ОЗ 1882 (ДО)

I.

Постоялый дворъ. Огромная изба, безъ всякихъ перегородокъ. Въ углу, подлѣ окна, стоитъ большой шкафъ съ полками и ящиками. На выдающейся площадкѣ его красуется массивный графинъ со стаканчиками и жестяными «крючками», для установленнаго измѣренія «животворной влаги». Подъ окномъ сидитъ хозяинъ, крупный черноволосый мужикъ, съ широкой длинной бородой и съ выстриженными надо лбомъ воротцами. Выраженіе лица его сердито-меланхолическое. У шкафа топчется плюгавенькій старичокъ-солдатъ. Голова у него совершенно голая; лобъ изборожденъ частыми, мелкими морщинками; маленькіе, тусклые, сѣрые глаза, съ едва замѣтными бровями и вѣками, постоянно мигаютъ; острый стриженый подбородокъ нѣсколько выдался впередъ; углы тонкихъ губъ сильно сползли книзу. Поодаль сидятъ за шитьемъ двѣ женщины: бѣлая, пухлая хозяйка и красная, какъ кирпичъ, молодуха, ея сноха.

— Ужь видно, Ипатъ Семенычъ, позволь еще! говоритъ солдатъ, кивая на графинъ.

— Сдѣлай милость… у насъ незапретно, отзывается хозяинъ и отмѣриваетъ гостю «крючокъ».

Солдатъ выпилъ и, крякнувъ, продолжалъ:

— То и хорошо, что незапретно; потому вотъ и идешь къ тебѣ. А теперь у меня старуха… и-и, страсть! Пробовалъ на домъ покупать, такъ что-жь ты думаешь? Увидитъ, схватитъ и въ дребезги разобьетъ. И не понюхаешь. А что, я не заслужилъ что-ль? За вѣру божію, да царское величество, вонъ сколько лѣтъ отмахалъ. На войнѣ, и то положенье идетъ — по чаркѣ. А тутъ, что за бабья команда? Знать ничего не хочу! Наливай еще… Расплатимся. Она думаетъ, что у ней только и деньги? У меня поболѣ, да и то не горжусь.

Послѣднія слова старикъ произнесъ съ обидчивымъ крикомъ, при чемъ весьма неудачно топнулъ ногой и покачнулся. Бабы захохотали. Хозяинъ сдвинулъ брови и кашлянулъ.

— А ты бойчись, а то упадешь, замѣтила свекровь.

— Я-то? Небось не упаду, защищался солдатъ. — Я тебѣ что хошь представлю… на одной ножкѣ.

— Ну-ка, представь! вставила сноха.

— Чего лѣзете-то? Шалавы! ограничилъ хозяинъ. — А ты, Архипичъ, плюнь на нихъ. Говори со мной. Ты говоришь, у тебя денегъ много?

— Да деньги что… пустое! А вотъ я имъ покажу, какъ у насъ въ лагеряхъ…

Онъ засучилъ рукава, уперся кулаками въ бока, широко раздвинулъ ноги и, быстро опускаясь и поднимаясь, бойко зашепелявилъ:

Засвистали казаченьки

Въ походъ съ полуночи,

Заплакала Марусенька

Свои ясны очи — ихъ!

— Вотъ такъ, Архипычъ! Ловко! одобрила хозяйка, поддерживая хохотъ снохи.

— Пошли отсюда! брысь! Ахъ вы, непутныя! вскричалъ хозяинъ. — Архипычъ! уважь ты хоть себя-то самого; что ты для нихъ ломаешься? А еще говоришь, богатый ты человѣкъ.

— А то развѣ не богатый? рисуясь, возразилъ старикъ, принявъ солидную позу. — Только ходу мнѣ никакого нѣтъ отъ этой вѣдьмы, а то бы я…

— То-то и есть-то. Давай-ка, лучше поговоримъ. Садись-ка. Такихъ людей я всегда почитаю… А вы, бабы, молчите, коли не ушли; прикусите языкъ.

Архипычъ сѣлъ.

— Много у тебя денегъ-то?

— Да есть таки.

— Съ сотню будетъ?

— Хе-хе-хе!

— Нѣтъ, въ правду: будетъ съ сотню?

— Хе-хе-хе!..

— Да что жь ты все: «хе-хе»? Ты говори дѣломъ.

— Съ сотню… Есть чѣмъ тутъ хвалиться! Объ этакой пустяковинѣ я и говорить-то не сталъ бы. У моей старухи — и то вонъ…

— Да гдѣ же ты ихъ взялъ?

— Хе-хе-хе!..

— Ну, пошелъ опять уродничать!.. Что ты, махонькій, что-ль? Гдѣ взялъ-то?

— Богъ далъ… за вѣру и отечество.

— Какъ же это такъ?

— Да такъ. Погребали… ну, и-и… Хоть и на смерть идутъ, а только и на смерть безъ денегъ невозможно! Иной, царство небесное, сколько захватитъ… точно на ярмарку!.. Охъ, Господи прости! Раздумаешься — жалко, а кого, и самъ не знаешь… А главное — ходу нѣтъ. На доброе дѣло, и то, вѣдьма, не даетъ. Семишникъ на свѣчку, и то насилу выпросишь. Тьфу! Ну-ка еще!

Архиничъ выпилъ, утерся рукавомъ и, махнувъ рукой, воскликнулъ:

— Кажись, сейчасъ бы опять въ лагери ушелъ! Тамъ, по крайности, люди… Чуть что — сейчасъ:

Засвистали каза…

Старикъ пустился въ присядку, но въ этотъ моментъ растворилась изъ сѣней дверь, и въ ней показалась супруга Архипыча, Климиха. Неимовѣрно сгорбленная, съ вытянутымъ, почернѣвшимъ и морщинистымъ лицомъ и съ зеленоватыми большими глазами, гостья, какъ звѣрь, ринулась на плясуна, вцѣпилась въ него длинными, тонкими, костлявыми руками и, задыхаясь и хрипя, завопила:

— Губитель! Злодѣй! Отрочникъ!

