Дело 1869 (ДО)

ИСТОРІЯ ОДНОГО ТОВАРИЩЕСТВА.

РОМАНЪ.

I.

Антипъ Васильевичъ Новоторовъ, становой приставъ перваго стана N — скаго уѣзда, постоянно жилъ въ губернскомъ городѣ. Въ самомъ концѣ Козмодемьянской улицы онъ нанималъ небольшой двухъ-этажный флигелекъ. Въ верхнемъ этажѣ онъ жилъ самъ и помѣщалась его канцелярія, въ нижнемъ находилась кухня, рядомъ съ нею арестантская, а за нею, въ подвалѣ, предназначавшемся строителемъ этого дома спеціально для картофеля, моркови и подобныхъ невинныхъ злаковъ земли, — хранились рваные полушубки, хомуты, сапоги, шапки, отобранныя у воришекъ, иногда снятыя съ мертвыхъ тѣлъ и вообще всѣ вещи, имѣющія впослѣдствіи уличить кого нибудь, разъяснить какое нибудь темное дѣло.

Новоторовъ былъ человѣкъ холостой, одинокій, и трехъ комнатъ было ему совершенно достаточно. Въ большой, пустынной канцеляріи онъ могъ, если ему было угодно, прогуливаться, какъ въ манежѣ; гостей принималъ онъ во второй комнатѣ, правда тоже нѣсколько пустынной, какъ бы не жилой, но все-таки имѣвшей и хорошенькую мягкую мебель, и кисейные занавѣсы на окнахъ, и коверъ на полу, и картинки на стѣнахъ, и красивую лампу на столѣ. Наконецъ, третья, самая любимая комната, служила ему и столовой, и спальней, и кабинетомъ. Здѣсь настѣнномъ коврѣ, надъ кроватью, красовались охотничьи ружья, на окнѣ стояли трубки, въ одномъ углу висѣла гитара, на столикѣ, подлѣ зеркала, и на комодѣ валялось нѣсколько книгъ и газетъ.

Былъ поздній, немного холодноватый, майскій вечеръ. Солнце закатывалось, черезъ полчаса — время уже зажигать огонь. Новоторовъ только-что возвратился въ городъ съ слѣдствія и безъ сюртука сидѣлъ въ своей любимой комнатѣ на постели, покуривая папиросу и задумчиво покручивая свои черные длинные усы. Пять минутъ назадъ, выходя изъ тарантаса, онъ велѣлъ своему безсмѣнному десятскому Филиппу отнести нѣкоей старушкѣ, госпожѣ Рябининой, нѣсколько штукъ дичи, подстрѣленной имъ, Новоторовымъ, и теперь старался представить себѣ, какое впечатлѣніе произведетъ эта посылка въ домѣ Рябининыхъ. Онъ не имѣлъ ни малѣйшаго сомнѣнія въ томъ, что сама Анна Романовна, какъ разсчетливая и даже, говоря жестче, скуповатая старушка горячо поблагодаритъ его и на словахъ, и мысленно, — онъ былъ увѣренъ въ ея благодарности, но не о ней думалъ онъ въ эту минуту. Ему интересно было бы знать и даже увидѣть собственными глазами, услышать своими собственными ушами, какъ отнесется къ его любезному приношенію дочь Анны Романовны, Зоя Петровна, молодая, странная дѣвушка, которую онъ страстно любилъ, но не былъ увѣренъ, любитъ ли Зоя его. При одной мысли о взаимныхъ чувствахъ Зои онъ иногда готовъ былъ расплакаться. Впрочемъ никто и никогда не видѣлъ слезъ на глазахъ Новоторова, и я не знаю, какое чувство, какое событіе могло вызвать слезы у человѣка, видѣвшаго столько слезъ и крови на своемъ вѣку… Новоторовъ быль ростомъ около двѣнадцати вершковъ (я понимаю — двухъ аршинъ, двѣнадцати вершковъ); лицо у него было какое-то бронзовое и притомъ полосатое: нижняя половина его до той самой черты, до которой онъ надвигалъ фуражку была почти черная, а повыше этой черты желтая. Служить онъ началъ, — тянуть лямку, какъ онъ самъ говорилъ, — чуть не съ четырнадцати лѣтъ. Розогъ въ своей юности, лишеній при началѣ своей служебной карьеры, убійствъ, труповъ, преступленій, въ продолженіи своей полицейской службы — видалъ онъ столько, что страшно дѣлалось, когда онъ только разсказывалъ. Глаза у него были суровые, холодные, съ желтоватыми бѣлками. — Да, я очень желалъ бы видѣть, чтобы эти глаза выронили хоть одну слезу. Любопытное это было бы зрѣлище.

