Дело 1869 № 6 (ДО)

I.

«Въ теоріи, говорить французскій криминалистъ Франкъ, наука давно покончила съ средневѣковыми взглядами на наказаніе, но практическая жизнь еще далеко не сошлась съ теоріей. Теорія давно отняла всякое значеніе у карающей силы наказанія, но практика медленно уступаетъ теоріи, и борьба между наукой и жизнію и здѣсь не представляетъ отраднаго исключенія. Не то удивительно, что реформы въ юридическомъ мірѣ совершаются медленно, а удивительно то, что люди всѣми силами стараются не понимать своихъ дѣйствительныхъ выгодъ.» (Philosophie du droit pénal, par Ad. Franck). То же или почти то же мы должны сказать и о нашей судебной реформѣ. Не смотря на очевиднѣйшія ея выгоды, у нея нашлось много противниковъ и въ томъ именно лагерѣ, гдѣ, повидимому, она могла быть лучше понята.

Два обстоятельства, неимѣющія никакой связи съ судебной реформой, навели ужасъ на людей старыхъ понятій. Бывали и прежде воровства, разбои, грабежи и убійства, по о нихъ въ газетахъ не говорилось, чтобы не смущать покоя мирныхъ гражданъ. Со времени же гласности покою мирныхъ гражданъ перестали давать прежнее значеніе и не стали дѣлать секрета изъ уголовныхъ преступленіи. Далѣе, улучшеніе быта помѣщичьихъ крестьянъ, экономическія, промышленныя и финансовыя преобразованія, событія въ сѣверо-западномъ краѣ, разныя административныя перемѣны и сокращеніе штатовъ, нарушили до того центръ тяжести каждаго, что русской честности было неизбѣжно сойти съ своего прежняго торнаго пути.

Каждому разсудительному человѣку было ясно, что судебная реформа не виновата въ гласности преступленій, ни въ юридическихъ послѣдствіяхъ экономическихъ перемѣнъ; но моралисты и представители элемента благоразумія, какъ называютъ себя всѣ тяготѣющіе назадъ, сообразили не то. Они сейчасъ же догадались, что все зло происходитъ отъ суда присяжныхъ и отмѣны плетей.

«Когда разрабатывались новые судебные уставы, говоритъ одна Московская газета, и были обнародованы предначертанія новаго судопроизводства, всѣ были убѣждены, что право личности и право собственности, до тѣхъ поръ у насъ слишкомъ шаткія, будутъ наконецъ вполнѣ обезпечены. Всѣ думали, что судебно-слѣдственная часть улучшится отъ контроля надъ ней прокурорскаго надзора, а главное судопроизводство совершенно устранитъ, какъ въ судебныхъ слѣдствіяхъ, такъ и въ самыхъ судебныхъ разбирательствахъ, тѣ пробѣлы, которые, при старомъ порядкѣ, очень часто давали виновному возможность выйти сухимъ изъ воды, или много — много, остаться въ подозрѣніи. Самое исключеніе этой полумѣры изъ судебныхъ рѣшеній и замѣна ея — или полнымъ оправданіемъ, или полнымъ обвиненіемъ, по соображенію судей и присяжныхъ засѣдателей, — указывали уже на радикальное улучшеніе въ нашемъ судѣ. Но вотъ со времени введенія новыхъ судебныхъ уставовъ прошло три года, — и мы видимъ, что въ этотъ трехлѣтній періодъ совершались цѣлая серія такихъ страшныхъ, вопіющихъ убійствъ, такихъ наглыхъ грабежей и разбоевъ, какіе едвали бывали у насъ со временъ пугачевщины, или если и бывали, то какъ явленія очень рѣдкія, исключительныя, а никакъ не такія обыкновенныя, какими сдѣлались теперь. Что же касается до случаевъ всякаго воровства — какъ безъ взлома, такъ и со взломомъ — эти случаи до того участились и воровство дошло до такихъ размѣровъ, что деревенскимъ жителямъ, просто становится жутко. Вотъ нѣсколько примѣровъ, продолжаетъ тотъ же публицистъ, показывающихъ очень наглядно то приволье, ту безбоязненность и ту совершенную безнаказанность, съ какими совершаются въ настоящее время воровскія операціи». Слѣдуютъ примѣры.

«У помѣщика В., усадьба котораго расположена въ чертѣ большаго села, вынули изъ флигеля оконную раму и вытащили въ окно перину и нѣсколько довольно громоздскихъ ящиковъ съ посудой и многими другими вещами, уложенными для отправки въ Москву. А между тѣмъ противъ одного угла сада и въ очень близкомъ разстояніи церковь, гдѣ полагается караулъ; противъ другого угла сельскій запасной магазинъ, гдѣ полагается также караулъ. Несмотря на это, воры никѣмъ не замѣчены и слѣды воровства не открыты.

У мелкопомѣстнаго владѣльца М., усадьба котораго не обширнѣе обыкновеннаго крестьянскаго двора, раскрыли на хлѣбномъ амбарѣ, стоящемъ очень близко къ жилымъ строеніямъ, довольно толстую, соломенную крышу, и вытащили семь четвертей ржи. Для этой кражи требовалось много времени и не менѣе трехъ человѣкъ и трехъ подводъ; а воры никѣмъ не замѣчены и слѣды воровства не открыты.

У помѣщика С., увели изъ конюшни, запертой замкомъ, тройку одномастныхъ, рослыхъ и видныхъ лошадей, которыхъ ни продать, ни провести не замѣтнымъ образомъ, какъ простыхъ крестьянскихъ лошадокъ, не возможно. Но слѣдамъ на снѣгу оказалось, что подъѣзжали трое на двухъ саняхъ. Слѣды были осмотрѣны становымъ и даже смѣрены; но воры никѣмъ не были замѣчены и никакихъ дальнѣйшихъ слѣдовъ воровства не открыто.

