Австрийские славяне в 1848—1849 гг.

I

Ровно тридцать лет тому назад, почти всю Европу охватило движение, направленное к разрушению или изменению существующих политических порядков. Такое движение не могло не отозваться на разноплеменной Австрии. Старая Австрия поколебалась; вопрос национальностей, подготовляемый в ней несколько десятилетий, выступил наружу со всею силой: идея народности стала самым важным вопросом новой Австрии.

Австрийские славяне заняли в этом новом стремлении с самого начала очень видное место. Все те стремления и желания, о которых славянские патриоты только мечтали, появились теперь на свет божий, и домогались своего осуществления. Чехи требовали не только полной равноправности своему языку в школах и присутственных местах, но также возобновления автономной чешской короны, т.-е. более тесное соединение Чехии, Моравии и Силезии. Галицские поляки домогались того-же и для Галиции; словенцы требовали соединения всех разбросанных частей своей территории в одну Словению; хорваты желали фактического восстановления триединого королевства, т.-е. присоединения к Хорватии и Славонии Военной Границы и Далмации; сербы — образования давно им обещанной сербской Войводины; словаки — полной равноправности в занимаемой ими территории; русские надеялись, что поляки им не откажут в равноправности. Пробуждались к жизни и другие славяне, как, например, далматинцы: «стыдно отпираться от своей народности: я славянин!» восклицает дубровничанин Братич. Но, вместе с этими требованиями отдельных славянских народов относительно их более тесного политического и национального быта, явилось у них живое сознание общеславянское, желание сблизиться и фактически: славянская взаимность, лелеянная до тех пор более в теории, пробивается и в практическую жизнь; слово «славяне» выходит из рамки этнографической и требует себе в новой Австрии признания и в жизни политической, делается политическим фактором. Возникающие в разных славянских землях читальни, клубы и другие общества выставляют своей целью, между прочим, и поддержку славянской взаимности, посредством выписки славянских газет, журналов, книг, переписки о разных предметах, и других связей. Такие общества были «Славянские Липы» в Праге и в других провинциальных городах Чехии и Моравии, распространившиеся потом и в другие славянские земли, в Львов, Загреб. Подобную цель имели и общества у словенцев, особенно люблянское, и позже возникший «Славянский сбор» в Триесте. Чешская и хорватская депутации, встретившиеся еще в начале апреля в Вене, издают сообща воззвание к словенцам, чтоб они требовали своей Словении, примкнули теснее к хорватам, и не забыли взаимности с братьями на Волтаве, Висле и Карпатах, той взаимности, которая должна теперь упрочить австрийский трон. Такая взаимность в политической жизни вскоре оказалась и для славян необходимой в виду угрожающих им событий внутри и вне Австрии. Раздавшиеся в первом порыве общего восторга между австрийскими народами слова: fraternité, égalité, liberté — продолжали свое существование только несколько дней; разноплеменные народы Австрии скоро увидали, что они вовсе не «братья», что нет никакого «равенства» между немцем и славянином, между мадьяром и словаком или сербом; а «свободу», заарендовали для себя только немцы и мадьяры, предоставляя славянам их вековое рабство. Так оправдались слова воодушевленного певца «Дочери славы», словака Колара: «Иноплеменники считают нашу свободу грехом, и наше имя служит для них мишенью глумлений».

Общим европейским движением 1848 года задумали воспользоваться и немцы, для достижения заветной мысли всех немецких патриотов, к соединению всех немецких земель в одну империю, подразумевая под немецкими землями также и всю западную половину Австрии, именно Чехию, Моравию и Словению. Это патриотическо-немецкое движение охватило всех австрийских немцев, и немецкий триколор развевался и виднелся везде в немецких руках, ею махал даже сам австрийский император из окон своего дворца. Повсюду в немецких землях выбирали депутатов в будущий немецкий парламент во Франкфурте, и требовали, чтоб и чехи с моравянами, и словенцы явились туда же. Тогда-то и написал Палацкий свое знаменитое письмо франкфуртскому предварительному комитету (11 апреля), где решительно высказался против присоединения западной половины Австрии — в том числе и Чехии и Моравии — к будущей Германии, и в пользу сильной австрийской империи. «Если-б не было Австрии», — восклицает чешский историк, «то мы бы должны были, в интересах Европы и даже гуманности, поскорее постараться создать Австрию!» Эти слова сделались как-бы паролем большинства австрийских славян; чехи и словенцы не выбирали депутатов во Франкфурт, и если франкфуртские послы грозили чехам «острием меча», то чехи грозили немцам гуситскими «цепами». Во Франкфурт выбирали только немцы и некоторые онемеченные города в Чехии, Моравии и Словении.

