ кивнулъ еще значительнѣе). Кому какъ… Всякъ свое… и всякъ по-своему. Такъ-то, батюшка… Петръ Арсеньичъ…

Петруша, раскраснѣвшійся отъ усилія сказать что-нибудь подходящее, тоскливо водилъ глазами по стѣнамъ. Наконецъ, глаза его остановились на торчащемъ изъ-за зеркала „Руководствѣ для сельскихъ пастырей“.

— Вы получаете духовные журналы? — спросилъ Петруша, чтобы только развязать языкъ.

— Это „Руководство-то?“ — спросилъ въ свою очередь батюшка, — взглянувъ на зеркало. Получаю, — проговорилъ онъ съ недовольствомъ и сдѣлалъ пренебрежительный жесть. — Велѣно… ничего не сдѣлаешь. Деньги тратятся, а когда намъ читать? То — то, то — другое, то — третье. Что поважнѣе, и того не успѣешь сдѣлать. Вотъ ваше дѣло — иное. Знай себѣ книгу и больше ничего. Да и вамъ-то нужно соблюдать… какъ бы сказать… разборчивость. Вѣдь можно начитаться бознать чего. Читаешь, думаешь — хорошо, а тамъ глядишь — зловредность, пагуба. Не знаю, какъ вы… а другіе семинаристы съ нехорошимъ душкомъ. Я вотъ знаю двухъ-трехъ Андрюшиныхъ товарищей. Что же вы думаете? Я съ ними безъ возмущенія говорить не могъ. Совсѣмъ забыли свое званіе. И оскоромиться, по-ихнему, не грѣхъ, и пѣсни пѣть подъ праздникъ де грѣхъ, и жениться безъ благословенія родителей не грѣхъ. Что за диковина такая? Какъ будто вовсе откачнулись отъ матери своей, святой церкви! Быть не можетъ, чтобы ихъ учили этому наставники; это непремѣнно отъ вѣтренныхъ книгъ. Я имъ всегда говорилъ и даже вамъ вотъ теперь скажу, — хотя вы, можетъ быть и не тово… а все-таки скажу: — за этакія разсужденія, да за этакое чтеніе не только васъ, духовныхъ, а кого хочешь проберутъ, какъ узнаютъ. Не помню, отъ кого-то я слышалъ одну исторію, назидательную исторію. Давно ужъ это было. Одна княжна… не то графиня… даже баронесса, кажется…

— Болтай тамъ еще пустяки-то! — вставила матушка, уже сидя за столомъ передъ самоваромъ и разставляя чашки.

— Чего болтай! Своими ушами слышалъ. И что тутъ мудренаго? Императоръ Петръ-Великій, говорятъ, самъ палкой такого-то дурака отколотилъ, даромъ, что тотъ былъ вельможа. Какъ же иначе-то? Что это за народъ, который вольнодумствуетъ! Да будь я теперь начальство, да я бы всѣхъ такихъ вилами навозными запоролъ!

Отецъ Андрей хлопнулъ рукой о табакерку и вскочилъ со стула.

— Вольнодумецъ ни Богу, ни людямъ, — продолжалъ батюшка, ходя по залѣ; — а коли ты ни Богу, ни людямъ, куда же ты годишься? На что ты мнѣ нуженъ?

При послѣднихъ словахъ хозяинъ развелъ руками и остановился передъ гостемъ. Петруша всталъ, и, заложивъ руки за спину, выстроился передъ Сократомъ, обратившимся въ Демосѳена.

— Такъ-то Петръ Арсеньичъ, — заключилъ батюшка: — это ужъ вѣрно, будь только я начальство…

— Будетъ тебѣ, — прервала матушка, — пока еще не начальство. Идите-ка чай пить.

— Чай то чай… Пожалуйте, Петръ Арсеньичъ… А по-моему — именно такъ! Какъ же иначе-то?

Усѣлись. Матушка пододвинула Петрушѣ стаканъ и желтую сахарницу, изображающую изъ себя утку, — а батюшка изъяснялъ:

— Вотъ Андрей мой… Онъ всего этого чуждъ. Правда, онъ хоть болтливъ, но болтаетъ шутки ради, чтобы повеселить человѣка. А чтобы отзываться о чемъ-нибудь — никогда… никогда! Кончилъ курсъ благополучно, никто его не замаралъ. Учителемъ здѣсь былъ — опять безъ всякаго пятна; всѣ имъ довольны, всѣ его любятъ. Вотъ, Богъ дастъ, удостоится благодати священства и — и заживетъ себѣ припѣваючи. Дай Богъ также и вамъ, да и всякому дай Богъ… Я какъ самъ Богомъ благословенъ въ своей жизни, такъ желаю и всякому, особенно своимъ… Вы водочки выкушаете? — вдругъ предложилъ батюшка Петрушѣ.

— Нѣтъ, я не пью.