У помѣщика Б. свели со скотнаго двора быка и двухъ коровъ. Скотный дворъ стоитъ въ усадьбѣ имѣнія довольно большого и хорошо устроеннаго, въ которомъ кромѣ скотниковъ, есть и сторожа, и ключники, и конторщикъ, и управляющій. Свести со двора рогатый скотъ вовсе не такъ легко, какъ лошадей, а увезти его далеко въ одну ночь невозможно. Несмотря на эти неблагопріятныя для воровъ обстоятельства, воры никѣмъ не замѣчены и слѣды воровства не открыты».

Если бы мы хотѣли пользоваться другими источниками, то списокъ фактовъ, когда воры никѣмъ не замѣчены и слѣды воровства не открыты, могъ бы быть составленъ весьма длинный. Думается мнѣ, что для настоящаго случая достаточно и этихъ, ибо сущность нашего вопроса заключается не въ количествѣ фактовъ, которые каждый читатель можетъ найти въ любой газетѣ, а въ тѣхъ юридическихъ соображеніяхъ, которыми сторонники уголовной кары думаютъ оградить безопасность лица и имущества.

По ихъ мнѣнію, которое и высказываетъ цитируемый мною публицистъ, вся бѣда въ слабости кары за преступленія. Воровство на какую бы то сумму ни было, если только оно совершено безъ взлома и если притомъ у вора нѣтъ никакого имущества, которымъ бы онъ могъ расплатиться за украденное, наказывается, по новымъ законамъ, тюремнымъ заключеніемъ. А какъ у воровъ обыкновенно имущества не оказывается, то имъ нечего и бояться, кромѣ тюрьмы. Тюрьма же, по мнѣнію криминаленъ, вовсе не наказаніе, особенно при нынѣшнемъ улучшенномъ содержаніи арестантовъ. Мировой судъ приговорилъ двухъ бабъ за кражу дровъ къ тюремному заключенію на мѣсяцъ. Выслушавъ рѣшеніе, осужденныя только спросили: возьмутъ ли съ нихъ деньги за время содержанія въ тюрьмѣ. И когда судъ отвѣтилъ, что денегъ не возьмутъ, онѣ низко поклонились и объявили, что рѣшеніемъ остаются очень довольны. Крестьянинъ, приговоренный къ тюремному заключенію на такой же срокъ, горевалъ только о томъ, что это случилось въ самую рабочую пору и предложилъ судьѣ такую сдѣлку, что если заключеніе его отсрочатъ до зимы, то вмѣсто одного мѣсяца онъ согласенъ высидѣть хоть три, а если угодно — и четыре. Наконецъ есть и такіе примѣры, что крестьяне-бѣдняки, у которыхъ съ половины зимы оказывается недостатокъ въ хлѣбѣ и которые при томъ работать не охотники, начинаютъ воровать именно съ той цѣлью, чтобы попасть въ тюрьму, и тамъ, въ совершенномъ спокойствіи и бездѣйствіи, кормиться такою пищею, какой дома они и двухъ разъ въ годъ не отвѣдаютъ.

Противники судебной реформы приписываютъ подобнымъ фактамъ неотразимую доказательность, конечно незамѣчая того, что этими фактами доказывается нѣчто иное, заключающее въ себѣ вовсе не юридическую сущность и чего нельзя устранить никакой скверной тюрьмой, ибо врагъ, съ которымъ приходится бороться, есть не пресловутая злая-воля криминалистовъ, а голодъ.

Но до голода, нужды и разныхъ соціальныхъ причинъ, создающихъ преступленія, имъ нѣтъ ровно никакого дѣла. Они знаютъ одно средство противъ всѣхъ человѣческихъ золъ — кару, неуклонную, безпощадную, неумолимую кару. — Посмотрите, какъ распустился народъ послѣ освобожденія крестьянъ — пьянствуетъ, лѣпится, воруетъ, грабитъ, говоритъ рутина. А отчего? Только оттого, что сняли съ него узду, что нѣтъ надъ нимъ прежняго страха, что законъ сталъ мягче, а судъ мирволитъ негодяямъ. Правда, воровство со взломомъ наказываютъ ссылкой. Но докажите фактъ взлома, если взломъ сдѣланъ съ знаніемъ дѣла и предусмотрительностію. Уловкою вора всякое воровство со взломомъ превратиться на судѣ въ простое воровство. Наконецъ, что мѣшаетъ вору, непойманному на мѣстѣ преступленія съ поличнымъ, сказать, что вещи, у него найденныя, ему подкинуты, а кѣмъ и какъ — неизвѣстно. Тогда воровство превращается уже въ укрывательство, влекущее за собой наказаніе еще болѣе легкое.