— Постой! Отвяжись! Послушай… Да ну тебя совсѣмъ! жалобно визжалъ супругъ, вырываясь.

— Нѣ-ѣтъ, пёсъ, нѣ-ѣтъ, не раз-з-ста-анусь! злобно хрипѣла Климиха, отчаянно тряся супруга. — Обманомъ выпроводилъ… Сказалъ: дома будетъ сидѣть, а самъ вотъ гдѣ очутился… послѣднюю душу пропивать! Нѣ-ѣтъ, я вѣдь тоже не дура, из-звергъ, раз-збойникъ!..

Послѣ этихъ словъ, руки Климихи замерли въ фалдахъ Архипычева кафтана, и она, не зная что дѣлать, водила трясущейся головой вправо и влѣво и сверкала глазами. Жалкая жертва, выбившись изъ силъ отъ энергическихъ попытокъ освободиться отъ ея когтей, стояла какъ вкопанная, и, учащенно мигая, скорбнымъ взглядомъ просила хозяина о помощи.

— Послушай, старуха, что тебѣ надо? Поди съ Богомъ, поди домой! настойчиво проговорилъ хозяинъ, вставъ съ своего мѣста.

— Ну, да: что тебѣ надо? Ну? вскрикнулъ Архипычъ, мгновенно вырвавшись изъ рукъ жены и отпрыгнувъ въ уголъ, за спину защитника.

Наступила минутная нѣмая сцена, не совсѣмъ изъ обыкновенныхъ. Горбатая злюка, низко опустивъ руки, казалась стоящею на четверенькахъ и, вертя головой, напоминала собой гіенну; дворникъ, заложивъ большіе пальцы обѣихъ рукъ за поясъ и нахмуривъ брови, пронизывалъ гостью угрожающимъ взглядомъ; за спиной его топтался и метался воинъ, робко выглядывая на свою госпожу то изъ за одного, то изъ за другого плеча своего защитника; бабы, невольно выпустивъ изъ рукъ шитье и вытянувъ шеи, съ разинутыми ртами и затаеннымъ дыханіемъ ждали развязки. Развязка не замедлила послѣдовать. Мигомъ схвативъ стоявшую возлѣ шкафа палку, старуха бросилась съ ней на супруга. Храбрый дворникъ сдѣлалъ отступленіе въ сторону, и лысина беззащитнаго Архипыча ощутила звонкій ударъ. Бабы вскрикнули и вскочили съ своихъ мѣстъ. Архипычъ, держась обѣими руками за голову, бросился изъ избы. Климиха, съ палкой въ рукахъ, быстро заковыляла въ слѣдъ за нимъ.

— Бабъ бы этакъ лупить-то, а не этакого человѣка, который… внушительно проговорилъ дворникъ по удаленіи четы.

II.

Мысль о большихъ деньгахъ, о которыхъ проговорился подъ хмѣлькомъ Архипычъ, сильно заинтересовала дворника. Успокоившись послѣ разыгравшейся предъ нимъ супружеской драмы, онъ почти не могъ больше ни о чемъ думать, какъ только объ этихъ деньгахъ. Въ головѣ его смутно мелькали заманчивыя мысли, для разработки которыхъ онъ почувствовалъ, наконецъ, потребность уединиться.

— Эка вѣдьма! и трость унесла! проговорилъ онъ, взглянувъ въ тотъ уголъ, гдѣ обыкновенно помѣщался увѣсистый посохъ, вѣчный спутникъ его во время прогулокъ.

Сказавъ это, онъ слегка потянулся, почесалъ въ затылкѣ, взялъ картузъ и вышелъ изъ избы. На дворѣ онъ мимоходомъ обругалъ работника и потомъ черезъ заднія ворота направился къ сараю.

— Неужели и въ правду у него много денегъ? мысленно спрашивалъ Ипатъ Семенычъ, переваливаясь съ ноги на ногу. — А что жъ ему врать? Къ тому же выпивши… На его мѣстѣ всякій бы набралъ. Никому вѣдь не нужны: бери, сколько хошъ. Только какъ же это онъ ничего не обнаружилъ? Иной на его положеніи непремѣнно бы сказался… А онъ ужь сколько лѣтъ таскается, ни къ чему не приставши. Развѣ вотъ ходу-то ему нѣтъ, какъ онъ говоритъ… Какой тутъ, правда, ходъ? Ишь вѣдьма-то какая… Чистый дьяволъ! Да… Не людямъ добро достается. Ну, на что имъ, бобылямъ, деньги? Куда имъ? Нынче — завтра подохнутъ… У ней у одной, вишь, сколько наготовлено… А тутъ еще онъ притащилъ. Ни дѣтей, ни производства какого… Такъ лежатъ, попусту. А ты бьешся, колотишься, не знаешь, гдѣ прихватить. Вотъ объ веснѣ у барина землишка выпадала: всѣ локти обкусалъ, а ничего не сдѣлалъ. Будь у меня на этотъ случай лишнія, земля-то была бы моя. А то вонъ лѣшій, Бориска, подхватилъ… за безцѣнокъ.