— Это ты, Филька? спросилъ Новоторовъ, когда вошелъ десятскій съ самоваромъ и поставилъ его на столъ.

— Я съ.

— Уже сходилъ?

— Сходилъ.

И это я-съ, и это сходилъ были произнесены такимъ тономъ, съ такимъ безстрастнымъ видомъ, какъ будто бы Филька не свои отвѣты отвѣчалъ, а читалъ вслухъ мало интересную для него книгу. Нужно сказать, что это каменное безстрастіе никогда не покидало его: съ нимъ онъ дремалъ въ прихожей, съ нимъ онъ ѣлъ, съ нимъ выпивалъ стаканъ водки, ложился подъ розги, съ нимъ же, наконецъ, разсказывалъ какое угодно, хотя бы самое интереснѣйшее, изъ своихъ похожденій. Повидимому, въ этомъ невозмутимѣйшемъ спокойствіи не было ничего особеннаго; повидимому, Филька и не могъ не быть невозмутимымъ человѣкомъ, потому что онъ, какъ казалось, только и дѣлалъ, что или спалъ, или ѣлъ и только изрѣдка былъ занятъ исполненіемъ какого нибудь порученія. Если Филька не ѣлъ, то онъ спалъ, если не спалъ, то ѣлъ. Какая-то кума ежедневно приносила ему по нѣскольку ярушниковъ, черныхъ хлѣбцовъ, фунта въ два вѣсомъ, и другіе десятскіе говорили, что Филька съѣдалъ три ярушника передъ обѣдомъ и четыре послѣ обѣда. Съ перваго взгляда Филька представлялся каждому, кто имѣлъ удовольствіе видѣть его дремлющаго въ прихожей, всклокоченнаго, лѣниво почесывающаго свою рубашку, — простымъ, обыкновеннымъ, бѣлобрысымъ деревенскимъ парнемъ; но когда этотъ парень начиналъ говорить, разсказывать что нибудь, тогда только безстрастіе его выказывалось въ своемъ настоящемъ свѣтѣ, ошеломляло слушателя, и заставляло его взглянуть на этого парня съ нѣкоторымъ недоумѣніемъ и раздумьемъ. Не это безстрастіе само по себѣ поражало слушателя, — поражало его то, какимъ это образомъ Филька могъ съ мельчайшими подробностями передавать, какъ его побили родственники обольщенной имъ женщины, какъ покойный отецъ собирался проклясть его — и въ тоже время оставаться совершенно безстрастнымъ. Въ этой невозмутимости заключалась, кажется, вся его сила. Онъ былъ малъ ростомъ, худъ, рябъ, и не смотри онъ такимъ мраморнымъ, желѣзнымъ человѣкомъ, — ни одна женщина, не взглянула бы на негь. Теперь же онъ являлся какимъ-то сокрушителемъ женскихъ сердецъ. Онъ былъ вчерашній мужикъ, но сегодня не могъ уже ничего работать, отвыкъ отъ сохи и поля, и почти безотлучно жилъ въ городѣ, нанимаясь у другихъ, дорожащихъ временемъ десятскихъ отбывать ихъ временную службу при становомъ или при арестантской. Впрочемъ онъ больше находился при самомъ Новоторовѣ, понемногу привыкшемъ смотрѣть на него, какъ на неизмѣннаго спутника своей жизни, помощника и притомъ помощника надежнаго, хитраго, ловкаго; такого неоцѣнимаго помощника, который и купить что нужно съумѣстъ, и разузнать всю подноготную какого нибудь нужнаго человѣка сможетъ, и притомъ обладаетъ такимъ громаднымъ знаніемъ людей и ихъ закулисной, семейной жизни, что Новоторову оставалось только слушать, пожимать плечами и удивляться,

— Засталъ дома? продолжалъ Новоторовъ.

— Дома. Молодой баринъ пріѣхалъ…

Новоторовъ встрепенулся.

— Баринъ? Какой баринъ? Сынъ? Когда? Давно ли?

— Недавно… При мнѣ пріѣхалъ.

— Ну чтожъ? Молодой?..

— Молодой.

