РМ 1884 (ДО)

I

Александръ Алексѣичъ Перовъ былъ учитель исторіи и географіи въ — ской четырехклассной прогимназіи. Это еще очень молодой человѣкъ. На смуглыхъ, плоскихъ щекахъ, на широкомъ, остромъ подбородкѣ и на тонкихъ губахъ его едва успѣли пробиться признаки зрѣлости. Явился онъ на мѣсто службы до того бѣдно одѣтымъ, что стѣснялся домашняго знакомства даже съ самыми благодушными и невзыскательными изъ своихъ сослуживцевъ. Когда ему выдали такъ называемое «третное не въ зачетъ жалованье», онъ такъ обрадовался этому, какъ будто двѣсти тысячъ выигралъ, хотя тутъ же долженъ былъ болѣе половины полученной суммы ухлопать на присвоенный его званію мундиръ и вицъ-мундиръ. Квартиру себѣ, онъ нанялъ въ одномъ изъ захолустныхъ переулковъ, у старичка-чиновника казенной палаты. Отдѣлили ему переднюю и маленькій залецъ, затворили дверь въ гостинную, — и образовалась учительская квартира, которою Александръ Алексѣичъ былъ очень доволенъ. Находясь въ такомъ близкомъ сосѣдствѣ съ чужой семьей, онъ, тѣмъ не менѣе, не испытывалъ особенныхъ неудобствъ при своихъ домашнихъ занятіяхъ. Маленькихъ надоѣдливыхъ ребятишекъ у хозяевъ не было, а была единственная семнадцатилѣтняя дочка, Лиза. Старики-хозяева вели жизнь строго патріархальную. Вечеромъ Иванъ Ильичъ (такъ звали хозяина), прочитавши нѣсколько разъ нумеръ «Сына Отечества», аккуратно складывалъ его на старыя кресла, на кучу предшествовавшихъ нумеровъ той же газеты и, потягиваясь, возглашалъ:

— А что, супруга, не пора ли намъ… тово… Глянь-ка на часы-то: вѣдь, почти девять.

Старушка въ это время обыкновенно что-либо молча штопала или чинила, вооружившись двадцатикопѣечными очками съ толкучки. Она отлично понимала, что нужно разумѣть подъ словомъ тово и на предложеніе супруга обыкновенно отвѣчала:

— Погоди… ты вотъ свое кончилъ, а я еще своего не кончила. Кончу, тогда и тово.

— Да ты, можетъ, долго? А на часахъ-то — посмотри-ка, что дѣлается. Э-ва! Сейчасъ бить будутъ. Шутка сказать — девять! Добрые люди небось ужь…

— Ну, не ворчи, не ворчи! — невозмутимо ограничивала супруга, не отводя глазъ отъ работы. — Сію минуту… Доколбаю! вотъ, да и…

Въ нетерпѣливомъ, ожиданіи ужина, Иванъ Ильичъ подойдетъ къ шкафчику, достанетъ графинчикъ съ звѣробойной настойкой, выпьетъ рюмочку и, утершись рукавомъ, торопливо зашагаетъ по комнатѣ коротенькими шажками, для развлеченія затянетъ. «Среди самыхъ юныхъ лѣтъ вяну я, какъ нѣжный цвѣтъ», но тотчасъ же броситъ. Мимоходомъ заведетъ старенькіе стѣнные часы и при этомъ не преминеть промолвить:

— Времени-то, времени сколько! Фу ты, Боже мой!

Между тѣмъ, старушка все колбаетъ и колбаетъ, сильно щурясь и морщась и съ досадой подталкивая вверхъ сползающія съ носу очки. Противъ нея, на противуположномъ концѣ стола, сидитъ, облокотясь, Лиза и, слегка надвинувъ брови, углубляется въ лежащую передъ ней книгу.

Все это съ точностью повторялось изо дня въ день. Въ тиши своихъ quasi-кабинетныхъ занятій Перовъ ясно слышалъ отрывочные фразы и монологи, произносимые хозяевами въ сосѣдней комнатѣ, и могъ безошибочно предсказать, когда именно послышится многозначительное «тово», когда Иванъ Ильичъ начнетъ «вянуть, какъ нѣжный цвѣтъ», когда затрещить цѣпочка у часовъ и т. п. Но это нисколько не мѣшало квартиранту, а, напротивъ, доставляло ему нѣсколько минутъ развлеченія.

Разъ, утромъ, въ какой-то праздникъ, двери изъ «хозяйскаго отдѣленія» въ учительскую квартиру растворились, и Перовъ получилъ отъ хозяйки радушное приглашеніе «откушать вмѣстѣ пирожка». Квартирантъ не заставилъ себя долго ждать. На этомъ-то «пирожкѣ» Александръ Алексѣичъ и увидѣлъ въ первый разъ Лизу.

Она высматривала почти уже сложившеюся физически дѣвушкой, а наружность ея отличалась довольно характерными чертами. У нея было продолговатое, смуглое лицо, большой лобъ, глубокіе, темные, тревожно-задумчивые глаза, прямой, тонкій носъ, маленькія, розовыя губы, выражавшія своимъ складомъ что-то среднее между грустью и иронической улыбкой.