Ипатъ Семенычъ остановился, обстоятельно высморкался и, положивъ оба локтя на плетень, продолжалъ:

— По настоящему, теперь бы вотъ скота нужно закупить, да на атаву бы его… да осенью бы побить. Все бы заправку сдѣлалъ. А между тѣмъ дѣломъ ничего не подѣлаешь. Торговля плохая, а тутъ долги… Въ городъ хоть не показывайся. Супонинъ еще зимой ворчалъ: что жь ты, говоритъ, когда платить будешь? — говоритъ. Обожди, молъ: какъ-нибудь по веснѣ заплачу. А вотъ и весна прошла. Много заплатилъ! Вотъ кому бы деньги-то! А то какой-нибудь тамъ чортъ лысый напихаетъ ихъ цѣлый сундукъ, да и сидитъ надъ нимъ, какъ лѣшій. Ни себѣ, ни людямъ. Какъ бы этого Архипыча въ дѣло употребить? Малый — рубаха, податливый малый; зайти около него можно. Только какъ бы это? Зазвать его какъ-нибудь, склонить… Ну, едва ли этакъ добьешься толку. Положимъ, поддастся, согласится. Но вѣдь онъ весь въ рукахъ у демона своего. Вѣдь денегъ-то съ нимъ никогда нѣтъ. Коли семишникъ на свѣчку выпрашиваетъ, такъ ужь что жь тутъ? Придется черезъ нее эту машину провесть. А какъ къ ней подойдешь… особливо послѣ давешняго? Съѣстъ, проклятая. Эка давеча-то я… прошибся немного. Мнѣ бы къ ней этакъ… не смекнешь сразу-то. Въ головѣ-то и то, и другое. Эхъ, шутъ ее побери! Вредно поступилъ, дѣло прошлое. Положимъ, я ея не обидѣлъ. Чѣмъ же я ее такъ ужь очень особенно обидѣлъ? Только не вполнѣ обошелся съ ней, но вѣдь я ее не ругалъ. Да и она… что жь она? На мужа осерчала, а мнѣ вѣдь она ничего.

Въ это время массивная жирная ворона, усѣвшись на колу, не вдалекѣ отъ прожектёра, побѣдоносно заорала: ка-ар-ръ, ка-арръ!

— Тьфу, провалиться тебѣ! вздрогнувъ, заворчалъ Ипатъ Семенычъ. (Ворона продолжала каркать). — Чего пасть-то разинула, проклятая! вскрикнулъ прожектеръ и сильно взмахнулъ сдернутымъ съ головы картузомъ. (Ворона лѣниво снялась съ своего мѣста и тяжело потянула въ сторону). — Добро бы ужь настоящая птица была… размышлялъ Ипатъ Семенычъ, снова опершись на плетень. — Дармоѣдъ проклятый. Иныя по крайности за моремъ бываютъ, поютъ забавно; а эта, чортъ ее знаетъ, хайло какое-то… точно вѣдьма нетёсаная. Тьфу! какая-нибудь тварь, напримѣръ — и вдругъ смутить тебя можетъ. Даже испугала, негодная… Да-а! протянулъ дворникъ, переведя духъ: — нужно будетъ попытаться… кто ее знаетъ? Глядишь, дѣло-то и выгоритъ. Подъ лежачій камень вода не побѣжитъ. Самъ вѣдь никто не принесетъ, никто не скажетъ: на вотъ тебѣ, Ипатъ, разживайся! Нужно самому… Теперь пока не время: теперь небось его на всѣ бока ворочаетъ, самый небось пылъ у нихъ теперь идетъ, а вотъ денька два спущу…

«Ка-арръ, ка-арръ!..» заорала опять ворона, тоже по близости, но уже съ другой стороны Ипата.

— Да что за пропасть такая! вскричалъ Ипатъ и бросился къ тому мѣсту, откуда неслись назойливые звуки. На бѣгу онъ схватилъ съ земли щепку и пустилъ ею въ слѣдъ уже улетающей компаньонки. — И создастъ же Господь этакое чучело! бормоталъ онъ, стоя среди переулка. — Сообразить ничего не дастъ… Ну, птичка, нечего сказать!.. Что бишь я такое? Да! Денька черезъ два какъ разъ будетъ въ пору. Сперва этакъ ее заманитъ чѣмъ-нибудь, подмаслить хорошенько, а тамъ и…

Заднія ворота заскрипѣли, и изъ нихъ вышелъ работникъ.

— Что нужно? крикнулъ издали Ипатъ Семенычъ.

Работникъ не отозвался, а только ускорилъ шагъ.

— Что нужно? нетерпѣливо и съ досадой повторилъ хозяинъ.

Работникъ кашлянулъ въ кулакъ и продолжалъ идти молча.

— Ахъ, медвѣдь чортовъ! выругался Ипатъ Семенычъ и самъ двинулся на встрѣчу работнику. — Ну что? какъ-то брезгливо произнесъ онъ, уже приблизясь къ рабу.

— Тамъ… велѣли сказать: обѣдать, изъяснилъ рабъ, почесываясь.

— Ишь вѣдь тайну какую нёсъ! Ишь вѣдь съ какимъ секретомъ отъявился! воскликнулъ Ипатъ, укоризненно качая головой. — Обѣдать! Вамъ только бы обѣдать! Вы только и знаете, что обѣдать. Вамъ хоть трава не рости, лишь бы обѣдать! сердито причиталъ хозяинъ, далеко опередивъ на ходу работника. — Мо-олчи! на сво-ю те-бѣ голову! добавилъ онъ, снова заслышавъ, крикъ вороны. — И что это такую погань не стрѣляютъ? Уму непостижимо!

III.