— А винца?

— И вина не пью.

— Вотъ какъ! Это похвально. Только какъ же это? Чѣмъ же васъ еще угостить-то… Подумаешь, сколько перемѣнъ происходитъ съ теченіемъ времени, — началъ снова батюшка. — Въ наше время, я помню, меньше было воздержанія у семинаристовъ: иное, бывало, такъ накутятся, что и полиція ни по чемъ; полицію не разъ разбивали. Ей-богу. А чтобы кто совсѣмъ ничего не пилъ, такихъ, кажется, совсѣмъ не было.

— Ну вотъ, батюшка, — а вы не хвалите нынѣшнихъ семинаристовъ… — скромно возразилъ Петруша.

— За это-то я хвалю, а вотъ только бойкость въ нихъ мнѣ не нравится. Да и то сказать: пить пей, только дѣло разумѣй. Бывало и пили, а свое творили: учились, кончали курсъ, получали мѣста, да еще какими людьми-то дѣлались!.. А это я тѣкъ вообще сказалъ, что во всемъ замѣтна ныньче перемѣна противъ прежняго, не то что касательно семинаристовъ однихъ. Теперь что ни возьмите, все не то, что въ наше время. Да… Ну вотъ… что бы это такое взять?.. Вотъ хоть конвертъ для письма. Бывало, его ножницами вырѣзаешь изъ толстой бумаги, зачастую и нитками гащиваешь письмо-то, а теперь ужъ готовые пошли вездѣ, не на одной только почтѣ. Послюнилъ — и готово. Конечно, не все новое хорошо и не все старое плохо, — вотъ что нужно взять во вниманіе.

Напившись чаю, Петруша поблагодарилъ за угощеніе и началъ прощаться.

— Ну, дай Богъ часъ, — торжественно проговорилъ отецъ Андрей, благословляя Петрушу большимъ крестомъ. — Спасибо, что пожаловали съ доброй вѣсточкой. И Андрюшка будетъ очень благодаренъ. Хорошо, если бы Господь устроилъ его по вашему указанію… А вамъ дай Богъ кончить курсъ въ добромъ здоровьѣ. Попадется хорошая невѣста, долгомъ сочтемъ отрекомендовать вамъ.

— Въ случаѣ, если дѣло сойдется, милости просимъ на свадьбу, — проговорила матушка, провожая гостя съ крыльца… — Попъ, проводи отъ собаки… Такъ и папашѣ съ мамашей передайте, чтобъ непремѣнно пожаловали. Тамъ что будетъ — не будетъ съ невѣстиной стороны, а мы покорнѣйше просимъ. Конечно, это еще не скоро, а все-таки… Прощайте.

Было уже темно, когда Петруша, усталый и голодный, едва передвигая ноги, всходилъ на родное крыльцо.

IV.

Въ домѣ дяди протоіерейской дочери скоро узнали о результатахъ чрезвычайнаго путешествія Петруши въ Лаптево. Отецъ Арсеній при первой же оказіи обязательно сообщилъ объ этомъ длиннымъ обстоятельнымъ письмомъ. Извѣстіе, объ открытіи жениха подѣйствовало на невѣсту совсѣмъ иначе, чѣмъ на ея опекуновъ. Дядя ея, высокій, плечистый, рабой блондинъ, какъ-то просіялъ и ожилъ: онъ замѣтно сталъ ласковѣе въ женѣ, чаще и продолжительнѣе бесѣдовалъ съ нею на-единѣ; даже движенія и жесты его сдѣлались быстрѣе и рѣшительнѣе. На физіономіи высокой, поджарой, сутуловатой супруги его заиграла небывалая улыбка, и хозяйственная дѣятельность ея приняла отпечатокъ суетливости. Что же касается Лёнушки (какъ звалъ невѣсту покойный отецъ ея), то она, получивъ извѣстіе о пріисканіи ей жениха, стала особенно задумчива и молчалива. Ею овладѣлъ безотчетный страхъ, какъ будто она ждала бѣды на свою голову. Ея отношенія къ дядѣ и тёткѣ значительно измѣнились: она даже стала избѣгать съ ними встрѣчи и разговора, особенно послѣ одной лаконической бесѣды съ нею дяди. Разъ найдя ее одну на крыльцѣ, дядя подсѣлъ въ ней и съ серьезнымъ видомъ, скороговоркой, проговорилъ: — „вотъ, того и гляди — женихъ пріѣдетъ; не осрами себя, старайся всячески понравиться ему. Человѣкъ хорошій, священниковъ сынъ; не будь разборчива, иначе — живи какъ хочешь и гдѣ хочешь“. Лёнушку точно что-нибудь въ сердце кольнуло; она промолчала и невольно отвернулась отъ дяди. Слова его показались ей почему-то страшными… Но избѣгая своихъ Лёнушка въ то же время чувствовала въ себѣ неопреодолимую потребность съ кѣмъ-либо побесѣдовать по душѣ. Подругъ у нея въ селѣ не было. Съ младшею сестрою о великомъ вопросѣ жизни говорить ей казалось неудобнымъ. Въ состояніи мучительнаго затаеннаго томленія она рѣшилась высказаться передъ одной доброй старушкой, просвирней и сосѣдкой, Анною Ивановною. Однажды, часовъ въ шесть утра, Лёнушка умывалась у себя въ кухнѣ, обмотавъ вокругъ шеи полотенце, на подобіе шарфа. Блестящіе каштановые волосы ея безпорядочными прядями разсыпались по плечамъ. Дядя ея въ это время служилъ по комъ-то заупокойную обѣдню. Тётка еще спала.