Если немцы еще собирались создать новую Германию, и в нее вогнать чехов и словенцев острием меча, то мадьяры таким способом уже создали свою новую Венгрию. Они вынудили себе у венского правительства почти полную самостоятельность, с своим министерством; но вся эта «свобода» была только для них; о равноправности, какой требовали словаки, сербы, румыны, — мадьяры не хотели и слышать; Семиградию присоединили прямо к Венгрии, а Славонию старались оторвать от Хорватии; министр Кошут не мог на карте отыскать Хорватии, говоря, что она годится едва на завтрак, сербам пригрозил «мечом», а словаками украшал виселицы. Понятно, что этой мадьярской «свободы» венгерские славяне принимать не хотели, да и не могли, и вынуждены были отбиваться от нее с оружием в руках: скоро узнал Кошут, где Хорватия и хорватско-сербские граничары. Наконец, и в Далмации славянский и итальянский элементы заняли враждебную друг другу позицию, а в Галиции поляки и русские стали смотреть друг на друга, как во время Наливайка и Хмельницкого.

Австрийская империя, этот «червями изъеденный дом», — как ее назвал двадцать лет тому назад сам император Франц, — существовала тогда, так сказать, только по имени; венское правительство, с слабым императором Фердинандом во главе, потеряло совсем голову. Оно то позволяет выборы франкфуртские, то опять не придает будущим декретам ожидаемого немецкого парламента никакой силы. Оно предлагает Палацкому министерский портфель, а на другой день очень радо, что Палацкий его не принимает, так как мысль возможности, что и славянин-чех будет австрийским министром, приводит венцев в бешенство, и одна влиятельная газета южной Германии восклицает, что это больше чем преступление, это политическая ошибка; жизнь Палацкого в Вене не была безопасна, и член комитета Музея, рыцарь Нейберг, умоляет Палацкого и Шафарика скорее оставить Вену, опасаясь для них разных оскорблений: «Всякое оскорбление вас было бы оскорблением всех славян и могло бы теперь сделать много зла». Австрийское правительство дает мадьярам все, отнимает у только-что назначенного хорватского бана Елачича все пожалованные ему достоинства, не признает «сербов» в Венгрии, называя их прямо в глаза «греко-неунитами», разгоняет славянский съезд в Праге — а вскоре стремится опять отнять у мадьяр все, величает Елачича спасителем Австрии и ласкает «сербский народ» и вообще всех славян. И около такого-то правительства австрийские славяне вынуждены сгруппироваться, а Палацкий вынужден сказать: «Еслиб Австрии не было, то надо ее создать»; бан Елачич велит эти слова написать на знаменах своего хорватско-сербского войска. Но что же оставалось славянам делать, как не сохранять и даже создавать Австрию новую, — как они предполагали, — если, с одной стороны, немцы грозили мечом присоединить их к слишком известной им Германии Альбрехтов Медведей и Фридрихов Великих, а с другой — естественные союзники этой Германии, мадьяры, навязывали им свою «свободу» мечом, огнем и виселицами. С одной стороны, Германия, между Балтийским и Адриатическим морем, готовилась поглотить последние остатки полабских и альпийских славян, чехов и словенцев, и настаивала на союзе Германии и Австрии в виду великой задачи немецкого народа на Востоке в дунайских странах. С другой стороны, мечты мадьярских патриотов о великой Мадьярии между Карпатами и Балканом принимали более осязательные формы: не в шутку думали уже тогда многие мадьяры о такой Венгрии. «Я хочу федеративную дунайскую республику», — сказал под конец 1848 года патриот Вешеленьи на сейме; «на востоке соединимся с румынами, на юге — с славянами, а на западе — с соединенными штатами Германии; Венгрия будет составлять центральное государство, и Буда-Пешт могла бы быть метрополией средней Европы!» Эти планы мадьяр не были, конечно, неизвестны и южным славянам, о них вспоминали и сербский патриарх Раячич. и правительство сербского княжества.