Архипъ съ своей супругой обиталъ чуть не въ столѣтней избушкѣ. Стѣны сильно покосились въ одну сторону. Толстая соломенная крыша, когда-то правильно наслоившаяся чрезъ опредѣленные періоды, представляла теперь отвердѣвшую черноземную массу, хмуро нависшую надъ фасадомъ. Вмѣсто крыльца, предъ входомъ въ сѣни, помѣщался неуклюжій, съ шероховатой поверхностью камень, болѣе половины вросшій въ землю. Всеобщее вниманіе обращалъ на себя толстый ставень съ тяжелымъ желѣзнымъ засовомъ, закупоривающій единственное закоптѣлое окошечко избушки нетолько ночью, но не рѣдко и днемъ. Идея ставня, единственнаго во всей деревнѣ, принадлежала Климихѣ, которая постоянно боялась воровъ и любопытствующихъ глазъ, хотя ни тѣ, ни другіе не думали проникать въ ея окно. «И чего это карга боится, когда солдатъ въ домѣ?» — съ недоумѣніемъ говорили сосѣди. Но не одинъ только ставень свидѣтельствовалъ въ жилищѣ карги о ея чрезвычайныхъ мѣрахъ къ самосохраненію. Наружная дверь запиралась у нея двойною запорою: тонкою желѣзною и толстою деревянною. Дверь, ведущая въ избу, тоже снабжена была своеобразною запоркою: на внутренней сторонѣ ея была привязана къ скобкѣ веревка, которая на ночь туго наматывалась на вбитый въ притолку деревянный гвоздь.

Внутренность избушки была поразительно жалкая. Полъ, покрытый толстымъ, бугорчатымъ слоемъ грязи, во многихъ мѣстахъ провалился; матица, лишенная поддержки въ прогнившей стѣнѣ, сильно наклонилась въ одну сторону, вслѣдствіе чего весь потолокъ представлялъ наклонную плоскость, напоминая видъ каюты въ одинъ изъ моментовъ морской качки. На полкѣ, въ переднемъ углу, стояли три иконы, лицевая сторона которыхъ представляла сплошь черную поверхность. Въ томъ же углу стоялъ, не по семьѣ большой, столъ. Шартавую сосновую крышку его неумолимое время свело коробомъ; ходуномъ ходящія ножки его были скручены внизу веревками. Въ правомъ заднемъ углу стояла треснувшая и расползающаяся печь, своимъ видомъ внушающая благоговѣніе предъ геройствомъ Климихи, которая съ легкимъ сердцемъ ежедневно воспламеняла въ ней сосну и по временамъ грѣла на ней свои, хоть и архаическія, но все-таки довольно тяжеловѣсныя тѣлеса. Между печью и противоположной стѣной устроенъ былъ крошечный примостокъ, обычное мѣстопребываніе хозяина съ того самого времени, когда онъ возвратился со службы отечеству. На лавкѣ, близь стола, находилось неприкосновенное дерюжное ложе Клймихи; подъ нимъ, подъ лавкой помѣщался завѣтный сундукъ, приходящійся своимъ замкомъ прямо противъ изголовья хозяйки. Впрочемъ, положеніе этого сундука, по обстоятельствамъ, измѣнялось. Когда Клймиха уходила изъ дома, то обращала свое казнохранилище замкомъ къ стѣнѣ; когда же опять возвращалась къ своимъ пенатамъ, то сундукъ принималъ прежнее положеніе. Спала Климиха всегда на одномъ боку, лицомъ къ замку, и сонъ ея былъ довольно тревожный. То ей привидится, что ее облапилъ въ лѣсу медвѣдь, то приснится, что ее грабятъ разбойники, то почудится, что домовой душитъ. Старуха сперва замычитъ, затѣмъ глухо застонетъ, потомъ запищитъ тоненькимъ-тоненькимъ голоскомъ и наконецъ проснется. Пощупаетъ замокъ, скажетъ: «Господи Іисусе»; и долго потомъ лежитъ съ открытыми глазами, что-то шепчетъ и крестится. Между тѣмъ, «чуждый горя и заботъ» Архипычъ храпитъ во всю ивановскую, покрывая своимъ храпомъ нетолько сверчковъ, но и горлащаго за стѣной пѣтуха. Климиха слушаетъ-слушаетъ этотъ храпъ, и станетъ ей завидно и досадно. «Ишь, вѣдь, разливается, плюгавая муницыя, ишь разливается! ворчитъ старуха: — ему, хоть пожаромъ все подними, все едино… Ишь… ишь… Эко горло — суконное бёрдо!..» Не вынося тоскливаго одиночества, Климиха, не вставая съ своего мѣста, начинаетъ, наконецъ, будитъ Архипыча. Но «муницыя», успѣвшая прислушаться даже къ пушечнымъ выстрѣламъ, утратила способность воспринимать во снѣ звуки хриплаго голоса супружницы, и вопль старухи остается безотвѣтнымъ. Плюнетъ старуха, обругаетъ Архипыча чернымъ словомъ, еще разъ скажетъ: «Господи Іисусе», еще нѣсколько разъ перекрестится, пощупаетъ замокъ, и закроетъ глаза въ терпѣливомъ ожиданіи сна.

IV.

Не задолго передъ необычайнымъ визитомъ Ипата Семеныча, въ хижинѣ стариковъ происходилъ слѣдующій діалогъ.

— Чего не чинишь сапоги-то? шипѣла Клймиха.

— Какіе?

— А Трофимовы. Дня три ужь въ лоханкѣ лежатъ — мокнутъ. Безпремѣнно просилъ къ воскресенью: къ обѣднѣ, говоритъ, не въ чемъ выйти.,

(Нужно замѣтить, что Архипычъ слылъ въ своемъ селѣ сапожникомъ, хотя въ своемъ искуствѣ и не шелъ далѣе подкидыванія новыхъ подметокъ).

— А ты зачѣмъ брала?