«При такихъ льготахъ со стороны нашей совершенной безохранности, со стороны слѣдственнаго производства и слѣдователей, со стороны суда и судей, наконецъ со стороны самой мягкости законовъ, говоритъ тотъ же публицистъ — чего бы, кажется, еще желать ворамъ и всякимъ другимъ преступникамъ? Но наша заботливость о нихъ простирается еще дальше. Недавно въ одномъ земскомъ собраніи было читано мнѣніе объ улучшенномъ тюремномъ устройствѣ, при чемъ авторъ этого мнѣнія, въ числѣ дисциплинарныхъ мѣръ за маловажные проступки арестантовъ во время заключенія, предложилъ такія, какъ напримѣръ лишеніе за обѣдомъ супа. Другой членъ собранія на это замѣтилъ, что такъ какъ супъ необходимъ въ гигіеническомъ отношеніи, то онъ предлагаетъ въ подобныхъ случаяхъ лишать ихъ, вмѣсто супа, пирожнаго.» Иронія недурна и справедлива, но дѣло не въ ней, а въ томъ, что подмѣчая вѣрно слабость своихъ противниковъ, защитники старыхъ порядковъ не доказываютъ этимъ нисколько своей собственной безошибочности. А ошибка ихъ именно въ томъ, что въ своемъ тяготѣніи къ старому, пережитому они перепутываютъ слѣдствія съ причинами, теорію съ практикой, принципы и основанія съ худо понятой юридической исполнительностію. По ихъ мнѣнію голодающій бѣднякъ, рѣшающійся на воровство только для того, чтобы попасть въ острогъ на готовую пищу, ибо дома ему ѣсть нечего, — безпутный праздный шалопай, котораго слѣдуетъ согнуть въ бараній рогъ и засадить въ такую гнусную сибирку, чтобы онъ лучше рѣшился умереть съ голоду, чѣмъ идти на казенное содержаніе. Изъ экономическаго вопроса они дѣлаютъ юридическій. По ихъ мнѣнію, судъ существуетъ для того, чтобы ни одна виновность не могла избѣгнуть кары. Въ каждомъ человѣкѣ они готовы видѣть преступника, виноватаго, или кандидата на висѣлицу. Теорія невмѣняемости приводитъ ихъ въ ужасъ и негодованіе. Имъ кажется, что человѣчество распадается на гнусныхъ негодяевъ, дѣлающихъ повсюду всякія пакости и на благонравныхъ, добропорядочныхъ людей, страдающихъ отъ мазурничества негодяевъ. Чтобы искоренить зло, они готовы превратить благонравныхъ людей въ сыщиковъ и полицейскихъ агентовъ, а соціально-экономическую жизнь человѣчества въ юридическую травлю. Для нихъ существуетъ только одна наука-криминалистика и одна практика — полицейское и судебное преслѣдованіе всѣхъ подозрительныхъ. Ну, а кто неподозрительный? Неподозрительныхъ для нихъ нѣтъ. По ихъ теоріи, на каждаго человѣка слѣдуетъ смотрѣть какъ на негодяя, эксплуататора, мошенника, который только ищетъ случая, чтобы залѣзть въ чужой карманъ. Они знать не хотятъ новой юридической теоріи, провозглашающей противоположный принципъ и считающей всякаго честнымъ, пока не будетъ доказана его безчестность. Старымъ русскимъ судопроизводствомъ они были недовольны потому, что недоказаннаго преступника оно оставляло въ подозрѣніи. Вотъ будетъ рай, думали они! съ новымъ судомъ всякій подозрительный уйдетъ на каторгу или по меньшей мѣрѣ, на поселеніе и останутся одни неподозрительные. По увы! новый судъ оказался милостивѣе стараго и строже въ опредѣленіи дѣйствительной виновности обвиняемыхъ. Тогда рутина отвернулась отъ него и стала взводитъ на него всякія клеветы. Ей стало казаться, что судъ и полиція не искореняютъ зло, а напротивъ помогаютъ его развитію; что они не преслѣдуютъ преступниковъ, а поощряютъ ихъ; что тюремныя улучшенія предприняты для того, чтобы давать премію преступленію и увеличивать число мошенниковъ, разбойниковъ и убійцъ. Люди дошли до совершенной мономаніи отъ неспособности понять собственное положеніе и свершающуюся вокругъ ихъ жизнь. Кто стоитъ по преимуществу во главѣ противниковъ судебной реформы? Бывшіе помѣщики изъ лагеря крѣпостниковъ. Не полагайтесь на ихъ подъ часъ либеральныя фразы. Отмѣна крѣпостнаго права для нихъ острый ножъ. Никакой оброкъ по новому положенію не въ состояніи пополнить былыхъ доходныхъ статей. Какой дефицитъ, ничѣмъ невознаградимый, явился отъ одной невозможности продавать право на замужество! А уменьшеніе доходовъ отъ ограниченія права на крестьянскій трудъ! Пришлось жаться во всемъ, пришлось дорожить всякой копѣйкой; экономическое землетрясеніе почувствовалось на каждомъ шагу. Понятно, въ какомъ видѣ должно представляться всякое посягательство на собственность. Прежде тоже самое воровство проходило незамѣтно и грошами никто не дорожилъ; теперь же каждая копѣйка на счету и за покраденнымъ кулемъ муки мерещится голодная смерть. Экономическая паника заставила дрожать за свое существованіе и искать спасенія въ уголовной безпощадности и въ юридическомъ эгоизмѣ. Тѣ, кто дорожитъ своими немногими, оставшимися у нихъ грошами и берегутъ свои кубышки какъ зеницу ока, готовы выслать изъ своей мѣстности нетолько дѣйствительныхъ воровъ, но и всѣхъ оборванцевъ и лютой съ взъерошенными волосами. Ну, а каково будетъ житься тѣмъ мирнымъ гражданамъ, къ которымъ вы отправите всѣхъ своихъ воровъ? Напримѣръ, недавно на саратовскомъ очередномъ губернскомъ собраніи обсуждался вопросъ объ удаленіи изъ крестьянскихъ обществъ порочныхъ людей и на расходы высылки и переселеніе было ассигновано 5,000 рубПо теоріи юридическаго эгоизма, саратовское земство, предположившее выселить изъ своей губерніи 361 порочнаго человѣка, поступаетъ вполнѣ послѣдовательно. Но предположите, что земство каждой губерніи и восточная и западная Сибирь станутъ держаться тои же теоріи. Для русскихъ порочныхъ людей придется попросить мѣста или у китайцевъ или открыть на какомъ нибудь океанѣ громадный необитаемый островъ. Любители кары дрожатъ только надъ своими собственными карманами; а о томъ, какъ стало житься крестьянамъ патріархальныхъ отдаленныхъ мѣстностей, въ которыхъ никто никогда не зналъ ни замковъ, ни задвижекъ, пока не стали ссылать къ нимъ воровъ, имъ нѣтъ никакого дѣла. Есть въ Вологодской губерніи маленькій, отдаленный городокъ Никольскъ, въ которомъ на 250 чел. взрослаго населенія приходится по 100 сосланныхъ воровъ. Вопросъ о правѣ сельскихъ обществъ и земства удалять изъ среды себя порочныхъ людей вовсе не такъ простъ, какъ это кажется съ перваго взгляда. Придерживаясь теоріи юридическаго эгоизма, пенальники недовольны саратовскимъ земствомъ, что изъ 361 порочнаго человѣка оно удалило только 13. Но предположимъ, что всѣ 361 ч. были бы удалены, предположимъ, что еще нѣсколько земствъ удалили бы 4,639 чел. итого 5,000 порочныхъ людей перемѣнили бы свое географическое положеніе. Что выиграла бы черезъ это Россія? Измѣнился ли бы хоть на одну единицу ея общій итогъ воровъ? Правда, выславшимъ земствамъ явилась бы выгода; а тѣмъ которыя приняли бы порочныхъ людей? Вѣдь это тоже, что игра въ карты. Сто тысячъ проигранныхъ рублей сдѣлали лишь путешествіе изъ однихъ кармановъ въ другіе, по общій итогъ не измѣнился ни на полушку. Отдѣльнымъ личностямъ позволительно забираться въ трущобы всякой умственной узкозоркости и противорѣчій; но отъ земства слѣдуетъ ожидать болѣе широкихъ соображеній и обобщеній.