При таком положении дел могли ли австрийские славяне долго затрудняться, и могли ли не выбрать из двух зол меньшее, а меньшим злом была несомненно Австрия. Кроме того, они, подобно другим народам, французам, немцам, итальянцам, были тогда исполнены самых розовых надежд на будущее, и, действительно, думали, что Австрия совсем преобразуется, и что в этой новой Австрии они займут надлежащее положение. «Если славяне искренно и честно пожелали спасти Австрию», — справедливо замечает позже Гавличек, «то пусть никто не полагает, будто славяне, может быть, еще не дошли до того политического сознания, чтоб думать, что единственная, Богом на них возложенная цель — спасать старое здание австрийской империи, которая образовалась вследствие разных случайностей. Каждый народ должен, по законам Божиим и естественным, обращать главное внимание на себя и на свое будущее: если мы говорим, что славяне хотели спасти Австрию, то надо это, конечно, понимать так, что славяне в спасении Австрии увидали и свою собственную пользу, свою собственную свободу». Это совершенно верно. Если славяне в этом ошибались (и ошиблись), то кто же тогда в Европе не ошибался? Славяне даже воображали, что взлелеянный ими австро-славизм осуществится, что новая Австрия станет центром западной и южной славянщины, как противовес чуть-ли не всей Европы — восточной славянщине России. Палацкий в своем письме во Франкфурт прямо указывает на постоянно усиливающееся могущество России, которая «сделалась уже давно опасной своим соседям, и стремится к основанию универсальной монархии, т.-е. к необозримому и невыразимому злу, безмерному и беспредельному несчастью, об чем бы я, славянин телом и душой, из-за человеческого добра очень жалел, хотя бы эта монархия провозглашала себя славянской. Совершенно также несправедливо, в Германии называют меня врагом немцев, как считают меня многие в России врагом русских. Нисколько, — говорю я громко и явно, я не враг русских; напротив, я слежу с радостным сочувствием за каждым шагом, который этот великий народ в своих естественных границах делает вперед на пути образованности; но, несмотря на всю свою горячую любовь к своему народу, я все-таки ставлю благо человечества и науки выше, чем благо народов, и поэтому уже самая возможность универсальной монархии русской встретит во мне самого решительного противника и поборника, не потому, что эта монархия была бы русской, но потому, что она была бы универсальной. На юго-восточной стороне Европы, вдоль границ России, живут многие народы, значительно отличающиеся происхождением, языком, историей и бытом, славяне, румыны, мадьяры и немцы, не говоря уже о греках, турках и албанцах; из них ни один сам-по-себе не настолько силен, чтобы мог слишком сильному своему соседу на Востоке сопротивляться с успехом на все будущее время; они могут это сделать только тогда, когда их всех будет соединять в одно тесный и прочный союз. Настоящая жизненная жила такого необходимого союза народов — это Дунай; центральная власть союза не должна никогда слишком отдаляться от этой реки, если хочет вообще остаться действительной. Воистину, если бы австрийская держава не существовала уже издавна, то мы бы должны были, в интересах Европы и даже самой гуманности, поскорее постараться, чтобы Австрия создалась!»

На такую же тему говорил через несколько дней и другой выдающийся тогда политический вождь чешский, молодой д-р Ригер, в своем ответе франкфуртским послам, прибывшим в Прагу. Он указывал на то, что Австрия должна теперь отказаться от Германии и Италии, но за то она должна опереться на славян и обратить все внимание на югославянские земли. «Один немецкий публицист сказал, что мы, чехи — веред Германии, пусть же этот веред будет вырезан. Мы не хотим быть паразитом на благородном стволе немецкого дуба, мешая его роскошному росту и свободному развитию. Оставьте этот паразит свободно расти на его родной почве в Австрии, и он разрастется могучим деревом, и, вместе с другими деревьями великолепного австрийского леса, будет охранять лес Германии от бурь, грозящих ему с Востока! Самостоятельная Австрия между Россией и Германией — самый надежный оплот против угрожающего с Востока деспотизма, и так же необходима, как необходимым полагали некоторые немецкие политики с тою же целью восстановление Польши».

Итак, мы видим, что немцы, мадьяры и западные славяне только и мечтают о стремлении на восток, в Турцию, и о создании на Дунае прочного оплота, немецкого, мадьярского или славянского, против России, которая, по их мнению, не смеет двинуться дальше на юг за Дунай. Видно, что общее тогда во всей Европе настроение на счет России (оффициальной, конечно, ибо о другой нечего и говорить) перешло в значительной степени и к западным славянам. Они ее боятся, как врага новой свободы, и не принимают ее даже в свои политические расчеты: они надеются не на Россию, а на Австрию. Посмотрим, насколько их расчеты и их взгляд на Россию были верны.