— Что, матушка встала? — спросилъ вдругъ знакомый голосъ женщины, просунувшей голову въ слегка отворенную дверь.

— Нѣтъ еще, — отвѣтила Лёнушка, плеская холодную, ключевую воду на свои заспанные, глаза. — Войди, Анна Ивановна, войди, — проговорила дѣвушка, продолжая умываться. — Она теперь скоро встанетъ.

Вошла просвирня, помолилась Богу и ласково произнесла:

— Здравствуйте, милая! Что это вы съ сѣрымъ мыломъ умываетесь-то? Вамъ вѣдь какъ теперь нужно холиться-то! Купить бы мыльца-то душистаго, да разъ бы по пяти въ день умываться!

— Ну, еще тамъ что! — отвѣтила Лёнушка, повертываясь лицомъ въ гостьѣ и разматывая съ шеи полотевце. — Мыломъ вѣдь ничего къ своему лицу не прибавишь, да и не зачѣмъ.

— И, что вы это, моя милая! — съ нѣкоторымъ удивленіемъ проговорила Анна Ивановна, широко раскрывъ глаза. — Вы теперь стойте на такой линіи… Безпремѣнно должны наблюдать вокругъ себя чистоту и благородство. Оно хоть правда, что счастье счастьемъ и-и-и…; а и этимъ много берутъ и благополучія достигаютъ. Иная даже и вовсе ни туда, ни сюда, а мыльцемъ да душками такъ себя подправитъ, что — вонъ какіе молодцы цѣпляются!..

— Я такъ думаю, что если захочетъ Господь устроить, такъ устроитъ, а не захочетъ — ничего не сдѣлаешь.

При этомъ Лёвушка, вытерши послѣдній палецъ, энергически перекинула полотенце черезъ плечо.

— Теперъ-то ужъ, положимъ, устроитъ, — съ увѣренностію замѣтила Анна Ивановна. — Дѣло-то ужъ въ видахъ.

— Кто его знаетъ, все можетъ быть, — задумчиво проговорила невѣста, садясь на лавку.

— А вы бы, милая, погадали для спокойствія, — посовѣтовала просвирня. — Отъ Бога этотъ гадатель или нѣтъ, Богъ его знаетъ, — только вѣдь какъ иной разъ вѣрно говоритъ: — какъ обрѣжетъ! На моей родинѣ было у священника двѣ дочери и такія обѣ дурныя! Одна конопатая, а у другой нижняя губа вотъ этакъ оттопырилась, глаза и слезятся, и гноятся, притомъ же еще и гундосая. Но онѣ мной-таки не брезгали, хоть я была и дьячкова дочь: бывало и ко мнѣ придутъ, и меня къ себѣ позовутъ, особливо когда отца дома нѣтъ, вотъ разъ объ Рождествѣ уѣхали наши отцы въ приходъ, мы и собрались у нихъ въ горницѣ. Накупили это онѣ подсолнуховъ… Давай, говорятъ, Анюта, о женихахъ гадать. Достали гадатель. Конопатая и загадай: „кому я нравлюсь?“ И вышло по гадателю: „слѣпымъ“. Ну, вѣстимое дѣло, подняли смѣхъ. Потомъ загадала гундосая: „какой у меня будетъ женихъ?“ Вышло: „рябъ, какъ кукушка, но добръ“. Опять смѣхъ. Подъ конецъ мнѣ загадали насчетъ жениха. Обо мнѣ прямо сказано: „сиди лучше въ дѣвкахъ“. Ей-богу, такъ и сказано: „сиди лучше въ дѣвкахъ“. И что же вы думаете? Все какъ есть вышло правда. Конопатая вышла за подслѣповатаго приказнаго, гундосая за рябого, а я… вѣстимое дѣло, лучше бы совсѣмъ не выходить, чѣмъ въ ту-жъ пору овдовѣть… Вотъ и вы, матушка, кинули бы себѣ на пробу на гадатель: что выйдетъ? Можетъ, онъ и покажетъ вамъ что-нибудь подходящее въ вашей жизни. Я сама вамъ, пожалуй, загадаю.