Заинтересованный наружностью дѣвушки, а равно и тѣмъ, что она представляетъ въ нѣкоторомъ родѣ интеллигентный элементъ въ семьѣ, Александръ Алексѣичъ сосредоточилъ на ней особенное вниманіе и въ разговорѣ обращался больше къ ней, чѣмъ къ ея родителямъ. Она говорила негромко, нѣсколько неровно и торопливо, часто передыхая, какъ будто отъ усталости, при этомъ держалась прямо, даже немного вытянувшись, и смотрѣла на собесѣдника какъ-то съ боку; рѣчь свою она сопровождала порывистыми и, въ то же время, какъ бы нерѣшительными жестами… Изъ первой же бесѣды съ Лизой Перовъ заключилъ, что она дѣвушка весьма не глупая, что къ усвоеннымъ ею чужимъ мыслямъ она могла присоединить и свою собственную, иногда довольно мѣткую. Изъ той же бесѣды онъ узналъ, что она, при страстной любви къ чтенію, можетъ доставать книги только съ величайшимъ, трудомъ. Когда рѣчь коснулась книгъ, то Софья Степановна (мать Лизы), умиленно осклабясь, жалобно проговорила:

— Да, вотъ… Александръ Алексѣичъ, вникните вы въ нее, пожалуйста. Очень ужь она страдаетъ насчетъ книгъ. Нельзя ли какъ-нибудь?… Давали бы ей хоть изрѣдка почитаться…

— Я съ удовольствіемъ, — отозвался Перовъ.

— Благодарю васъ, — сказали въ одинъ голосъ и мать, и дочь.

Во время этихъ объясненій Иванъ Ильичъ сидѣлъ, положивъ нога на ногу. Свѣсивъ голову на грудь, онъ совсѣмъ было собрался понюхать, да позадумался, а табакъ передъ носомъ въ щепоти держалъ. Когда произошла небольшая пауза, Иванъ Ильичъ торопливо вынюхалъ приготовленную порцію табаку и какимъ-то трескучимъ голосомъ заговорилъ:

— Оно вотъ что… оно, положимъ… просвѣщеніе… образованіе… Но, какъ я уже неоднократно говорилъ, объ этомъ судить нужно законно, а не зря.

— Ну, пошелъ теперь, — замѣтила старушка.

— Пошелъ!… Я не пошелъ, я сижу, — подхватилъ старикъ уже долѣе твердымъ и звучнымъ голосомъ. — Я только дѣло началъ говорить. Съ вами-то я ужь и закаялся: что можно рѣшить съ баб… съ женщинами? Но поелику теперь тутъ просвѣщенный мужъ… какъ бы сказать… э-э… образованный, то я и счелъ своимъ долгомъ представить на его судъ мое твердое… какъ бы сказать… мнѣніе. Въ самомъ дѣлѣ, Александръ Алексѣичъ, разсудите-ка вотъ насъ.

Старикъ поднялъ голову и, усиленно и быстро моргая, уставился на квартиранта.

— Я не знаю, въ чемъ дѣло, — отозвался Перовъ.

— Хочу я сказать то, что уже неоднократно говорилъ вотъ этимъ умницамъ, — пояснилъ Иванъ Ильичъ, кивнувъ на жену и дочь.

Старушка устремила на мужа полный упрека взглядъ. Лиза нервно вздернула плечами и отвернулась.

— То-есть? — допытывался Перовъ.

— А то и есть, — значительно произнесъ Иванъ Ильичъ, кивнувъ головой. — Я говорю насчетъ непомѣрности, которая… отъ которой… Онѣ вотъ знаютъ. Я имъ неоднократно…

— Папаша, пожалуйста! — начала было Лиза.

— Я ничего, ничего, — торопливо перебилъ Иванъ Ильичъ. — Я только хотѣлъ вотъ… понимающему и разсудительному человѣку доложить, что у насъ не въ порядкѣ…

— Молчалъ бы ужь… порядочный! — произнесла старушка. — Вы, Александръ Алексѣичъ, не обращайте вниманія… Онъ самъ не знаетъ, что плететъ.

Старикъ оскорбился и началъ горячиться.

— Нѣтъ, погоди! — воскликнулъ онъ, возвысивъ голосъ. — Я хочу совершенно напротивъ… я хочу, чтобъ почтеннѣйшій Александръ Алексѣичъ побольше обратилъ на меня вниманія. Вотъ чего я хочу!

Перовъ почувствовалъ себя крайне неловко. Чтобы предотвратить дальнѣйшія, еще болѣе нелѣпыя сцены, онъ поспѣшилъ встать и, обращаясь къ хозяину, проговорилъ:

— У васъ, кажется, какія-то семейныя недоразумѣнія. Не разъясняйте мнѣ ихъ, пожалуйста.

Иванъ Ильичъ вскочилъ съ своего мѣста и, ухвативъ гостя за обѣ руки, залотошилъ:

— Нѣтъ, сдѣлайте милость… Я васъ прошу… Ужь позвольте изложить… дѣло великое. Скорбь… Нѣтъ, ужь вы мнѣ помогите!

Перовъ сдѣлалъ маленькую гримасу и сѣлъ. Иванъ Ильичъ придвинулъ свой стулъ въ его стулу, мелькомъ взглянулъ на жену и дочь, громко кашлянулъ и началъ:

— Скажите мнѣ, пожалуйста, многоуважаемый Александръ Алексѣичъ, вотъ при нихъ скажите, для чего… для чего намъ… дарованы женщины?

Лиза, выслушавъ этотъ приступъ, стремительно выбѣжала изъ комнаты, старушка, что-то бормоча про себя, принялась убирать со стола. Иванъ Ильичъ посмотрѣлъ вслѣдъ удаляющейся дочери и обличительно произнесъ:

— А — а, не нравится? Давно знаю, что не нравится! А, все-таки, нужно это рѣшить… я, впрочемъ, рѣшилъ… правильно рѣшилъ, да слова-то мои не принимаются! Ушла… Ну, да главное дѣло не въ ней, а вотъ въ матери. Она всему виною… Такъ вотъ, Александръ Алексѣичъ, благоволите рѣшить, для чего женскій полъ предназначенъ?