— Какъ же не брать-то? Вѣдь надо же ихъ починить.

— А можетъ, я не хочу…

— Что? работать-то?! изумилась старуха.

— Работать-то! повторилъ Архипычъ, стараясь придать своему голосу тонъ спокойствія и равнодушія.

— Ай ты взбѣсился? окрысилась старуха.

— Хе-хе-хе! лицемѣрно благодушествовалъ старикъ.

— Что же ты жрать-то будешь?

— Что жралъ, то и буду жрать.

— Вѣдь ты издохнешь.

— А ты развѣ не издохнешь?

— Мучитель, вѣдь тебя похоронить не на что!

— Хе-хе-хе!

— Какъ пёсъ, поверхъ земли валяться будешь!

— Хе-хе-хе!

— Чего оскаляешься-то?.. уродина!

— Да какъ же!.. Вѣдь это, ей Богу, кому ни скажи… «Похорониться не на что?..» Съ ума вѣдьма сходитъ. Куда же ты деньги-то дѣла, свои-то… да мои-то? Ай любовнику отдала?.. хе-хе-хе!

— Тьфу, лысая собака! Господи Іисуее… тьфу! Какъ вотъ возьму ухватъ, да какъ начну… Чини, что-ль, сапоги!

— Чего я буду чинить? Не стану. Работникъ, что-ль, я у тебя? Работнику, и то, напримѣръ, платятъ, а я, выходитъ, копейки не вижу. Берешь деньга, такъ сама и чини. А я плюну, да и… да и наплюю! заговариваясь горячился старикъ.

— Варваръ, да для кого я берегу-то?

— А шутъ тебя знаетъ. Для сатаны, должно быть.

— Тьфу ты, сквернословецъ старый! Ну, какъ же послѣ этого…

Не успѣла старуха докончить фразы, какъ дверь изъ сѣней отворилась и въ избу шагнулъ, низко пригнувъ голову, Ипатъ Семеновъ. Климиха вздрогнула и, кашлянувъ, безпокойно зашевелилась на лавкѣ. Архипычъ быстро вскочилъ на ноги и по военной привычкѣ вытянулся во фрунтъ.

— Добраго здоровья! привѣтливо проговорилъ Ипатъ, раза два перекрестясь въ темный передній уголъ.

— Здравія желаемъ! отчеканилъ Архипычъ, точно на парадномъ смотру.

— Все ли здорова ты, Климовна? продолжалъ гость, подсаживаясь въ хозяйкѣ.

Климиха, уставясь въ полъ, молчала и тяжело дышала.

— Слава Богу, Ипатъ Семенычъ, въ лучшемъ видѣ, отвѣтилъ за жену Архипычъ.

— «Слава Богу» лучше всего, сказалъ гость, съ улыбкой взглянувъ на старуху.

Въ этотъ моментъ и Климиха взглянула на него. Въ той улыбкѣ Ипата, которая, по его разсчетамъ, должна была изображать нѣжное участіе и любовь, старуха усмотрѣла нѣчто совсѣмъ иное и совершенно неожиданно спросила:

— Сманивать пришелъ?

— Кого? съ удивленіемъ спросилъ Ипатъ.

— Извѣстно кого: вонъ лодарь-то стоитъ, облизывается. Ты думалъ, меня дома нѣтъ? Ошибся. Не подошло.

— Что ты, Климовна! Богъ съ тобой. Зачѣмъ онъ мнѣ? тревожно возражалъ Ипатъ.

— Зачѣмъ?.. Душу свою пропивать — вотъ зачѣмъ! строго проговорила Климиха и закашлялась.

Обвиняемый Архипычъ молча покачалъ головой, смыгнулъ подъ носомъ рукавомъ и, махнувъ рукой, присѣлъ на примостъ.

— Да развѣ онъ у тебя пьяница какой? началъ Ипатъ, выждавъ прекращенія кашля собесѣдницы. — Зачѣмъ обижать человѣка? Ну, выпьетъ иной разъ, что-жь тутъ такого? Ради труда — отчего же?..

— Да, ради труда… Вонъ сапоги-то который день мокнутъ въ лаханкѣ, а онъ и думать забылъ… и чинить не хочетъ.

— Не все же и работать: тоже вѣдь человѣкъ есть.

— Такъ, такъ. Вамъ-то и на руку, чтобъ поболѣ отъ дѣла лытали да къ вамъ послѣдній крестъ съ шеи несли, язвила старуха.

— Климовна, къ чему же такая обида? Крестъ!.. Ай ужь мы не православные? Не меньше другихъ думаемъ, какъ бы по Божьему. Всякому своей души жалко. А что у насъ это самое вино, такъ вѣдь это по закону. Патентъ отъ начальства имѣемъ, въ казну пошлину вносимъ. Не темное какое-нибудь дѣло, дѣло прямое, правое. Вѣдь мы по домамъ не разносимъ, силомъ не навязываемъ, а, извѣстно, приходятъ которые православные и утѣшаются… по своему состоянію. Вотъ и все. Это зависимо по занятію… кто чѣмъ занимается. Торговля… А торговля всякая бываетъ, и вся она повелѣнная и законная. Вотъ хоть бы ты. Ты вѣкъ свой продаешь то грибы, то мохъ, то лыки. Вѣдь это тоже торговля. Что-жь тутъ такого? Всякъ своимъ питается: ты своимъ, я своимъ. Только мы за свое производство подать большую несемъ, а ты такъ, на свободѣ да можетъ еще поболѣ настоящаго торговца откладываешь. Такъ-то, Климовна.

— Чтобы тебѣ вѣкъ свой столько-то откладывать! злобно проворчала старуха, сверкнувъ глазами, и отодвинулась отъ гостя.