— Обрадовались? Заплакала, я думаю, старуха-то?

— Перекрестилась; слава, тебѣ, Господи, говорить; потомъ про себя что-то шептать стала и стряпать принялась. — Не плакала.

— Ну, а Зоя Петровна?

— Онѣ долго такъ смотрѣли, смотрѣли, потомъ руками всплеснули: Филиппъ, говоритъ, ты ли это?

— Какой Филиппъ? съ недоумѣніемъ спросилъ Новоторовъ. — Это его Филиппомъ зовутъ? Эхъ, ты уродъ, прибавилъ онъ съ невольной улыбкой, мелькомъ взглянувъ въ безстрастные глаза стоявшаго передъ нимъ Филиппа, котораго должно быть весьма забавляло и это сходство именъ, и воспоминаніе о томъ тонѣ и выраженіи, съ которымъ молодая, хорошенькая барышня произнесла въ его присутствіи имя, доставшееся ему при крещеніи.

— Это ты, говоритъ, Филиппъ? еще разъ повторилъ онъ съ тѣмъ внутреннимъ смѣхомъ и наружнымъ безстрастіемъ. — Потомъ обнимать его стала…

На тонкихъ блѣдныхъ губахъ десятскаго мелькнула мгновенная усмѣшка при воспоминаніи объ этихъ объятіяхъ, потомъ онъ взглянулъ на задумавшагося Новоторова, переступилъ съ ноги на ногу, подождалъ еще немного, потомъ повернулся и неторопливо вышелъ изъ комнаты.

Новоторовъ серьезно задумался по поводу совершенно неожиданнаго пріѣзда Филиппа Рябинина. Правда, ему часто случалось слышать въ домѣ Рябининыхъ имя этого блуднаго сына, который, повидимому, совершенно забылъ свою мать, свою сестру и только изрѣдка, изрѣдка напишетъ къ нимъ нѣсколько коротенькихъ строчекъ, но до настоящей минуты Новоторовъ нисколько не интересовался этимъ молодымъ человѣкомъ, жившимъ далеко, въ столицѣ, почти прервавшимъ всѣ сношенія съ своимъ семействомъ и потому неимѣвшимъ въ немъ ни малѣйшаго значенія. Какое дѣло было имъ другъ до друга? А теперь этотъ таинственный молодой незнакомецъ вдругъ сваливается къ нимъ, какъ снѣгъ на голову. Теперь онъ, можетъ быть, будетъ руководителемъ и опорой своего семейства, теперь онъ, можетъ быть, кромѣ того, будетъ имѣть немалое вліяніе на свою сестру, — слѣдовательно и судьбу, счастье, жизнь его самого, Новоторова, будетъ держать въ своихъ рукахъ. Что же онъ за человѣкъ? Что онъ такое? мелькнули передъ Новоторовымъ тревожные вопросы.

— Филька!..

Безстрастная рябая фигура Фильки, на этотъ разъ въ франтовскомъ синемъ кафтанѣ, мелькнула въ прихожей и развалистой, неторопливой походкой приблизилась къ двери.

— Что этотъ пріѣзжій баринъ?.. Каковъ?

— Ничего… Немного повыше меня будетъ.

— Худой?

— Ничего…

— Ну, а по глазамъ-го? Каковъ ты думаешь? Ты бы ему въ глаза-то посмотрѣлъ.

— На глазахъ очки, безстрастно отвѣчалъ Филька; — синіе…

Новоторовъ невольно засмѣялся.

— Ничего онъ съ тобой не говорилъ?

— Ничего. Кошку эту, Катерину старую, кухарку-то, поцѣловалъ. На рукахъ, говоритъ, носила меня. Простой, должно быть.

Новоторовъ задумчиво смотрѣлъ на него.

— Ты куда это нарядился? вдругъ спросилъ онъ.

— Такъ; за ворота…

— Съ хозяйской кормилицей посидѣть?

— Съ горничной. Новая у нихъ…

— А кормилица что?

— Ничего…

— Гм… А тебѣ, вѣдь, я думаю, все равно, уродъ? Слова у тебя некупленныя. Что бы тебѣ словечка два-три перекинуть съ этой кошкой-то, что ли, Катериной, — подъѣхать бы къ ней — хоть бы узналъ что нибудь: что, какъ тамъ…

— Говорилъ ей, ходилъ, отвѣчалъ Филька, послѣ небольшаго молчанія.