Озадаченный такимъ вопросомъ, Перовъ сперва ничего не отвѣтилъ, а только кристально посмотрѣлъ на угловатый черепъ старика, на его коротко остриженные сѣдые волосы, на вдавленные виски, темно-сѣрые, рѣзкіе глаза, толстый носъ и длинный-длинный, бритый подбородокъ.

— Вотъ онъ, сударыня, вопросецъ-то какой! — продолжалъ старикъ, обращаясь къ супругѣ, — умный, ученый человѣкъ — и тотъ не сразу на него отвѣчаетъ!… А вы сейчасъ: тра-ла-ла, тра-ла-ла, и ужь все рѣшили, всѣхъ за поясъ заткнули… Такъ какъ же, Александръ Алексѣичъ? Я васъ усерднѣйше прошу! Отъ вашихъ словъ у насъ будетъ зависѣть очень многое. Поддержите!

— Я не знаю, какую поддержку я вамъ могу оказать. Вы поставили такой общій вопросъ, о которомъ намъ съ вами довольно неудобно распространяться. Въ свою очередь, и я васъ просилъ бы сказать мнѣ, что вамъ отъ меня нужно?

— Помощи! — съ чувствомъ произнесъ старикъ, наклонивъ голову и вытянувъ руки.

— Въ чемъ?

— Дочку жаль… Вѣдь, я, все-таки, отецъ… Одна она у меня. Боюсь пропадетъ…

— Отчего?

— Отъ чрезмѣрности…

— То-есть?

Старикъ пошевелился на мѣстѣ, методически вытеръ платкомъ носъ и губы, громко кашлянулъ и твердо, отчетливо заговорилъ:

— Вотъ, извольте видѣть: Лаза теперь въ гимназіи въ седьмомъ классѣ. Я, съ своей стороны, я, собственно… я не хотѣлъ отдавать ее въ гимназію, потому что, во-первыхъ… Впрочемъ, это дѣло прошлое. Не будемъ объ этомъ говорить. Отдали, такъ отдали… хотя гораздо было бы лучше, если бы… Ну, да ужь такъ и быть, не воротишь… Хорошо, учится дѣвочка. Учится она, а я, все-таки, не понимаю, зачѣмъ она учится, для чего это нужно, потому что, — какъ я уже вамъ сказалъ, — я собственно, съ своей стороны…

— Слышалъ, слышалъ, — перебилъ Перовъ.

— Ну, хорошо, не будемъ объ этомъ… изъясню вамъ самое главное… Пока Лиза шла по низшимъ классамъ, все еще было ничего… хотя, по правдѣ сказать, у меня ужь и тогда сердце сокрушалось. Но когда она подвинулась къ старшимъ классамъ, то я увидѣлъ, что дѣло совсѣмъ плохо. Въ такіе года, когда дѣвица должна быть «кровь съ молокомъ», Лиза моя начала хирѣть. Посмотрю-посмотрю: Боже мой, да что же это такое? Мы ляжемъ спать, а она все сидитъ, да, вѣдь, какъ сидитъ-то? За-полночь! Уроковъ много, уроки большіе, хозяйства… никакого. И чѣмъ дальше, тѣмъ хуже. Съ прошлаго года кто-то ей натрубилъ, якобы нужно побольше книгъ читать. Пристала съ матерью: вынь да положь денегъ на библіотеку! А сколько, молъ, требуется? — «Десять цѣлковыхъ залогу, да десять цѣлковыхъ единовременно». — Ого! Да гдѣ-же я вамъ возьму этакую сумму? Мнѣ и такъ книги-то обходятся каждый годъ вонъ сколько. Что ни годъ, то новые учебники, да плата за ученіе, да платьице, да шляпочка, да башмаки, да шубочка съ плюшемъ… А тамъ домъ ремонту проситъ, да въ думу за него изволь вносить… И не перечтешь всего. А жалованье-то не бо знать какое, шестьсотъ рублей. Отказалъ, не далъ. Боже мой, что только было послѣ этого! Какъ только меня Господь скрѣпилъ! Немного погодя, гляжу моя Лизавета достала-таки гдѣ-то книгу. Рада, улыбается. Я молчу. Пообѣдала — прямо читать, напилась чаю — опять за ту же книгу. Я все молчу. Поужинали. Мы съ женой спать собрались, а она все проклятую книгу читаетъ. Тутъ ужь я не стерпѣлъ. — Докуда-жь, говорю? Вѣдь, ужь, собственно говоря, спать пора. — «Я, говоритъ, еще уроки должна выучить». И прокорпѣла часовъ до двухъ, либо больше. На другой день опять та же исторія. Одну книгу прочла, другую притащила. Другую прочла — третью. Ото всего отбилась; спѣшитъ, суетится, путемъ не пообѣдаетъ, лишь бы ей до книги поскорѣй дорваться. Еженощно корпитъ, засиживается, извелась вся. Дѣвичью красоту, свѣжесть свою юную высидѣла. Скажешь что-нибудь — какъ къ стѣнѣ горохъ, потому мать за нее. Горе, да и только! Да еще что: послѣ книгь-то даже спорить начала! Иной разъ такую рацею заведетъ, что хоть и не говори. Отецъ, изволите видѣть, не такъ разсуждаетъ, а она, дочка, все правильно понимаетъ. Наконецъ, слава Богу, книги эти у ней переменились. Кто ей тамъ давалъ ихъ и почему перестали давать, — не знаю. Но что же вы думаете? Я радуюсь, а она злится. Подъѣзжали было съ матерью опять ко мнѣ; но тутъ ужь я безъ всякихъ объясненій на отрѣзъ… Вотъ онѣ теперь къ вамъ и подбираются. По своей любезности и по вѣжливости, вы обѣщали давать книги, но я увѣренъ, что послѣ моего изъясненія перемѣните свое намѣреніе.