Но наибольшимъ, невѣдомымъ до гласнаго суда врагомъ любителей кары явилась новѣйшая психіатрія. Въ ней они видятъ рѣшительнаго противника и полную помѣху правосудію. Въ три года дѣйствія гласнаго суда было много случаенъ, убѣдившихъ противниковъ судебной реформы окончательно въ томъ, что наконецъ всѣ преступники будутъ признаны сумасшедшими и что суды и полицію придется замѣнять при подобномъ порядкѣ желтыми домами. Что станется съ честными людьми, когда всѣхъ воровъ и разбойниковъ вмѣсто опозориванія на эшафотѣ и заключенія въ тюрьму или ссылки въ Сибирь запрутъ въ лечебницы или, еще хуже, оправдаютъ и выпустятъ на свободу? Страшно подумать! Изъ множества обидныхъ фактовъ, породившихъ подобную боязнь, разскажу одинъ, новый. 19 то февраля нынѣшняго года, приговоромъ присяжныхъ, послѣ двухдневнаго засѣданія, оправданъ въ Харьковѣ отцеубійца, признанный невмѣняемымъ, какъ безумный отъ рожденія. Вѣдь признанъ безумнымъ экспертами, а невмѣняемымъ — присяжными! О чемъ повидимому хлопочутъ любители энергическихъ мѣръ? Зачѣмъ его посадятъ въ сумасшедшій домъ, а не сошлютъ на каторгу, вотъ что имъ обидно.

Обвинительная власть въ виду важности преступленія и показанія мѣстнаго уѣзднаго врача, что обвиняемый идіотъ, подняла вопросъ о состояніи его умственныхъ способностей. По испытаніи его въ окружномъ судѣ, идіотомъ онъ не былъ признанъ. Поручили врачу Гаксну произвести изслѣдованіе въ тюрьмѣ. Гакснъ велъ журналъ своихъ разговоровъ съ обвиняемымъ, прочитанный на судебномъ слѣдствіи. Изъ журнала оказывалось, что убійца типъ сельскаго жителя среднихъ умственныхъ способностей. Мнѣнія экспертовъ на судѣ раздѣлились. Тюремный врачъ и экспертъ Севастьяновъ признавали въ подсудимомъ человѣка въ здравомъ умѣ. Профессоръ Ламбль, на основаніи научныхъ сравненій и изслѣдованій, призналъ обвиняемаго идіотомъ. Профессоръ Питра, основываясь на нѣкоторыхъ фактахъ изъ жизни подсудимаго, нашелъ въ немъ слабоуміе. Товарищъ прокурора Кони отнесся критически къ мнѣніямъ экспертовъ и пришелъ къ тому заключенію, что если подсудимый и страдалъ умственнымъ разстройствомъ, то той его формой, которая извѣстна подъ названіемъ «притворнаго умопомѣшательства», и потому полагалъ, что залъ огласится строгимъ, но безпристрастнымъ «виновенъ». Защитникъ, ссылаясь на смыслъ судебныхъ уставовъ и на другія обстоятельства, придавалъ показаніямъ экспертовъ значеніе свидѣтельскихъ показаній и признавалъ ихъ полную безапеляціонность. Присяжные сказали «невиненъ».

Любителей кары возмущаетъ подобное рѣшеніе. Но больше всего возмущаетъ ихъ то, что защитникъ, приватъ-доцентъ, даетъ показаніямъ экспертовъ силу безусловной доказательности. «Мы удивляемся, говоритъ публичный мужчина, что такое мнѣніе высказалъ человѣкъ, которому ввѣрено воспитаніе цѣлыхъ поколѣній молодыхъ юристовъ». А мы, можно отвѣтить на это харьковскому публицисту, уже давно перестали удивляться всякимъ инсинуаціямъ, да думаемъ, что на нихъ перестали обращать вниманіе и тѣ, до свѣденія кого разсчитываютъ ихъ доводить.