Русское правительство, руководимое Австрией, смотрело не совсем благосклонно на славянское движение в Австрии и даже в Турции, приписывая его агентам революции. Славизм в России допускался только в строгой пауке, в тесных рамках славянской филологии и археологии, как они преподавались в университетах, да, пожалуй, еще в туманных толках с так-называемой славянофильской закваской. Вне этих границ славизм не допускался, и не мало поплатились некоторые члены киевского кирилло-мефодиевского общества за свои славянские стремления, за то, что они пожелали сблизить «братьев» славян друг с другом, а славяне до тех пор «выростали у кайданах славяньскии дити и забули невольники, чии вони дити». Зорко следила Россия за начавшимся во всей Австрии движением вообще, но особенно за движением в соседней Галиции. Уже в марте месяце 1848 года раздавались во Львове крики: «да здравствует Фердинанд, конституционный король польский!» Поляки желали, чтоб «австрийский император принял титул короля польского и чтоб им позволили вооружиться против врага польского имени, против русского царя». Польское движение в Австрии пока дальше идти не могло; на простой народ, только-что освобожденный правительством от барщины, нельзя было рассчитывать; он, подобно тому, как в 1846 году, так и теперь говорил: «мы не поляки, а австрийцы; мы не знаем короля польского, а мы знаем императора австрийского!» Галицская Русь совсем была не надежна, став во враждебном полякам лагере. Но, несмотря на все эти довольно неблагоприятные для польских планов обстоятельства, австрийским властям надо было подавлять два революционных движения в Галиции, одно весной — в Кракове, а другое осенью — во Львове. При усиливающейся революции во всех концах Австрии, поляки стали все больше надеяться на осуществление известных своих планов; они являются на баррикадах, в Праге и в Вене, и в рядах революционной мадьярской армии, верные словам одного польского эмигранта: «Мы как во̀роны, которые собираются там, где почуют падаль».

Все это не могло скрыться от русского правительства, которое возмущалось вообще революционным движением в Австрии, и, конечно, никак не желало воспользоваться внутренними затруднениями своей союзницы. В докладе государственного канцлера Нессельроде, от 15 июня 1848 года, подробно рассматриваются причины внутреннего разложения Австрии и определяется положение России в отношении центробежных (?) стремлений славянских народностей в Австрии. Русское правительство категорически отрицает мнение, что будто уже наступил последний час существования Австрии. Государь император и канцлер были совершенно согласны в том, что Россия не может желать присоединения к себе славянских земель Австрии. Чрез это был бы нанесен удар великому единству России, прочно основанному на общности религиозных верований, исторического прошлого и солидарности интересов. Включить же в свой состав разнородные религиозные и политические элементы, значило бы нанести удар России и политическому ее единству. Но какова будет судьба славянского населения Австрии, это — вопрос, относительно которого можно сделать различные соображения. Согласно с этими воззрениями русского правительства действовали его представители в Вене. Так, например, когда в июле к русскому поверенному в делах, Фонтону, пришли хорватские депутаты, чтобы от имени Елачича жаловаться на притеснения мадьяр и просить защиты России, Фонтон им объявил, что он не может их ни принимать, ни выслушивать в качестве представителя русского правительства. Только как частное лицо, он может дать им дружеский совет, не надеяться на помощь России, политика которой проникнута мыслью — охранять неприкосновенность австрийской империи и благо ее династии; русское правительство не будет вмешиваться во внутренние дела Австрии. Но при все более и более поднимающихся волнах революции, Россия все-таки вынуждена была посмотреть на положение дел в Австрии иначе, при том о русской интервенции стали просить и из самой Австрии. Фельдмаршал князь Виндишгрец, осаждая восставшую Вену, сказал уже тогда Фонтону, что, может быть, будет необходимо обратиться за помощью к великодушному сердцу Е. В. императора. А государь написал на депеше Фонтона как-бы в ответ: « и я отвечу», «и они не ошибутся». Уже тогда австрийское правительство предлагало русскому занять своими войсками Галицию и прекратить там волнение. Россия не приняла тогда этого предложения, но через несколько месяцев развевались уже русские знамена в Венгрии.