Закончивъ свое «изъясненіе», старикъ впился глазами въ учителя. Но Перовъ ничего не отвѣтилъ, а только медленно потеръ себѣ ладонью лобъ.

— Иначе я боюсь, какъ бы у насъ съ вами не вышли какихъ-либо непріятностей, — пригрозилъ старикъ, опустивъ глаза, но тутъ же прибавилъ: — чего, конечно, не дай Богъ. Я съ роду ни съ кѣмъ не ссорился.

Старушка, неоднократно удалявшаяся во время длинной рѣчи мужа, снова появилась въ той же комнатѣ и запальчиво заговорила:

— Какъ тебѣ, старый, не стыдно? Срамникъ ты безпардонный! Вѣдь, дочь-то у тебя одна. Дѣвочка занимается образованіемъ, желаетъ въ люди выйти, а онъ на свою же кровь лихія болѣсти выдумываетъ, да позоромъ ее позоритъ!

Перовъ увидѣлъ, что его отвѣтная рѣчь старику предвосхищена, по существу, но, тѣмъ не менѣе, продолжалъ сидѣть. «Все равно, — думалъ онъ, — сдѣлавшись невольнымъ зрителемъ семейной драмы, прослѣжу ее до конца».

— Ты безъ ума-то не шуми, — возразилъ, между тѣмъ, Иванъ Ильичъ. — «Одна»!… То-то и больно то, что одна. Одна, да и та можетъ сдѣлаться ни Богу, ни людямъ. «Въ люди желаетъ выйти»!… Позвольте васъ спросить: въ какіе такіе люди они выйти можетъ? Высокій человѣкъ ее, по нашей бѣдности, не возьметъ, а за котораго пониже — она, по своей фанаберіи, не дойдетъ. Я, дескать, образованная. Вѣдь, я все вижу. Слыхалъ я объ этакихъ-то. Ты-то ничего не думаешь, не разсуждаешь, а я все понимаю!.. Какъ поразмыслишь, такъ подумать страшно… съ вашимъ образованіемъ!… То ли дѣло: пріучила бы ее къ хозяйству, въ рукодѣлью, ко всякой простотѣ. По смерти моей приняли бы къ себѣ степеннаго, простенькаго зятька и поживали бы себѣ съ Богомъ, безъ всякихъ затѣй. А теперь что? Попробуй выйти изъ меня духъ — куда вы съ ней годитесь?

— Ну-у «духъ»!… Зачѣмъ онъ выйдетъ? Что пустяки-то болтать? Богъ души не вынетъ, сама не выйдетъ, — находчиво отвѣчала старушка. А ежели пошлетъ Богъ какую немилость, то, все-таки, съ образованіемъ лучше, нежели какъ безъ образованія. Посмотри-ка вонъ на Семениху-то…

— Какую Семениху? — спросилъ Иванъ Ильичъ, заряжая носъ табакомъ.

— Вона-а! Семениху не знаетъ! — упрекнула супруга. — Городскаго головы кухарка…

— Хе-хе-хе! — засмѣялся старикъ. — Вотъ такъ особа! Кухарка городскаго головы!… Простите, что визита до сихъ поръ не сдѣлалъ. Что-жь она, эта Семениха, посредствомъ образованія, что ли, такъ возвысилась? Хе-хе-хе!…

— Да ты прежде выслушай, а тамъ ужь и хихикай.

— Дочь-то ея въ классахъ дамою состоитъ, да уроки по городу раздаетъ, да рублей шестьсотъ, либо больше загребаетъ. А то еще одна дѣвушка, тоже бѣдная, въ телеграфѣ за жалованье служитъ. А тутъ вотъ сидишь день и ночь, слѣпнешь, — колбаешь да штопаешь, а все нѣтъ ничего. Вотъ что значитъ образованіе и что значитъ необразованіе!

— Погоди! — перебилъ Иванъ Ильичъ. — Ты мнѣ насчитала только двухъ счастливицъ; значитъ, наша будетъ третья? Хе-хе-хе!.. Вотъ блаженство-то! Каждый годъ ихъ оканчиваетъ курсъ видимо-невидимо, а деньги загребаютъ только двѣ, а наша будетъ третья… А я-то, дуракъ, никакъ не пойму… Охъ, вы, бабы-бабы! То-то вы глупы-то! — заключилъ старикъ уже серьезно и, махнувъ рукой, поплелся въ сосѣднюю комнату.

— Куда-жь ты прешь? Невѣжа! Вѣдь, съ гостемъ-то, чай, проститься надо! — укорила старушка.

— Ахъ, простите Христа ради! — воскликнулъ Иванъ Ильичъ, быстро обернувшись.

Онъ мелкими шажками приблизился къ Перову.

— Бога ради, простите. Видите, и взволнованъ… поколебленъ окончательно! — изъяснялъ старикъ, держа обѣими руками руку квартиранта — Надѣюсь, что вы резоны мои уразумѣли. Вѣдь, я для васъ собственно и говорилъ. Съ ними я ужь… давно пересталъ… Такъ, пожалуйста… войдите въ мое положеніе. Вы можете все понять… такъ ужь я буду въ надеждѣ… Конечно, ли человѣкъ посторонній, къ кому же мнѣ обратиться, какъ не къ вамъ? Будьте ужь не какъ квартирантъ, а какъ… Понимаете? Вы все можете сдѣлать, — заключилъ старикъ и, быстро осадивъ руку Перова внизъ, заковылялъ въ свой кабинетъ.