Не такъ слѣдовало защищать убійцу, говорятъ наши криминалисты временъ Домостроя. «Положеніе преступника по отношенію къ отцу было крайне неблагопріятно — говоритъ харьковскій публицистъ въ проэктируемой имъ собственной защитительной рѣчи. — Отца нѣтъ: всѣ заботы на старшемъ сынѣ; молодой несложившсйся спинѣ приходится выносить всю тяжесть семейныхъ заботъ: враждебная причина отецъ. Случись бѣдствіе, конечно большею частію матеріальное, кто причина? — Отецъ; онъ отнялъ руки отъ семьи. Едва устанавливающееся счастье (подсудимый хотѣлъ жениться) рушится, кто причиной? — Отецъ; про него ходитъ худая слава и она же на всѣхъ падаетъ. Отецъ воротился: онъ вноситъ раздоръ, огорченіе: онъ колотитъ сына, какъ это случилось въ день преступленія; по какому праву? за что? Кровныя узы, слабыя сами по себѣ, безъ личныхъ благопріятныхъ отношеній рушатся, является на сцену семейная драма, побужденіемъ для которой — затаенная месть. „Се такій батъко, то его и убитъ не грихъ“, говоритъ подсудимый въ день совершенія преступленія… Кто виноватъ? — Отецъ. „Полагаемъ, прибавляетъ публицистъ, что здѣсь для защиты громадное было бы поле относительно смягченія участи подсудимаго.“

Еще бы! Но только для возможности построенія подобной рѣчи требовалось бы, чтобы не явились сомнѣнія въ умственныхъ способностяхъ убійцы. А когда сама обвинительная власть возбудила вопросъ объ идіотизмѣ, то понятно, что аргументировать защиту, взваливаніемъ всей вини на отца было бы совершенно и нелогично и односторонне. Но у криминалистовъ другой умыселъ. Имъ нужно одно, чтобы психіатрія не играла никакой роли на судѣ и чтобы невмѣняемыми признавались лишь тѣ сумасшедшіе, которыхъ неизбѣжно держать на цѣпи. Психіатрія! развѣ это наука? Гризнигеръ! развѣ это знаніе? „Да наконецъ что такое психіатрія, восклицаетъ публицистъ, недовольный оправданіемъ идіота, и даже въ изложеніи авторитета Гризингера? — Куча фактовъ, еще болѣе аналогій, болѣе или менѣе остроумныхъ, нѣсколько общихъ выводовъ и опредѣленій, болѣе или менѣе смѣлыхъ…“ Ну а что такое криминалистика? спросимъ мы харьковскаго публициста… Что касается до этого вопроса, то криминалисты знаютъ очень хорошо свою науку: лучше наказать для острастки негодяевъ десять сомнительно виновныхъ, чѣмъ простить одного дѣйствительно виновнаго. Психіатрія, по ихъ мнѣнію, только ловушка, которой пользуется ловкій адвокатъ для уловленія присяжныхъ. Главнѣйшая ея непригодность, какъ и въ цитируемомъ фактѣ, заключается въ томъ, что уловленные присяжные говорятъ „невиненъ“, тогда какъ безъ психіатріи, они сказали бы „виновенъ, но заслуживаетъ снисхожденія“ и обвиненный отправился бы на каторгу вмѣсто 12 на 8 лѣтъ, а все-таки бы отправился. Теперь же его посадятъ въ сумасшедшій домъ. Но если вопросъ въ томъ, чтобы обезопасить общество, то не все равно куда отправятъ преступника — въ сумасшедшій домъ или на каторгу? По мнѣнію криминалистовъ не все равно, ибо въ первомъ случаѣ правосудіе не удовлетворено, виновнаго не постигла кара, а всему причина психіатрія. Жили мы тысячу лѣтъ, не зная никакой психіатріи, карали и казнили на право и на лѣво, и никто никогда не сомнѣвался въ непогрѣшимости нашего правосудія, а когда явился гласный судъ, зашла къ намъ какая-то психіатрія и на основаніи ея стали признавать невиновными даже отцеубійцъ. Ну какже не скорбѣть за попранную правду и нравственность! Криминалисты исходятъ изъ того безошибочнаго, по ихъ мнѣнію, соображенія, что психіатрія — куча неприведенныхъ въ порядокъ фактовъ и аналогій, неимѣющихъ твердой точки опоры. Что же касается до приговоровъ и мнѣній криминалистовъ, то безошибочность ихъ умозаключеній основывается на непогрѣшимости ихъ собственнаго здраваго смысла. Но что такое здравый смыслъ, какъ не способность вѣрнаго вывода изъ данныхъ фактовъ? Если криминалисты расходятся съ заключеніемъ суда присяжныхъ, который сдѣлалъ свой выводъ о невмѣняемости на основаніи всѣхъ представляемыхъ ему фактовъ, а въ томъ числѣ и психіатрическихъ, то ясно, что здравый смыслъ не на сторонѣ криминалистовъ, иначе они не впадали бы въ противорѣчіе съ судомъ. Ясно, что криминалисты судятъ не на основаніи всѣхъ наличныхъ фактовъ, а только нѣкоторыхъ и что кромѣ того имъ мѣшаютъ еще предвзятыя соображенія, вовсе не юридическаго свойства. Ихъ принципъ — безпощадная, неумолимая кара; радикальное истребленіе всякаго зла исключительно карательными средствами. Криминалисты — это инквизиторы новаго времени; послѣдніе могикане моисеевскаго око за око, зубъ за зубъ. Жизнь стираетъ ихъ понемногу, правда; но ихъ все еще легіонъ и обходить ихъ презрительнымъ молчаніемъ невозможно.