Таков был, насколько теперь знаем, взгляд русского правительства на положение дел в Австрии. Соответствовал ли этот взгляд интересам России, следовало-ли именно отказаться от занятия Галиции, где позже, летом 1849 года, даже поляки симпатизировали России — это вопросы, которых мы не беремся решать. Как бы то ни было, но этот взгляд России на австрийские дела оправдывает еще больше тогдашнее поведение австрийских славян, искавших свой политический идеал и свое будущее не вне Австрии, как думал Нессельроде (по чьему наущенью?), а в Австрии. Предположим даже невероятное, что все эти малые славянские народы придумали бы какой-нибудь политический быт вне Австрии, и были бы в состоянии осуществить его наперекор желаниям немцев и мадьяр, так, например, венгерские сербы, брошенные венским правительством на произвол судьбы, думали некоторое время о соединении с сербским княжеством; некоторые чехи, в их числе Гавличек, смотря на все-увеличивающееся разложение Австрии, думали о более близких связях с поляками. Но и это, в конце-концов, все-таки ни к чему не повело бы, так как славян вскоре заставили бы повиноваться вновь Австрии. Итак, австрийские славяне, сообразуясь с обстоятельствами и с необходимостью, поступили в политическом отношении весьма последовательно, написав на своих знаменах «Австрию», которую защищал чех Палацкий пером, а хорват Елачич — мечом.

Общая опасность, угрожающая австрийским славянам со стороны немцев и мадьяр, равным образом и усиливающаяся слабость правительства, заставили славян подумать об общем образе действий. Уже в начале апреля бывшие тогда в Вене Шафарик и Елачич сговорились о необходимости такого соединения австрийских славян; а в конце апреля появилась одновременно у чехов и хорватов мысль о съезде славянских доверенных лиц в Праге. Эта мысль была принята повсюду между славянами с восторгом. В самом конце апреля собрался в Праге временный комитет, состоявший из разных славян, преимущественно чехов, чтоб посоветоваться о необходимых приготовлениях к такому съезду. Комитет издал 1 мая воззвание ко всем славянским народам Австрии, приглашая их доверенных собраться 31 мая на съезд в Прагу, чтобы совещаться о делах и нуждах всех австрийских славян; не-австрийские славяне допускались как гости.

«Славяне-братья!» говорилось в этом воззвании, составленном на основании проекта Штура: «кто из нас не взглянет с грустью на наше прошлое? кто не знает, что все, что мы перестрадали, произошло от нашего незнания и раздробления, разделяющего братьев от братьев. Но после стольких веков, в которых мы забыли друг о друге, в которых столько несчастий разразилось над нашими головами, мы узнали, что мы одно, что мы братья». Это воззвание подписали, между прочим, графы И. Тун, Вальдштейн, Дейм, Коловрат, Шафарик, Палацкий, Ганка, Штур, Миклошич, князь Любомирский, Добрянский и др. Вместе с тем, обнародовано и воззвание к не-славянским народам Австрии для их успокоения насчет замыслов славянского съезда; в этом воззвании провозглашается непоколебимая верность славян австрийскому дому, целость Австрии, равноправность не-славянских народов, но также твердая решимость защищать права славян. Комитет выработал вместе делопроизводство и программу для съезда. В программе указывается на бурные времена и на необходимость, чтоб соединились австрийские славяне, близкие друг другу родом, языком, характером, бытом и историей. В виду усиливающейся неурядицы в Австрии, Вене, Венгрии, необходимо, чтоб народы Австрии, преимущественно славянские, слились в союзное государство, в котором все народы, вполне равноправные, решают дела на народном сейме в Вене. Что касается отношений австрийских славян к не-австрийским, то авторы программы желают примирения поляков и русских, политической свободы для русского народа в Галиции, освобождения юго-славян из-под турецкого ига и присоединения их к славянскому союзному государству; они протестуют против германизации поляков и лужицких сербов в Пруссии и Саксонии; желают мер для усиления славянской взаимности в области науки и литературы, именно преподавания славянских наречий в высших школах во всех славянских землях, ежегодных съездов славянских ученых, и поддержки славянских талантов со стороны всех славянских заведений, научных и художественных. Наконец, они протестуют против какого бы то ни было подчинения Австрии, Германии и франкфурскому парламенту. Все эти вопросы и предметы комитет предлагал обсуждать на будущем съезде.