Спустя минутъ пять послѣ того, какъ Александръ Алексѣичъ возвратился въ свой уголъ и затворилъ «пограничныя» двери, дверь изъ сѣней быстро распахнулась и въ учительской квартирѣ появилась Лиза. Она подбѣжала въ Перову, съ боязливой довѣрчивостью положила ему обѣ руки на плечи и, не поднимая на него глазъ, взволнованно и торопливо залепетала:

— Александръ Алексѣичъ! ради Бога не сердитесь на папашу… не смѣйтесь надъ нимъ, не презирайте его! Это онъ такъ… У него такая привычка… Не думайте, что у насъ тутъ Богъ знаетъ что…

— Не думаю, не думаю, успокойтесь, что вы? Я все понимаю, все, — смущенно заговорилъ Перовъ, неловко и грубовато устраняя съ своихъ плечъ руки дѣвушки.

— Нѣтъ, онъ такъ много наговорилъ… касался такихъ вещей, которыя вамъ могли показаться просто дикими, — шептала Лиза, слегка вздрагивая. На лицѣ ея изображались тревога и глубокое сокрушеніе.

— Ничего не значитъ, совершенно ничего не значитъ, успокойтесь, — твердилъ Перовъ, переступая съ ноги на ногу и простирая впередъ руки. — Мы объ этомъ поговоримъ съ вами… послѣ поговоримъ… Вы увидите, вы убѣдитесь…

— Спасибо, благодарю васъ… Не осуждайте же, пожалуйста, погодите осуждать! — проговорила Лиза и быстро выбѣжала изъ учительской квартиры.

Перовъ, безпокойно поглаживая волосы, нѣсколько разъ прошелся по комнатѣ, вздохнулъ, покачалъ головой и, подойдя къ окну, долго смотрѣлъ въ открывавшуюся изъ него луговую даль.

II

Мѣсяцевъ черезъ семь послѣ описаннной сцены, 4 іюня. Лиза должна была сдавать экзаменъ по закону Божію. Это былъ предпослѣдній экзаменъ. На предыдущихъ экзаменахъ она отвѣчала очень удачно и получила высшіе баллы. Отъ напряженныхъ трудовъ въ экзаменаціонный періодъ она значительно похудѣла, но настроеніе въ ней было довольно свѣтлое. Переходъ въ восьмой, педагогическій классъ представлялся ей уже несомнѣннымъ, и она была очень рада этому. Къ экзамену по закону Божію она готовилась усердно и серьезно, какъ и къ другимъ экзаменамъ; оставивъ въ сторонѣ любимое чтеніе книгъ, она все вниманіе свое сосредоточила на учебникѣ.

Ровно въ 9 часовъ утра экзаменаціонная коммиссія явилась къ отправленію своихъ обязанностей. Коммиссію эту составляли, директоръ, лѣтъ пятидесяти, съ круглою невозмутимо-спокойною физіономіею и длинными, съ просѣдью, бакенбардами; директрисса, смиренная, щурящаяся старушка, похожая больше на монахиню, чѣмъ на свѣтскую даму; законоучитель — высокій, свѣжій, остроносый протоіерей, съ черною окладистой бородой и мастерскимъ крестомъ на груди, и, наконецъ, депутатъ отъ епархіальнаго начальства, дряхлый старецъ, съ впалыми щеками, потухшимъ взоромъ и нѣсколькими орденами на груди. Прочитали молитву. Нѣкоторыя ученицы, усѣвшись, перекрестились еще по нѣсколько разъ. Законоучитель сперва вытащилъ изъ-за пазухи «программу» и, старательно расправивъ помявшіеся листы, положилъ ихъ передъ собою; потомъ досталъ изъ кармана завернутые въ бумажку билеты, усердно перемѣшалъ ихъ и разбросалъ по зеленому сукну стола съ такимъ движеніемъ рукъ, которое напоминало процессъ сдачи картъ. Директоръ началъ вызывать ученицъ. Вызывали ихъ по алфавиту. Фамилія Лизы начиналась съ буквы щ (Щурова), и ей приходилось каждый разъ очень долго ждать вызова, тѣмъ болѣе, что ученицъ въ седьмомъ классѣ было свыше тридцати. Она сперва слѣдила за тѣмъ, какіе билеты достаются вызваннымъ къ большому столу подругамъ, и отмѣчала эти билеты въ книжкѣ, чтобы уже не просматривать ихъ; потомъ, когда это ей прискучило, она стала съ напряженнымъ вниманіемъ вслушиваться въ вопросы экзаменаторовъ и отвѣты ученицъ. Но ни эти вопросы, ни отвѣты на нихъ не представляли ничего особеннаго. Нѣсколько заинтересовало ее только то, какъ батюшки (законоучитель и депутатъ) поспорили между собой по вопросу о причинахъ раздѣленія церквей и еще о магометаиствѣ. Батюшки воодушевились и говорили на этотъ разъ довольно громко, такъ что Лиза, сидя на предпослѣдней скамьѣ, могла воспринять почти все содержаніе пренія, изъ котораго узнала нѣчто новое для себя сравнительно съ тѣмъ, что ей приходилось слышать на урокахъ закона Божія. Но чѣмъ далѣе шло время, тѣмъ однообразнѣе и томительнѣе становился экзаменъ. Преній больше уже не было. Слышались только вялые возгласы, вродѣ, напримѣръ, слѣдующихъ:

— Наумова, у васъ какой номеръ?