II.

Взглядъ гуманистовъ много шире; они все-таки наблюдали человѣческую натуру, они хотѣли заглянуть въ душу преступника, тогда какъ криминалисты души въ преступникѣ не признаютъ.

Если криминалисты подмѣтили вѣрно слабую сторону юридическаго сантиментализма и придумали свой ядовитый анекдотъ о наказаніи неисправимыхъ преступниковъ лишеніемъ пирожнаго, то это не больше какъ остроумный отвѣтъ на обиду, нанесенную имъ ранѣе сантименталистами.

Первая искра гуманности заброшена въ наши старыя юридическія трущобы „Записками изъ мертваго дома“ г. Достоевскаго; онъ внесъ въ юридическую жизнь нашего образованнаго общества новое начало. Онъ первый заставилъ образованныхъ задуматься надъ тѣмъ, надъ чѣмъ они прежде никогда не задумывались, потому что ничего подобнаго не слыхивали и не подозрѣвали. Онъ же первый живымъ портретомъ маіора создалъ превосходнѣйшій типъ карателя.

Этотъ маіоръ былъ какое-то фатальное существо для арестантовъ; онъ довелъ ихъ до того, что они его трепетали. Былъ онъ до безумія строгъ, „бросался на людей“, какъ говорили каторжные. Всего болѣе страшились они въ немъ его проницательнаго, рысьяго взгляда, отъ котораго нельзя было ничего утаить. Онъ видѣлъ какъ-то не глядя. Входя въ острогъ, онъ уже зналъ, что дѣлается на другомъ концѣ его. Арестанты звали его восьмиглазымъ. Его система, говоритъ г. Достоевскій, была ложная. Онъ только озлоблялъ, уже озлобленныхъ людей, своими бѣшеными, злыми поступками и еслибъ не было надъ нимъ коменданта, человѣка благороднаго и разсудительнаго, умѣрявшаго иногда его дикія выходки, то онъ надѣлалъ бы большихъ бѣдъ своимъ управленіемъ. Страшный былъ это человѣкъ, именно потому, что такой человѣкъ былъ начальникомъ почти неограниченнымъ надъ двумя стами душъ. Самъ по себѣ онъ былъ только безпорядочный и злой человѣкъ, больше ничего. На арестантовъ онъ смотрѣлъ какъ на своихъ естественныхъ враговъ, и это была первая и главная его ошибка. Онъ дѣйствительно имѣлъ нѣкоторыя способности; но все даже и хорошее представлялось въ немъ въ какомъ-то исковерканномъ видѣ. Невоздержный, злой, онъ врывался въ острогъ, даже иногда но ночамъ, и если замѣчалъ, что арестантъ спитъ на лѣвомъ боку или навзничь, то на утро его наказывалъ: „спи, дескать, на правомъ боку, какъ я приказалъ“. Въ острогѣ его боялись и ненавидѣли, какъ чумы. Лицо у него было багровое, злобное. Всѣ знали, что онъ былъ вполнѣ въ рукахъ своего деньщика, Ѳедьки. Любилъ же онъ больше всего своего пуделя Трезорку и чуть съ ума не сошелъ съ горя, когда Трезорка заболѣлъ. Говорятъ, что онъ рыдалъ надъ нимъ, какъ надъ роднымъ сыномъ.

Такому человѣку, какъ плацъ-маіоръ, говоритъ дальніе г. Достоевскій по поводу острожнаго театра, надо было вѣдь кого нибудь придавить, что побудь отнять, кого нибудь лишить права, однимъ словомъ — гдѣ нибудь произвести распорядокъ. Въ этомъ отношеніи онъ былъ извѣстенъ въ цѣломъ городѣ. Какое ему дѣло, что именно отъ этихъ стѣсненій въ острогѣ могли выйти шалости! На шалости есть наказанія, а съ мошенниками арестантами — строгость и безпрерывное и буквальное исполненіе закона — вотъ и все, что требуется!.. Разъ привели въ крѣпость партію политическихъ преступниковъ. Въ дорогѣ отъ Усть-Каменогорска до крѣпости ихъ не брили и они обросли бородами, такъ что когда ихъ прямо провели къ плацъ-маіору, то онъ пришелъ въ бѣшеное негодованіе на такое нарушеніе субординаціи, въ чемъ впрочемъ они вовсе не были виноваты. Въ какомъ они видѣ, заревѣлъ онъ: — это бродяги, разбойники! — Ж — ховскій, тогда еще плохо понимавшій по-русски и подумавшій, что ихъ спрашиваютъ: кто они такіе? бродяги или разбойники? отвѣчалъ: мы не бродяги, а политическіе преступники. — Ка-а-къ, ты грубить? грубить! заревѣлъ маіоръ: — въ кордегардію! сто розогъ, сейчасъ же, сію же минуту! — Старика наказали. Онъ легъ подъ розги безпрекословно, закусилъ себѣ зубами руку и вытерпѣлъ наказаніе безъ малѣйшаго крика или стона, пошевелясь. Съ блѣднымъ лицомъ и съ дрожащими, блѣдными губами прошелъ наказанный, почтенный старикъ между собравшихся на дворѣ каторжныхъ, уже узнавшихъ, что наказываютъ дворянина, вошелъ въ казарму прямо къ своему мѣсту и, ни слова не говоря, сталъ на колѣни и началъ молиться Богу. Каторжные были поражены и даже растроганы.