— Что ты рычишь, какъ собака? встрялъ Архипычъ. — Добрый человѣкъ зашелъ безо всякаго, напримѣръ, зла, а она вонъ какъ его подчуетъ! Эка звѣрь лютый, Господи Боже мой! Хуже всякаго турка.

— А ты молчи! Заступникъ! Что-то вы больно заступаетесь другъ за друга. Видно другъ другу дороги.

— Да какъ же: за что ты этакого человѣка обижаешь? запальчиво вскричалъ Архипычъ, брызжа слюнями.

— Кто его обижаетъ? возражала Климиха. — Онъ самъ измывается. Нищему позавидовалъ! Откладываетъ!.. Чтобъ твоимъ внукамъ столько бы откладывать!

— Ну, полно серчать-то, успокоивалъ Ипатъ. — Ты видишь, я вѣдь не серчаю и не ругаюсь, а говорю по человѣчеству, любя… и съ уваженіемъ. Чего тутъ тревожиться? Ты не тревожься. Правду ли я сказалъ, не правду ли, твое все при тебѣ останется.

Климиха немножко-было успокоилась, но послѣднія слова гостя снова взбудоражили ее.

— Что это при мнѣ останется? что такое останется? волновалась она — Одинъ свѣтъ Божій… да и тотъ плохо ужь вижу. Съ рукой при своей старости ходить — вотъ, что скоро останется. И давно бы ужь ходила, еслибы не совѣсть.

— Старуха, докуда ты будешь Бога гнѣвить? энергично произнесъ Архипычъ, соскочивъ съ примоста. — Каждый Божій день ты зудишь этакую… этакую, напримѣръ, хулу. Ужь я слушалѣслушалъ, терпѣлъ-терпѣлъ, наконецъ, пришло, нѣтъ моей мочи! И сама себя, какъ жидъ, измучила, и мнѣ пришло, хоть въ петлю полѣзай. Гдѣ у тебя твои деньги? Гдѣ у тебя мои, напримѣръ, деньги? Вѣдь ихъ вонъ сколько… а вѣдь ихъ не шутъ съѣлъ!

— Какія? Перекрестись! Что ты? Въ своемъ ли ты умѣ? зашипѣла старуха, затрясшись всѣмъ тѣломъ и испуганно вертя глазами.

— Какія… эхъ ты!.. Развѣ бы намъ съ тобой такъ жить-то, упрекалъ Архипычъ.

— Будетъ, Архипычъ, будетъ! унималъ Ипатъ, дѣлая видъ, что не замѣчаетъ страшнаго смущенія Климихи. — Зачѣмъ лишнее говорить? Ты лишняго не говори… Я зашелъ не затѣмъ, чтобы слушать ваши счеты да перекоры. Это дѣло ваше, домашнее.

Наступило минутное молчаніе. Клймиха крестилась и жевала губами. Ипатъ, прислонясь затылкомъ къ стѣнѣ, наблюдательно косился на сосѣдку. Архипычъ прошелся по избѣ и, усѣвшись снова на примостѣ, безучастно посматривалъ то на старуху, то на гостя. Физіономія его приняла столь спокойное выраженіе, какъ будто вовсе не онъ говорилъ, за полминуты назадъ, тѣ необычайныя рѣчи, которыя такъ ошеломили старуху. Наконецъ, Ипатъ, выждавъ, какъ ему казалось, удобный моментъ, заговорилъ:

— Хоть Климовна и понимаетъ меня за плохого человѣка, который будто бы пришелъ за тѣмъ, чтобы заманить Архипыча въ кабакъ, но я о ней понимаю совсѣмъ напротивъ и безъ всякихъ сердцовъ. Да. Она вотъ всякое зло срекала мнѣ и внукамъ моимъ, а я радъ ей всякое добро дѣлать. Да.

— Спа-си-бо, прошептала старуха.

— Да я не «спасибо», я такъ. А тамъ скажешь спасибо или нѣтъ, это твоей души дѣло. Я вѣдь вотъ какой, а не то что… Вотъ Архипычъ сказалъ, что вамъ не такъ бы надо жить. Не зря же онъ, въ самомъ дѣлѣ, сказалъ. Стало быть, и въ правду можно бы жить получше. И дай Богъ.

— Знай самъ себя, проговорила Климиха нѣсколько громче прежняго. — Архипычъ! Онъ тѣ наболтаетъ на свою голову. Вѣкъ свой не человѣкомъ прожилъ.

— Вотъ то-то и есть, подхватилъ Ипатъ. — Когда-нибудь нужно и человѣкомъ пожить. Вишь, ему и самому хочется. Гдѣ онъ, тутъ и ты. Ему будетъ хорошо, и тебѣ хорошо. Одни не съумѣете, можно общими силами… состояніе свое скрасить. Я вотъ для васъ первый готовъ… Я желаю всякому, чтобы жилъ, да Бога хвалилъ… особенно который самъ не съумѣетъ. Ныньче только съобча и можно жить. Вотъ у васъ есть кое-какіе грошики-то (Ипатъ ударилъ на словѣ «грошики»), а вы съ ними бѣдствуете и горюете. А скажемъ теперь такъ: положимъ, вы свои грошики присоединили… такъ къ примѣру… присоединили бы… хоть скажемъ — къ моимъ рублямъ или тамъ къ сотнямъ, тогда бы…

— Поди! поди, поди, поди! закипятилась Климиха, съерзнувъ съ лавки.

— Нѣтъ, да ты выслушай! упрашивалъ Ипатъ, поднявшись съ мѣста. — Вѣдь мы торговали-то бы съобща: что было бы мое, то было бы и ваше.