Славянский съезд приветствовали все и не-австрийские славяне, особенно поляки. Мицкевич прибыл в начале мая в Милан, и провозгласил в своей речи, что он приходит от имени поляков, чехов и юго-славян; благородное славянское племя было до сих пор раздроблено, но час соединения пробил, и Слава поднимается к вечной славе. Парижские поляки посылают съезду адрес, приветствуют его с радостью, выражают живейшие симпатии чехам, и желают, чтоб совещания съезда послужили к славе, счастью и благу всего славянского племени. Прусские поляки, теснимые немцами, увидали в славянском съезде помощь против немцев; в Прагу пошли: Либельт, Морачевский, Цибульский, Янишевский, Потулицкий и др. Галицский польский поэт В. Поль приветствует «первое вече славян» песнью «Слово и Слава», впрочем, довольно туманного содержания и исполненной благочестивого мистицизма: славяне, племя искони мирное, незавоевательное, должны и теперь бороться не силой оружия, а силой слова, провозглашать всем народам слово, которое дает мир, а не войну, славу, но без ущерба ближнему, и свободу всех при народоправстве и общеславянских вечах; они, как народ Богом избранный, должны вообще изменить весь злой мир романский и германский. Таков должен быть голос недавних еще «детей неволи» от берегов «красавицы чешской Волтавы и от Праги, великой стражницы наших земель». Поэт обнимает всех братьев любви, веры и надежды, прибывших с разных стран, и желает им успеха: «славно будет племя слова!» Наконец, собирались в Прагу и польские «во̀роны», почуяв здесь случай к революции и к осуществлению известных польских планов. Но съезд славянский возбуждал страх и в врагах славян; венгерский министр-президент известил министра иностранных дел, что предстоящий съезд поддерживает панславистские подстрекательства, и что поэтому желательно, чтоб он ограничился только чешским народом; надо особенно исполнить желания галицских поляков, чтоб они не искали опоры в союзе с другими славянами. В Прагу отправился мадьярский агент, словак М. Туранский.

В конце мая собрались в Праге члены съезда из разных славянских стран, доверенные лица своих народов, ученые, литераторы, известные патриоты, — больше всего чехов, моравян и словаков (237), поляков и русских из Галиции (вместе с некоторыми польскими гостями, 61), юго-славян (42); юго-славян было меньше всех, так как в то время заседал сейм хорватский, в котором участвовали многие хорватские и сербские патриоты; хорватский сейм и сербский комитет, впрочем, прислали на славянский съезд своих доверенных депутатов. Из чехов были здесь: Палацкий, Шафарик, Ганка, Гавличек, Марек, Пуркинье; словаки: Гурбан, Штур, Годжа; члены аристократии: князья Лобковиц, Шварценберг, графы Чернин, Гаррах, Тун, Вальдштейн, Коловрат, барон Виллани, рыцарь Нейберг и др.; из поляков и русских: князь Любомирский, Сапега, Горчинский, Семенский, Валевский, Краинский, Стальмах, Гельцель, Борысикевич, Гинилевич, Милорадов (старовер из Буковины); прибыл также известный русский революционер — Бакунин; из юго-славян были: Караджич, Бан, Праус, Кушлян, Топалович, Стаматович, Враз и др. Члены съезда разделились на три секции: чешско-словенскую (председатель — Шафарик), юго-славянскую (председатель — сербский протоиерей Стаматович), и польско-русскую (председатель — Либельт); президентом или «старостой» съезда выбран Палацкий (Шафарик не хотел принять этой должности), вице-старостами — Любомирский н Враз. Съезд начался 2 июня (нового стиля), в большой зале Софийского острова, украшенной славянскими гербами. Там собрались члены съезда, выслушав в старинной Тынской церкви, перед статуями святых апостолов Кирилла и Мефодия, горячие слова священника В. Штульца, благодарившего Бога за то, что в славянах пробудился дух единодушия и братской любви.