— Что же?

— Ничего… Я ей слово скажу, а она затрясется вся; я ей другое, поласковѣе, а она и дѣться куда не знаетъ… Пугливая… Словъ этихъ она по понимаетъ. Ежели съ ней пошутить какъ нибудь, такъ она затрясется вся, побѣлѣетъ и посуда у ней такъ и валится изъ рукъ. Робкая… Это ежели пошутить съ ней хоть одинъ разъ, такъ она потомъ и видѣть тебя не можетъ. Маху я далъ, не догадался.

— Теперь боится тебя?

— Боится.

Новоторовъ опять задумался.

— Ну, ступай; нечего дѣлать, сказалъ онъ, наконецъ. Потомъ онъ посидѣлъ еще съ минуту въ глубокой задумчивости, затѣмъ машинально взялъ лежащій на окнѣ номеръ «Сенатскихъ вѣдомостей», посмотрѣлъ на него, бросилъ на прежнее мѣсто и принялся ходить взадъ и впередъ по комнатѣ.

Что такое этотъ Филиппъ Рябининъ? Что онъ за человѣкъ? Какое вліяніе будетъ имѣть этотъ свалившійся съ неба незнакомецъ на его, Новоторова, дѣла?.. приставали къ нему неотвязные вопросы. Вспомнилось ему, что Филиппъ Рябининъ избралъ своей профессіей медицину и теперь, вѣроятно, пріѣхалъ лекаремъ; но и это предположеніе ни мало не разрѣшало тревожныхъ вопросовъ Новоторова. Конечно онъ не мало видалъ докторовъ и лекарей, но вѣдь и лекаря бываютъ разные: бываютъ и хорошіе, бываютъ и дрянь-дрянью, къ которымъ ни съ какой стороны не подступишься, — есть и простые, добрые малые, есть и изъ нынѣшнихъ, которые на весь міръ черезъ особенные очки смотрятъ.

При воспоминаніи о лекаряхъ нынѣшнихъ, Новоторовъ поморщился, пріостановился, лицо его немного вытянулось, и чѣмъ больше ему казалось вѣроятнымъ, что Филиппъ Рябининъ изъ нынѣшнихъ, тѣмъ ниже опускались углы его губъ и тѣмъ мрачнѣе, недовольнѣе становилось выраженіе его бронзоваго лица,

Правда, что и самъ онъ былъ становой нынѣшній, нашего либеральнаго времени, взятокъ не бралъ, служебную лямку тянулъ добросовѣстно, но вѣдь кто же его знаетъ, какъ онъ, Рябининъ, смотритъ на всѣ эти вещи? Чортъ же его знаетъ, подумалъ Новоторовъ, окончательно разстроенный и даже взбѣшенный.

II.

Полукаменный двухъэтажный домъ госпожи Рябининой, вдовы титулярнаго совѣтника, находился на той же самой Козмодемьянской улицѣ, домовъ не больше какъ черезъ десять отъ квартиры Новоторова, чѣмъ и объясняется та быстрота, съ которою Филька исполнилъ возложенное на него порученіе отнести дичь. Домъ этотъ уже старенекъ, годъ отъ году требуетъ все больше да больше поправокъ, что и заставляетъ госпожу Рябинину всѣ усерднѣе и усерднѣе искать покупщиковъ на свое старое гнѣздо, въ которомъ она прожила тридцать пять лѣтъ, то-есть съ того самого времени, какъ на восемьнадцатомъ году вышла замужъ за покойнаго Рябинина. Вотъ уже скоро два года, какъ она все собирается напечатать въ губернскихъ вѣдомостяхъ объявленіе о продажѣ своего полукаменнаго дома, снабженнаго службами и обширнымъ огородомъ, — но это объявленіе, вслѣдствіе разныхъ случайностей, не появилось, какъ я вижу, и до сихъ поръ. Послѣднее изъ этихъ объявленій, написанное ею очень оригинально, на цѣлой четвертушкѣ бумаги, она вручила одному молодому человѣку съ убѣдительной просьбой придать ея произведенію болѣе практическую и литературную форму. Молодой человѣкъ долго думалъ надъ ея сочиненіемъ, наконецъ однажды вечеромъ передѣлалъ его слѣдующимъ, болѣе краткимъ образомъ:

Объявленіе.

Продается угольный домъ, — половина

камня, половина дровъ, а въ немъ

старушка живетъ.