Можно ли придумать лучшій типъ начальника, чѣмъ этотъ живой портретъ живого человѣка? Могутъ быть конечно варіанты, обусловливаемые временемъ, т. е. измѣненіемъ понятій общества и личнымъ характеромъ человѣка, но сущность остается неизмѣнной. Двадцать лѣтъ спустя, послѣ описываемаго г. Достоевскимъ времени, мы встрѣчаемъ дублеты маіора, лишь въ новомъ, исправленномъ изданіи. И нынѣшній криминалиста убѣжденъ глубоко, какъ омскій маіоръ Достоевскаго, что на шалости есть наказанія, и что съ мошенниками-арестантами — строгость и безпрерывное, буквальное исполненіе закона — вотъ и все, что требуется. И нынѣшній криминалистъ думаетъ только о томъ, какъ, бы придавить, что нибудь отнять, кого нибудь лишить права, гдѣ нибудь произвести распорядокъ. Нынѣшній криминалистъ смотритъ съ сожалѣніемъ въ невозвратно-минувшее и скорбитъ, что уголовный законъ сталъ мягче, судъ снисходительнѣе, содержаніе арестантовъ лучше и гуманнѣе. Строгость, безпощадность, паническій страхъ вотъ всегдашній и вѣчный принципъ карателей. Люди деревяннаго чувства, они не злодѣи лишь по благопріятнымъ обстоятельствамъ жизни. Вотъ начало ихъ ненужной и безцѣльной жестокости. Нынче конечно изъ нихъ немыслимы такія личности, какъ маіоръ или поручикъ жеребятеиковъ, любившій до страсти бить и наказывать палками, бывшій чѣмъ-то въ родѣ утонченнѣйшаго гастронома въ инквизиторскомъ дѣлѣ. Но въ предѣлахъ нынѣшней возможности жестокосердія они не дѣлаютъ ни малѣйшей уступки человѣчному чувству и будутъ тянуть изъ всѣхъ силъ къ старинѣ, къ ненужному, безцѣльному мучительству. Они прежде всего формалисты и меньше всего психологи. Но и формализмъ ихъ лишь односторонній и ограниченный, вслѣдствіе полнѣйшаго невѣденія человѣческой природы, вслѣдствіе полнѣйшаго отсутствія наблюдательности, вслѣдствіе полнѣйшаго незнанія условій и исторіи соціальнаго быта человѣчества.

Для криминалистовъ каждый преступникъ есть какое-то исчадіе человѣчества, нѣчто окончательно испорченное, непохожее нисколько на другихъ людей и лично враждебное всему остальному, насидѣвшему на скамьѣ осужденныхъ.

Г. Достоевскому и его послѣдователямъ, юридическимъ сантименталистамъ, принадлежитъ заслуга перваго проведенія болѣе гуманнаго взгляда на людей осужденныхъ закономъ и на тѣ жестокія нравственныя страданія, которымъ подвергаетъ ихъ наказаніе.

Авторъ „Мертваго дома“ разсказываетъ объ одномъ старикѣ раскольникѣ, котораго арестанты называли дѣдушкой и никогда не обижали. Старикъ, несмотря на видимую твердость, съ которой онъ переживалъ свою каторгу, таилъ въ душѣ глубокую, неизлечимую грусть, которую онъ старался скрывать отъ всѣхъ. Однажды, часу въ третьемъ ночи, старикъ сидя на печи молился по своей рукописной книгѣ и плакалъ: „Господи, не оставь меня! Господи, укрѣпи меня! Дѣтушки мои милые, дѣтушки мои милые, никогда-то вамъ не свидѣться!“ говорилъ старикъ. Криминалисты никогда не подозрѣвали возможности подобныхъ фактовъ.

Конечно на этого старика слѣдуетъ смотрѣть, какъ на исключеніе. Онъ очевидно не злодѣй. Но вотъ другой фактъ. Умиралъ въ острожной больницѣ молодой арестантъ изъ „особаго отдѣленія“. Умеръ онъ не въ памяти и тяжело. Долго отходилъ онъ — нѣсколько часовъ. Еще съ утра глаза его уже начинали не узнавать подходившихъ къ нему. Его хотѣли облегчить, видѣли что ему очень тяжело; дышалъ онъ трудно, глубоко, съ хрипѣніемъ, грудь его высоко подымалась, точно ему воздуха было мало. Онъ сбилъ съ себя одѣяло, всю одежду, и наконецъ началъ срывать съ себя рубашку: даже и та казалась ему тяжелою. Ему помогли и сняли съ него рубашку. За всѣмъ этимъ ухаживали арестанты. Страшно было смотрѣть на это длинное — длинное тѣло, съ высохшими до кости ногами и руками, съ опавшимъ животомъ, съ поднятою грудью, съ ребрами, отчетливо рисовавшимися точно у скелета. На всемъ тѣлѣ его остались одинъ только деревянный крестъ съ ладонкой и кандалы. За полчаса до смерти его всѣ арестанты притихли, стали разговаривать чуть не шепотомъ. Кто ходилъ — стучалъ какъ-то неслышно. Разговаривали межъ собой мало, о вещахъ постороннихъ, изрѣдка только взглядывали на умиравшаго, который хрипѣлъ все болѣе и болѣе. Наконецъ онъ блуждающей, нетвердой рукой пощупалъ на груди ладонку и началъ рвать ее съ себя, точно и та была ему въ тягость, безпокоила, давила его. Сняли и ладонку. Минутъ черезъ десять онъ умеръ… Въ ожиданіи караульныхъ, кто-то изъ арестантовъ тихимъ голосомъ подалъ мысль, что не худо бы закрыть покойнику глаза. Другой внимательно его выслушалъ, молча подошелъ къ мертвецу и закрылъ ему глаза. Увидѣвъ тутъ же лежавшій крестъ, взялъ его, и молча надѣлъ на покойника и перекрестился… Наконецъ вошелъ караульный унтеръ-офицеръ, при тесакѣ и каскѣ, за нимъ два сторожа. Онъ подходилъ все болѣе и болѣе замедляя шаги, съ недоумѣніемъ посматривая на затихшихъ и, со всѣхъ сторонъ, сурово глядѣвшихъ на него арестантовъ. Подойдя на шагъ къ мертвецу, онъ остановился, какъ вкопанный, точно оробѣлъ. Совершенно обнаженный, изсохшій трупъ, въ однихъ кандалахъ, поразилъ его и онъ вдругъ отстегнулъ чешую, снялъ каску и широко перекрестился. Тутъ же стоялъ арестантъ Чекуновъ, тоже сѣдой старикъ. Все время онъ молча и пристально смотрѣлъ въ лицо унтеръ-офицера, прямо въ упоръ и съ какимъ-то страннымъ вниманіемъ вглядывался въ каждое его движеніе. Но глаза ихъ встрѣтились и у Чикунова вдругъ отчего то дрогнула нижняя губа. Онъ какъ-то странно скривилъ ее, оскалилъ зубы и быстро, точно нечаянно, кивнувъ унтеръ-офицеру на мертвеца, проговорилъ: „Тоже вѣдь мать была!“ и отошелъ прочь.