Съезд открылся воодушевленной речью старосты Палацкого: «На что наши отцы никогда не надеялись, что в молодости казалось нашему сердцу лишь прекрасным сном, чего мы еще недавно не посмели заявить даже как горячее желание — все это является в нынешний день перед нашим осчастливленным взором уже как живое событие: братья-славяне из всех своих вширь и вдаль раскинутых стран собрались в многочисленном количестве к нам в достопамятную Прагу с тем, чтобы здесь выступить членами великой семьи и подать друг другу руки для вечного союза любви и братства». Приветствуя собравшихся славян, Палацкий указывал на этот важный момент, когда славяне, питая друг к другу чувство братской любви и единодушия, добились опять своего векового достояния — свободы, которой великий славянский народ никогда бы не лишился, еслиб не разорвался, не раздробился, не отчуждился друг от друга, — еслиб всякий не выбрал своей особой и различной политики. Славянин есть и будет непобедимым, пока служит ему паролем «свобода и единодушие». После Палацкого говорили разные славянские ораторы — все на своих языках: поляк Любомирский — о свободе и равенстве всех народов, что вносит в Европу славянство; хорват Топалович — о страданиях южной славянщины; чех Коубек — о славянской взаимности; словак Годжа — о великом будущем славянства; русский Борысикевич — отрицал всякую связь галицских русских с Россией; серб Груич — приносил сердце своего народа на алтарь матери Славы.

Наконец, встал славянин, которого тогда признавали все славяне своим патриархом, и которого надо было считать как-бы духовным отцом этого собрания. П. И. Шафарик приветствовал всех «братьев из славянских стран, сынов одной матери, которых здесь собрала одна мысль, одна воля». «Мое сердце расширяется, смотря на вас, расширяется вследствие неизвестного до тех пор чувства и пылает, чтоб слиться с вашими сердцами в одно чувство, в одну мысль. Слушайте же мои ранние чувства и мысли на заре этого во-веки достопамятного дня. Что̀ нас здесь собрало? Движение народов трех племен, — движение, какого не было в истории человечества, от которого земля дрожит и потрясается, от которого бегут могущественные исполины, правительство штыков и шпионов падает ниц, народ требует наследства, Богом ему переданного, — это движение тронуло и нас и собрало нас здесь. Правительство штыков и шпионов впредь положительно невозможно. Еслиб правительство штыков и шпионов было возможно, то оно не выпало бы из рук тех, которые его держали, ибо это были исполины ума невиданного и отваги неслыханной, но сердца безбожного! Народы завладели своими вечными правами. Они собираются и совещаются о себе и о нас, о своей и нашей будущности, совещаются на Майне — во Франкфурте, и на Дунае — в Буда-Пеште: дома и вне нашей империи. Когда другие народы совещаются о нас и определяют наше будущее, — посоветуемся и мы сами о себе и о своем будущем! Наверное, мы сами знаем лучше, чем другие, себя и наши нужды, желания, цели. Какой же приговор произносят о нас другие народы, наши соседи — немцы, мадьяры и итальянцы? Признаем это про себя и не скроем, хотя оно и горько. Их приговор такой, что мы неспособны к полной свободе, что мы не способны к высшей политической жизни только потому, что мы — славяне. «Славянин», так гласит их суд, «от природы осужден к служебности, к подданству другим избранным, более даровитым и благородным народам». Кто они, которые так судят о нас? Это те, которые до сих пор над нами держали железную руку и отчасти еще держат; те, которые стригли волну наших овец, — которые толстели мозгом наших костей; те, которые питались по̀том и мозолями наших крестьян; те, за которых воевали и кровь свою проливали маши братья, сыны наших дорогих матерей; те, которые называют себя образователями и защитниками нашими, — которые нас лишают славянской народности и которых мы, стало-быть, называем притеснителями нашими, убийцами наших душ. Братья! те, кто о нас так судит, это — наши враги и притеснители; их свидетельство пристрастно и поэтому криво. Их приговор противится себе самому, как всякая ложь. Если мы не хотим образовываться, как они говорят, т.-е. если не хотим онемечиться, омадьяриться, обытальяниться, то нас ругают дикарями, варварами и рабами. Если мы действительно хотим образовываться, т.-е. насквозь ославяниться и быть славянами, как нам велит голос совести, чтоб доказать, что мы, как славяне, способны к свободе и высшей политической жизни, — то они честят нас изменниками отечества и преступниками, врагами их свободы. Итак, делай и говори, что̀ угодно, — они всегда терзают и мучат раскаленными клещами невинную нашу совесть, они всегда клеймят раскаленным железом наше чистое чело. Братья! Это положение дел не должно продолжаться. Жребий народов брошен; наступила и для нас решительная пора раньше, чем мы надеялись. Невинность перед совестью и Богом — ничего не значит перед судом мира сего, перед судом народов. Либо очистимся делом и докажем, что мы способны к свободе, либо преобразимся быстро в немцев, мадьяр и итальянцев, чтоб для других народов не быть дольше в тягость и обиду, чтоб не перенести вашего позора и нашего унижения на наших сынов. Или достигнем того, чтоб с истой гордостью сказать перед народами: «я славянин», или перестанем быть славянами. Моральная смерть — это наихудшая смерть, а моральная жизнь — наивысшая жизнь. Поэтому, мы раньше чем сдаться на милость другим народам, взглянем поглубже во внутрь наших душ, посмотрим, какая в них моральная сила, попытаемся, сможем ли поднять наш голос в совете народов, сможем ли рассуждать с ними о равенстве народных прав на основании справедливости, сможем ли доказать им, что мы умеем владеть и посохом свободы, так как они нас обвиняют, что мы до сих пор были только молотом и орудием рабства. Если в нас будет моральная сила, если проникнется одною мыслью, одною волею тело нашего народа, то народы целой земли не устоят перед ней. Ибо все, что̀ под солнцем и над солнцем, превосходит моральная сила. Сила, которая двигает звезды, которая весь мир давит к своему центру, не достигает силы великого народа, который достиг морального самосознания и который защищает свое существование в справедливой борьбе. Хочет и может ли наш славянский народ стать всей своею силой за свои права, добыть их себе, на основании справедливости к себе и другим народам, — вот что составляет великую, святую задачу наших совещаний! Из рабства нет дороги к свободе без борьбы: либо победа и свободная национальность! — либо почетная смерть и по смерти слава!» Впечатление, сделанное речью Шафарика на слушателей, было огромно; восторженные славяне махали саблями и долго не могли успокоиться. Шафарик говорил с необыкновенной силой и энергией; его простые, но до глубины души потрясающие слова раздавались как раскаты грома, и он стоял тут посреди своего возлюбленного народа, как тот великий ветхозаветный пророк, слова которого он поставил во главе одного своего ученого труда: «Господи, ты размножил этот народ, но ты не увеличил его радости!»