— Восемнадцатый.

— Гм. Ну-съ, такъ потрудитесь сказать о… и т. д.

Начиналось монотонное, нѣсколько торопливое чтеніе.,

— Довольно… А у васъ, Нещадова, кажется, двадцать второй?

— Да.

— Гм… Въ такомъ случаѣ… (батюшка пробѣгаетъ глазами конспектъ) въ такомъ случаѣ… гм… не скажете ли вы намъ, въ чемъ состоитъ… и т. д.

И снова чтеніе, и какъ разъ такое же, какъ всѣ предъидущія… «Отчего это мы всѣ читаемъ, какъ одинъ человѣкъ? — думаетъ Лиза. — И тонъ, и интонація голоса, и даже манеры у всѣхъ одинаковы. Какъ это я прежде не замѣчала?»

— Довольно.

И долго-долго чередовались отрывочные возгласы батюшки и монотонное чтеніе. Рѣдко-рѣдко, какъ бы для разнообразія, къ слову «довольно» законоучитель прибавлялъ еще нѣсколько словъ, вродѣ слѣдующихъ:

— На урокахъ вы нѣсколько лучше отвѣчали. Ну, да, впрочемъ… идите себѣ съ Богомъ.

Или:

— Очень пріятно, что на испытаніи (батюшка никогда не говорилъ: «экзаменъ», а всегда «испытаніе») вы возвышаете своимъ отвѣтомъ свой годичный баллъ. Очень, очень пріятно. Дай Богъ вамъ… и въ жизни…

Вотъ уже и два часа. Палящіе лучи іюньскаго солнца, дотолѣ освѣщавшіе другія части гимназическаго зданія, пробрались къ этому времени и въ экзаменаціонную залу, въ которой и безъ того было душно. Экзаменаторы то и дѣло вытираютъ себѣ платками лобъ, шею и руки. Во всемъ тѣлѣ ощущалось разслабленіе, въ душѣ — невольное, безотчетное уныніе. Изрѣдка промелькнетъ подъ окнами ласточка, прощебечетъ и скроется подъ карнизомъ зданія.

А, между тѣмъ, экзаменаторы возглашали фамиліи только еще на букву т. Лиза чувствовала, что голова ея совсѣмъ отяжелѣла. Она закрыла книгу, прислонилась къ спинкѣ скамьи, скрестила на груди руки и, истомленно дыша, безъ всякой опредѣленной мысли переводила глаза съ одного предмета на другой, чаще, впрочемъ, останавливаясь почему-то на опрокинутыхъ протоіерейскихъ камилавкахъ… На столѣ оставалось всего два-три билета.

Законоучитель подбавилъ къ нимъ штукъ десять изъ «отвѣченныхъ».

— Щурова! — произнесъ, наконецъ, директоръ.

Лиза вздрогнула, будто не ожидала, что ее спросятъ. Она поправила фартучекъ, торопливо провела рукою по головѣ и вышла къ столу. Схвативъ первый попавшійся подъ руку билетъ, она нѣсколько удивилась и невольно сдѣлала маленькую гримасу. На билетѣ стоялъ № 1-й. «Стоило ли изъ-за этого столько волноваться и такъ долго сидѣть!» — подумала она и предъявила билетъ законоучителю.

— А-а, первый билетъ! Скажите, пожалуйста! — удивился тотъ въ свою очередь. — Ефремъ Лукичъ, смотрите-ка: первый билетъ! — обратился законоучитель къ директору.

— Что-жь, ея счастье, — сказалъ директоръ.

— Конечно, конечно, но какая случайность! — возразилъ законоучитель и, поднося билетъ къ носу сосѣда-депутата, присовокупилъ: — смотрите-ка — первый… Какъ это вамъ кажется?

— Первый, такъ первый. Что-жь теперь дѣлать? Кому-нибудь нужно и на первый отвѣчать, — прошамшилъ депутатъ.

— Это такъ, совершенно вѣрно, — продолжалъ законоучи тель. — но ученица-то такая, что… она бы могла и…

— Чего тамъ… Богъ съ ней. Пусть отвѣчаетъ, что ей выпало на долю, — вмѣшалась директрисса.

— Ну, стало быть, дѣлать нечего, — заключилъ законоучитель и предложилъ Щуровой вопросъ.

Не успѣла Лиза сказать пяти словъ, какъ депутатъ остановилъ ее:

— Скажите коротко, что, напримѣръ, сотворилъ Господь… хоть, напримѣръ… напримѣръ, хоть въ пятый день?

Лиза отвѣтила не впопадъ.

— Что вы, что вы? Въ пятый-то?! — воскликнулъ законоучитель.

— Тогда что же было въ день четвертый? — возражалъ депутатъ. — А? Что, молъ, было въ четвертый, ежели, какъ вы говорите, все это было въ пятый? А?

Лиза молчала.

— Ну, скажите, что было создано въ шестой день? — спрашивалъ законоучитель.

Лиза опять отвѣтила не впопадъ.

— Да что вы это, Богъ съ вами! — волновался законоучитель.

— А тогда что же было въ пятый? — вмѣшался депутатъ.

Лиза молчала.

— Что это вы, Щурова? — началъ законоучитель. — Въ такомъ вы ужь возрастѣ… первый билетъ… въ теченіе года — хорошо… и вдругъ такимъ образомъ… Помилуйте, вѣдь, это Богъ знаетъ что! Вотъ-те и счастьѣ. Вѣдь, другая бы какъ на этотъ билетъ-то!… Ну-ну-у! (Батюшка покачалъ головой).