— Иди-иди-иди! Съ Богомъ! волновалась старуха, махая руками и наступая на гостя.

— Климовна, да ты вникни! продолжалъ Ипатъ, приложивъ ладонь къ груди.

— Убирайся, убирайся! И слушать не хочу! настаивала Климиха, уже толкая гостя въ бокъ.

— Н-ну, сама пожалѣешь! произнесъ гость, понизивъ голосъ и направляясь къ двери. Старуха двигалась за нимъ по пятамъ.

Гость, нахлобучивъ картузъ, уже толкнулъ дверь и пригнулся, чтобы пройти въ нее, какъ вдругъ послышался голосъ Архипыча:

— Что ты, дура, бѣсишься-то? Дай ему договорить-то. Вѣдь онъ знатную штуку-то надумалъ.

Ипатъ выпрямился и, обертываясь назадъ, наступилъ Климихѣ на ногу. Старуха взвизгнула и плюхнула на конецъ лавки.

— Прости, матушка, я нечаянно, извинился Ипатъ. — Это ничего, это пройдетъ… пустое! А ты вотъ послушай-ка, въ самомъ дѣлѣ…

— Да отвяжись ты, пропасть тебя возьми совсѣмъ! завопила старуха, замахиваясь на гостя кулакомъ.

— Ну, Архипычъ, выходитъ, прощай! обратился Ипатъ къ хозяину. — Желалъ добра, а тамъ какъ хотите.

— Ну, что-жь теперь?.. отозвался Архипычъ, разводя руками.

— Прощай, Климовна и ты, адресовался гость къ хозяйкѣ, продолжавшей стонать отъ боли. — Можетъ, одумаешься, потолкуемъ.

— Охъ, батюшки мои, да уйдешь ли ты, врагъ этакой!.. отозвалась старуха.

Ипатъ, махнувъ рукой, шагнулъ въ сѣни, а Климиха послала ему въ слѣдъ «разбойника», «кровопійцу», «змѣя». Архипычъ почесалъ лысину, бросился было изъ избы, но старуха строго остановила его.

V.

У крыльца Ипата Семенова дома уже часа два стоялъ вороной жеребецъ, запряженный въ легонькій тарантасикъ. Отъ скуки онъ успѣлъ изгрызть колонку, къ которой былъ привязанъ, и вырыть копытами изрядную яму. Конъ сей принадлежалъ мѣстному, не очень крупному лѣсопромышленнику, Трофиму Зотычу, стоящему въ довольно близкихъ отношеніяхъ къ Ипату Семенову.

Зотычъ принадлежалъ къ числу немногихъ въ уѣздѣ купцовъ-выскочекъ. Отецъ и дѣдъ его, еще на памяти всѣхъ окрестныхъ современниковъ, жили на краю глухой деревушки, и жили сѣро и убого. Но когда послѣ 19-го февраля, князья, графы и другіе болѣе или менѣе именитые владѣтели окрестныхъ деревень, земель, лѣсовъ и т. п. благъ, принуждены были вступить въ невѣдомую имъ дотолѣ борьбу за существованіе, то эти сѣрые оказались вооруженными такими орудіями для борьбы, какія и не снились ихъ мягкотѣлымъ противникамъ. И вотъ они положили начало въ средѣ своихъ деревенскихъ собратій новому типу, такъ сказать, новому виду homo sapiens. Однимъ изъ наиболѣе опредѣлившихся представителей этого вида и былъ Трофимъ Зотычъ, хотя по другимъ признакамъ, онъ и не совсѣмъ еще рѣзко выдѣлялся изъ прежней среды.

Это былъ цвѣтущій блондинъ, лѣтъ тридцати семи. Шелковистые вьющіеся волосы его, не чуждые знакомства съ помадой, затѣйливыми косичками падали на высокій выпуклый лобъ. Маленькіе, точно прячущіеся подъ нависшими, припухлыми рѣсницами, глазки смотрѣли всегда весело, плутовато и немножко насмѣшливо. Кончикъ крючковатаго носа слегка оттягивался книзу, когда Зотычъ говорилъ много и оживленно. Замѣчательны были его зубы: частые и кривые, какъ бы сидящіе другъ на другѣ, они не закруглялись напереди дугой, какъ обыкновенно, а сходились подъ угломъ. Вслѣдствіе этого физіономія его, въ моментъ улыбки, принимала какой-то хищническій видъ: посмотрѣть на него въ это время, такъ и кажется, что вотъ-вотъ онъ укуситъ… Довольно нѣжный цвѣтъ кожи, бѣлыя руки, предохраняемыя отъ вліянія стихій замшей, опрятный штатскій костюмъ, щегольская обувь, золотая цѣпь при таковыхъ же часахъ — все это полагало цѣлую пропасть между Зотычемъ и его ближайшими предками и ставило его въ рядъ людей культурныхъ. Но въ тоже время его рѣчь, испещренная выраженіями въ родѣ: «ефтотъ», «оттедовыхъ», клала на него неизгладимую печать той самой деревенщины, надъ которой онъ такъ силился возвыситься. Не уничтожали въ немъ этой примѣты и многія иностранныя слова, которыя онъ тщательно подслушивалъ, гдѣ только могъ, и заботливо включалъ въ свой небогатый лексиконъ, потому что слова эти, въ невоздѣланной гортани Зотыча совершенно измѣняли свой морфологическій составъ и получали физіономію, однородную съ «эфтотъ» и «оттедовыхъ», или же пріобрѣтали въ его головѣ иной смыслъ.