После открытия съезда начались в отдельных секциях совещания о разных предметах, по программе временного комитета, говорилось и о разных вопросах, касающихся ближе до народов отдельных секций. Так, например, в чешско-словенской секции, словаки Штур и Гурбан требовали политического устройства австрийских славян на основании народности, учреждения самостоятельных союзных славянских общин под австрийским правительством; против этого требования Шафарик возражал и требовал, чтобы славяне домогались только народной равноправности в присутственных местах и школах, а не занимались устройством государств. В польско-русской секции говорили, конечно, и о будущности польского народа, о возрождении Польши, которое, по одному мнению, должно было состояться при помощи Австрии, а по другому — без и даже против Австрии; говорили тоже о деспотизме и пр., и старались повлиять в этом смысле и на чехов, и на юго-славян. В этой секции начали уже проявляться зачатки той неприязни между поляками и русскими, которая скоро после съезда и обратилась в открытую вражду; некоторые русские требовали уже тогда разделения Галиции на части русскую и польскую. Некоторые поляки желали сыграть неблагодарную роль посредников и примирителей между своими «друзьями — мадьярами» и «своими братьями — славянами»; но скоро увидели, что тут всякое посредничество совершенно неуместно. Юго-славяне были очень озабочены опасным положением дел на их родине, где надо было ежедневно ожидать вооруженного столкновения с мадьярами; поэтому они, особенно же сербы, пожелали, чтоб их требования насчет будущего устройства родины представлены были императору также и со стороны славянского съезда. Это желание принято обеими другими секциями, и поляки и русские тоже заявили желание, чтоб и их петиции были поддержаны съездом. Вообще согласие между разными славянами было полное; политические, национальные и религиозные дрязги, которыми так изобилует славянский мир, замолкли и уступили чувству солидарности интересов. Славяне католики, православные, униаты, протестанты собрались в католической церкви, около славянских апостолов Кирилла и Мефодия, и слушали здесь горячие слова католического священника Штульца; они собрались и на православную литургию, которую служил Стаматович около статуи чешского патрона, святого Вячеслава, и в которой он упомянул и о Петре-Великом, Жижке, Стефане Душане и Черном Юрии; они присутствовали на униатской литургии, которую служил русский каноник Гинилевич в Тынской церкви.