А ухаживанье за наказаннымъ! Встрѣчали такого обыкновенно съ усиленно-строгимъ выраженіемъ лицъ и съ какою-то даже нѣсколько натянутою серьезностью. Молча помогали несчастному и ухаживали за нимъ, особенно если онъ не могъ обойтись безъ помощи. Фельдшера уже сами знали, что сдаютъ битаго въ опытныя и искусныя руки. Помощь была обыкновенно въ частой и необходимой перемѣнѣ смоченной въ холодной водѣ простыни или рубашки, которою одѣвали истерзанную спину, особенно если наказанный былъ не въ состояніи наблюдать за собой, да кромѣ того въ ловкомъ выдергиваніи занозъ изъ болячекъ, которыя зачастую оставались въ спинѣ отъ сломавшихся объ нее палокъ. Ухаживавшіе арестанты въ подобныхъ случаяхъ обыкновенно избѣгали всякаго разговора съ наказаннымъ. Помогши ему въ началѣ, они какъ будто сами старались потомъ не обращать на него вниманіи, можетъ быть, желая дать ему какъ можно болѣе покоя и не докучать ему никакими дальнѣйшими допросами и „участіями“. Этой деликатности пожалуй не отыщешь и у образованныхъ криминалистовъ.

А душевное состояніе арестантовъ! Криминалисты всегда считали ихъ безчувственными. Самое тяжелое и грустное время для арестанта длинный зимній вечеръ и ночь. Укладываютъ спать рано. Двери запираютъ. Становится смрадно и душно. Иной не можетъ заснуть, встанетъ и сидитъ часа полтора на нарахъ, склонивъ свою голову, какъ будто о чемъ-то думаетъ. А вотъ гдѣ нибудь въ уголкѣ тоже не спятъ и разговариваютъ съ своихъ коекъ. Одинъ что нибудь начнетъ разсказывать про свою быль, про далекое, про минувшее, про бродяжество, про дѣтей, про жену, про прежніе порядки. Такъ и чувствуешь уже по одному отдаленному шопоту, что все, о чемъ онъ разсказываетъ, никогда къ нему опять не воротится, а самъ онъ разскащикъ — ломоть отрѣзанный… По задамъ острожныхъ строеній нѣкоторые изъ арестантовъ, понелюдимѣе и помрачнѣе характеромъ, любили ходить въ нерабочее время, закрытые отъ всѣхъ глазъ, и думать свою думушку. Былъ одинъ ссыльный, у котораго любимымъ занятіемъ, въ свободное время, было считать пали. Ихъ было тысячи полторы и у него они были всѣ на счету и на примѣтѣ. Каждая паля означала у него день, каждый день онъ отсчитывала по одной палѣ и такимъ образомъ, по оставшемуся числу несосчитанныхъ паль, могъ наглядно видѣть, сколько дней еще остается ему пробыть въ острогѣ до срока работы. Онъ были» искренно радъ, когда доканчивалъ какую нибудь сторону шестиугольника. Много лѣтъ приходилось дожидаться; но въ острогѣ было время научиться терпѣнію. Наконецъ окончились его двадцать лѣтъ. Были люди, помнившіе, какъ онъ вошелъ въ острогъ въ первый разъ, молодой, беззаботный, подумавшій ни о своемъ преступленіи, ни о своемъ наказаніи. Онъ выходилъ сѣдымъ старикомъ, съ лицомъ угрюмымъ и грустнымъ. Молча обошелъ онъ всѣ шесть арестантскихъ казармъ. Входя въ каждую казарму, онъ молился на образа и потомъ, низко въ поясъ, откланивался товарищамъ, прося не поминать его лихомъ… Однажды одного арестанта, прежде зажиточнаго сибирскаго мужика, разъ подъ вечеръ, позвали къ воротамъ. Полгода передъ этимъ получилъ онъ извѣстіе, что бывшая жена его вышла замужъ и крѣпко запечалился. Теперь она сама подъѣхала къ острогу, вызвала его и подала ему подаяніе. Они поговорили минуты двѣ, оба всплакнули и простились на вѣки. «Я видѣлъ его, лицо, когда онъ возвращался въ казарму, говоритъ авторъ… Да въ этомъ мѣстѣ можно было научиться терпѣнію…»