Такъ вотъ какой гость сидѣлъ у Ипата Семеныча. Сосѣди Ипата, видя у его крыльца знакомаго «вороного», совершенно вѣрно умозаключили, что у Ипата сидитъ Зотычъ, но только недоумѣвали, почему онъ на этотъ разъ такъ засидѣлся. А засидѣлся онъ потому, что пріятельская бесѣда съ хозяиномъ за чаемъ представляла для него на этотъ разъ особенный интересъ, какъ потому, что щекотала его самолюбіе, такъ и потому, что раздражала въ немъ стяжательный аппетитъ.

— Ну-ко стаканчикъ! потчивалъ Ипатъ гостя, лично завѣдуя чаеразлитіемъ.

— Нѣтъ, пожалуйста, уволь, отрекался Зотычъ.

— Вѣдь не хмѣльное.

— Положимъ, но… Ты по себѣ судишь. Васъ бы вотъ съ моимъ батенькой покойникомъ посадить. Бывало, сколько въ самоварѣ, столько и въ него войдетъ, а самоваръ семейный. Бывало, при хорошихъ людяхъ ажь совѣстно, на него глядя. Такъ вотъ и ты…

— Ну-у… А ты развѣ не такой же человѣкъ?

— Конечно, съ руками, съ ногами, да вѣдь изъ одного дерева и икона, и лопата. Я теперь какъ лишній стаканъ перелилъ, такъ сейчасъ въ животѣ «рѣзимпантизмъ».

— Гм… Изнѣжился ты, посмотрю я… Господи! А давно ли — а? Зотычъ! Царица небесная!.. Родитель-то твой!.. А дѣдъ ужь и толковать нечего… Въ зипунахъ ходили! А давно ли это — а? Вѣдь вотъ-вотъ… Отецъ-то ужь при тебѣ жилъ въ новыхъ хоромахъ, и то по смерть остался мужикъ-мужикомъ. А ты-то теперь баринъ! Куда — баринъ! Что ныньче баринъ? Тебя и назвать-то ужь не знаешь какъ!

Нужно замѣтить, что между привычками, унаслѣдованными Зотычемъ отъ родителя, особенно выдавалась привычка въ извѣстныхъ случаяхъ тереть ладонь объ ладонь. Растираніе ладоней, доведенное Зотычемъ до высокаго искуства, служило для него однимъ изъ средствъ къ выраженію различныхъ чувствъ. По высотѣ, на которой онъ держалъ ладони, по степени вытянутости рукъ, по скорости движеній и по характеру звука, издаваемаго ладонями, хорошо изучившій его человѣкъ могъ бы издали подмѣтить различные оттѣнки его настроенія. Напримѣръ, Зотычъ держитъ руки передъ грудью, ладони сдѣлалъ желобками, движетъ ими медленно, извлекаетъ изъ нихъ звуки, напоминающіе процессъ точенія топора — это значитъ онъ говоритъ о чемъ-либо серьёзномъ и обдумываетъ каждое слово. Зотычъ держитъ руки вытянутыми между колѣнъ и продѣлываетъ свое точеніе съ среднею скоростью и почти беззвучно — это значитъ, онъ даетъ отповѣдь на нѣчто непріятное. Плотно сжатыя ладони съ неимовѣрною быстротою скользятъ одна о другую передъ самымъ носомъ или передъ ухомъ Зотыча, издавая легкій свистъ — это значитъ, онъ услышалъ нѣчто весьма пріятное или самъ только что разсказалъ о какомъ-либо своемъ подвигѣ, или же отпустилъ неожиданную остроту. Въ изображаемомъ случаѣ Зотычъ совершалъ свое точеніе именно по послѣдней методѣ, что служило несомнѣннымъ признакомъ его крайне благодушнаго настроенія.

— Что значитъ, Зотычъ, времена-то… а? продолжалъ Ипатъ. — Попробуй-ка, сличи теперь тебя съ мужикомъ — и не сличишь! Скажи я теперь своимъ внукамъ, которые будутъ, что де у Зотыча родитель былъ вонъ какой — и не новѣрятъ… ни въ жизнь не повѣрятъ, хоть ты имъ что хошь говори! И какъ это случилось, Зотычъ-а? Скажи ты мнѣ на милость. Отчего это родитель твой выплылъ, а вотъ я не выплылъ? Вѣдь онъ не много постарѣ меня, а но своей линіи даже ниже меня стоялъ. Какъ это такъ? А?

— Я ужь сказалъ: изъ одного дерева и икона, и лопата. Такъ оно и есть. Лопата ты и выходишь. Да и лопаты-то разныя бываютъ: одна зерна загребаетъ, а другая мусоръ. Такъ ты вотъ эта самая мусорная и есть.

Ипатъ нахмурился и началъ водить пальцемъ по лужѣ разлитаго на столѣ чаю. Зотычъ насмѣшливо обвелъ глазами всѣ части его физіономіи и продолжалъ:

— Я тебѣ, другъ любезный, рацею скажу… Впрочемъ налей полстаканчика, пусть стоитъ: какъ-то веселѣй. Да, такъ я тебѣ рацею… Течетъ, напримѣръ, рѣка…

— Развѣ подогрѣть? Вопьемся еще, перебилъ Ипатъ.

— Нѣтъ, не надо, это я такъ, для скуки… Такъ ты слушай.

— Ну, ну.

— Течетъ, напримѣръ, рѣка. А въ ней всякая рыба. Вотъ ефту самую рыбу — кто неводомъ, кто вершами, кто острогой, кто чѣмъ. И ѣдятъ потомъ ефту рыбку, да другихъ ею снабжаютъ, да денежки забираютъ. Другой же во время ефтихъ кондицій сидитъ себѣ на берегу да маційономъ занимается. А послѣ и завидуетъ другимъ, что они съ рыбой. Понялъ?