— Лучше ей предложить вопросъ изъ другаго билета, — замѣтилъ директоръ.

— Прикажете по всей системѣ? — спросилъ законоучитель.

— Не то, что по всей, а такъ… вопросъ-другой откуда-нибудь, — сказалъ директоръ.

Лиза стояла, сложивъ руки на груди и потупя глаза. Брови и плечи ея слегка вздрагивали.

— Ну-съ, дѣлать нечего, скажите намъ еще о чемъ-нибудь, — обратился къ ней законоучитель. — Кто, напримѣръ, былъ… то-есть кто будетъ… антихристъ?

— Противникъ Христа, чуть слышно отвѣтила Лиза, не поднимая глазъ.

— Вы смѣлѣй, смѣлѣй, не стѣсняйтесь. Чего тутъ стѣсняться? — ободрила директрисса.

— А въ какомъ это смыслѣ онъ будетъ противникъ? — возразилъ депутатъ.

Лиза молчала. У ней уже начинала кружиться голова. Къ ней обращались еще съ какими-то вопросами все насчетъ того же антихриста, но она ихъ не поняла и почти не слышала. Только какими-то судьбами долетѣло до ея слуха нѣсколько словъ изъ рѣчи законоучителя, обращенной къ «депутату»… «Курсовое сочиненіе на магистра писалъ, да и то…», — сообщалъ о комъ-то законоучитель.

— Ну, что-жь, Щурова, довольно съ васъ, — заключилъ директоръ тономъ сожалѣнія. — Такъ это неожиданно… и жаль… но мы должны будемъ поставить вамъ два. Послѣ каникулъ передержите по закону Божію. А теперь идите себѣ.

Лиза быстро направилась къ двери, забывъ даже взять изъ стола книги.

— А, вѣдь, хорошая была ученица. Странно! — Довольно непостижимо! — недоумѣвалъ законоучитель.

III

Иванъ Ильичъ былъ уже дома и съ нетерпѣніемъ ожидалъ дочери: очень ужь ему хотѣлось пообѣдать, а Софья Степановна все твердила: «Погоди, сейчасъ Лиза придетъ, тогда вмѣстѣ… Авось не умрешь». Только что Лиза появилась на порогѣ, какъ Иванъ Ильичъ съ упрекомъ произнесъ:

— Что это ты, матушка, нынче особенно долго? Говѣй тутъ изъ-за тебя…

— Утѣшьтесь, больше не буду ходить въ гимназію, завтра же подаю увольненіе! — съ нервною энергіею проговорила Лиза, подойдя къ отцу, и тотчасъ разрыдалась.

— Что ты, что ты, дурочка ты этакая… что ты это? — смущенно забормоталъ отецъ. — Вѣдь, это я такъ… развѣ я въ самомъ дѣлѣ?… Что ты это выдумала?

Онъ взялъ было ее за руки, но она вырвалась и, бросившись на диванъ, продолжала рыдать сильнѣе и сильнѣе.

Старушка перепугалась и, подскочивъ къ дочери, торопливо и ласково заговорила:

— Голубка моя, Господь съ тобой! Перекрестись… успокойся, милая. Охъ, Господи, вѣдь, родятся же такіе старые… прости ты меня, грѣшную! И къ чему такія рѣчи… сдуру?… Ну же, перестань, голубка. Вѣдь, это все пустое. Развѣ ты не понимаешь? Ужь не маленькая. Стоитъ ли такъ убиваться?

Мать нѣжно обвила дочку руками, цѣловала ее, но дочка ни мало не успокоивалась.

— Извѣстное дѣло — устала… уморилась, вотъ и… и… тово, — изъяснялъ, между тѣмъ, Иванъ Ильичъ, прохаживаясь возлѣ накрытаго обѣденнаго стола. — Я и самъ усталъ. Что-жь теперь дѣлать-то? Стало быть, и сказать ужь ничего нельзя? Какъ, вѣдь, нѣжны-то всѣ стали. Господи, Боже мой!… Ну, стало быть, виноватъ… стало быть, простите. Ну?.. — Будетъ рюмить-то. И мать туда же разрюмилась. Фу ты, Боже мой, вѣдь, этакъ совсѣмъ пропадешь. Полно, садитесь-ка за столъ. Когда-жь мы будемъ обѣдать-то? Завтра, чтоль?

Но обѣдъ долго еще не могъ состояться. Софья Степановна все хлопотала около Лизы: разстегнула ее, вспрыскивала холодной водой, дула на нее, махала большимъ платкомъ и т. п. Наконецъ, Лиза нѣсколько успокоилась. Дышала она еще быстро и тяжело, но плакать уже перестала. Успокоилась немножко и мать. Посидѣвши около дочки минутъ десять молча, она, наконецъ, заговорила:

— Погорячилась, моя милая… Зачѣмъ такъ?… Сейчасъ ужь: «и не буду учиться, и увольненіе…» Что ты это? Богъ съ тобой!

— Нѣтъ, мама, я дѣйствительно увольняюсь изъ гимназіи. Я нынче получила «двойку», передерживать не хочу. Завтра же увольняюсь! — твердо произнесла Лиза.

— О, Господи! — взвыла старушка, всплеснувъ руками.

— Да-а, во-отъ что! — произнесъ Иванъ Ильичъ и повелъ головою внизъ. — Это дѣло другаго рода. Тутъ ужь я не причемъ. Мое дѣло было споспѣшествовать… и я споспѣшествовалъ. А тамъ — доучилась ты, или не доучилась, — это ужь дѣло не мое. Не могу же я самъ учиться за другихъ. Такъ вотъ онъ, «ларчикъ» -то!.. А, вѣдь, все выходило, что отецъ виноватъ. Теперь вотъ не угодно ли вамъ сообразить… уразумѣть все это… Однако, давайте обѣдать. Докуда-жь мнѣ ждать?

— Да ѣшь ты, ради Бога! Ну, ѣшь! ѣшь! ѣшь! — раздражительно воскликнула Софья Степановна сквозь слезы. — Лиза, не огорчай ты меня, пожалуйста! — упрашивала старушка. — Другія по два года въ классѣ остаются, и то ничего. Если случилось несчастіе, такъ нужно его какъ-нибудь перенесть. Передержать, такъ передержать. Не можешь, что-ль, ты? Господи, помилуй! Больше трудилась, а ужь теперь остается немного. За то судьбу свою докончишь, какой-нибудь жребій себѣ найдешь.

— Нѣтъ, мама, лучше не говорите.. Ни за что, ни за что не буду передерживать! — съ удареніемъ произнесла Лиза.

— Пор-рядки, нечего сказать! — ворчалъ, между тѣмъ, Иванъ Ильичъ, проворно удовлетворяя свой аппетитъ. — Обѣдаешь одинъ… точно дома никого нѣтъ!…

— Что теперь подумаетъ Александръ Алексѣичъ? — продолжала старушка, не обращая вниманія на слова старика. — Вотъ, скажетъ, читала, читала книжки, а учиться не хочетъ. Какое тогда уваженіе къ тебѣ будетъ? Ты подумай-ка. И не стыдно тебѣ будетъ передъ нимъ?

— Ни передъ кѣмъ мнѣ не стыдно! — отрѣзала Лиза.

Но вотъ Иванъ Ильичъ кончилъ свой одинокій обѣдъ. Процессъ пищеваренія, «споспѣшествуемаго» звѣробоемъ, скоро оказалъ благотворное дѣйствіе на его психическое состояніе. Щеки его оживились румянцемъ, въ глазахъ засвѣтилось благодушіе. Угостивъ себя, вмѣсто дессерта, большой понюшкой табаку, онъ подошелъ въ дочери и громко и весело заговорилъ:

— А знаешь что, Лиза! Ты, посмотрю и, молодецъ, — ей-Богу, молодецъ! Люблю, истинно люблю! Взяла да и плюнула. Такъ и слѣдуетъ. Чего тамъ добиваться? Хоть поздно, да уразумѣла.

— Что ты городишь, нескладный? — упрекнула Софья Степановна. — Чѣмъ бы поддержать, вразумить, а онъ Богъ знаетъ что… Иди-ка лучше спать. Подкрѣпился!

— Нѣтъ, Лиза, ей-Богу… я тебя окончательно уважаю, — продолжалъ Иванъ Ильичъ, переступая съ ноги на ногу и перекладывая платокъ изъ одной руки въ другую. — Мать-то вотъ только хнычетъ, а я… я все понимаю. Нѣтъ худа безъ добра. Я, вѣдь, постоянно присматривался… всячески предусматривалъ… Еще, пожалуй, вышла бы изъ тебя какая-нибудь… стриженая…

— Па-апа, что вы говорите! — обиженно и строго произнесла Лиза, сверкая влажными глазами.

— И что только плететъ старый, что онъ плететъ! — воскликнула старушка. — Уйди ты отъ грѣха! Спи — ступай. Вѣдь, пообѣдалъ, чего тебѣ еще? Иди.

— Чего «иди»? Я дѣло говорю. А, главное, Лизу уважаю. А тамъ… какъ хотите, — ораторствовалъ Иванъ Ильичъ, присаживаясь на диванъ возлѣ, дочери.

— Охъ, Господи! — прошептала Софья Степановна и, вскочивъ съ мѣста, подбѣжала къ затвореннымъ дверямъ, служащимъ границей владѣній квартиранта. — Александръ Алексѣичъ!

— Что вамъ угодно? — отозвался квартирантъ.

— Вы не спите?

— Нѣтъ.

— Будьте добры, войдите къ намъ, пожалуйста. У насъ несчастіе.

— Сейчасъ, сію минуту.

Перовъ слышалъ рыданія Лизы и почти всѣ разговоры хозяевъ, волновался, сожалѣлъ, досадовалъ, но не рѣшался явиться въ качествѣ непрошеннаго посредника въ семейномъ междуусобіи. Поэтому, когда старушка пригласила его, онъ съ радостью напялилъ на себя сюртукъ и поспѣшно переступилъ заповѣдную черту своихъ владѣній.

Лиза сидѣла, закутавшись въ материнскую шаль. Ее начинала пробирать дрожь. Иванъ Ильичъ, опершись локтями на колѣнки, лѣниво похлопывалъ сонными глазами. Софья Степановна, сложивъ руки на животѣ, стояла посреди столовой въ нетерпѣливо-ожидательной позѣ.

— Здравствуйте! — промолвилъ Перовъ, входя въ столовую и дѣлая общій поклонъ. — Что у васъ такое?

— Да вотъ… поздравьте насъ: пошабашали, — началъ Иванъ Ильичъ, протягивая руку посѣтителю. — Учиться больше не будемъ. Хе-хе-хе! Хотимъ прійти въ свое натуральное положеніе. Больше ничего. Все слава Богу.

— Что это вы, Лизавета Ивановна? Съ вами лихорадка! — участливо воскликнулъ Перовъ, задерживая въ своей рукѣ холодную, какъ ледъ, руку Лизы.