Затѣмъ онъ положилъ его въ карманъ, откуда оно потомъ утратилось вмѣстѣ съ платкомъ и неизвѣстно гдѣ теперь находится.

Идетъ уже первый часъ ночи. Въ обыкновенные дни, въ это время уже весь домъ Рябининой погружается въ мракъ и сонъ; но сегодня необыкновенный день, сегодня въ этотъ домъ вступилъ новый хозяинъ, чуть не безъ вѣсти пропадавшій молодой человѣкъ, которому суждено можетъ быть спасти это старое гнѣздо отъ разрушенія, обновить его, внести въ его запустѣлыя, унылыя комнаты жизнь, довольство и блескъ, и потому сегодня, третьяго мая, даже и въ первомъ часу по полуночи въ этомъ домѣ еще свѣтятся огни.

Горитъ огонь въ кухнѣ, гдѣ старая Катерина, та самая, которую Филька назвалъ тощей кошкой, маленькая, худенькая, сорокалѣтняя дѣвица, боящаяся больше всего на свѣтѣ мужчинъ-шутниковъ, совсѣмъ уже приготовилась отойти ко сну, но задумалась о чемъ-то, усѣлась на свою постель и сидитъ унылая, сморщенная, печальная, можетъ быть, размечтавшись по поводу пріѣзда молодого барина о томъ золотомъ, невозвратно-минувшемъ времени, когда онъ былъ еще мальчикомъ, а она молодой, румяной, полной надеждъ дѣвицей.

Горитъ крошечный огарокъ къ спальнѣ старушки Анны Романовны и, какъ будто нарочно для усиленія эффекта, не освѣщаетъ, а только полуосвѣщаетъ эту странную, въ высшей степени странную комнату, похожую и на лавку изъ жидовскаго ряда, и на кладовую ростовщика и вмѣстѣ съ тѣмъ назначенную, очевидно, для отдохновенія отъ дневныхъ трудовъ. Сколько здѣсь сундуковъ съ черными и бѣлыми, и красными желѣзными полосами, сколько здѣсь шкатулочекъ и картонокъ, сколько бумажныхъ свертковъ всевозможныхъ формъ и цвѣтовъ, сколько навѣшано на стѣнѣ стараго платья женскаго и мужскаго съ свѣтлыми мѣдными пуговицами, оставшагося, вѣроятно, еще отъ ея покойнаго мужа, умершаго двѣнадцать лѣтъ назадъ, — какъ странно смотритъ этотъ полувыдвинутый въ шкафу нижній ящикъ, наполненный весь, до верху, старыми, негодными башмаками, стоптанными и развалившимися сапогами, голенищами, калошами, и какъ невыносимо пахнетъ отъ этого ящика! Сама старушка Анна Романовна неторопливо роется между разными бумажными свертками, щупаетъ ихъ, нерѣдко развертываетъ, доискиваясь, вѣроятно, какихъ нибудь подсвѣчниковъ, которые она когда-то припрятала и теперь никакъ не можетъ найти, чтобы поставить ихъ въ комнату нежданно пріѣхавшаго сына. Роется она, шуршитъ бумагой и все шепчетъ, все шепчетъ что-то. О чемъ она шепчетъ? О чемъ думаетъ? О подсвѣчникахъ ли этихъ и ни о чемъ больше, или ее тоже взволновалъ пріѣздъ сына, наполнилъ ее какими побудь надеждами, мечтаніями? Но мечтаетъ ли она о томъ, что ея сынъ обновитъ домъ, создастъ въ немъ новую, болѣе дѣятельную, болѣе шумную разнообразную жизнь, или же она заранѣе сокрушается на счетъ того, что онъ будетъ мотать деньги на пустяки, купитъ новую мебель, захочетъ оклеить стѣны обоями, будетъ кормить обѣдами разныхъ друзей и пріятелей. Судя потому, что она часто покачиваетъ своей большой, сѣдой головой, вздыхаетъ и какъ-то особенно брюзгливо шепчетъ своими ввалившимися, сморщенными и побѣлѣвшими губами, — судя поэтому, можно предположить, что она больше сокрушается, чѣмъ мечтаетъ,

Горитъ свѣчка въ третьей комнатѣ, большой, невеселой комнатѣ съ бѣлыми стѣнами, съ старой, давно отслужившей свой вѣкъ мебелью, съ засаленными и полинявшими гравюрками на стѣнахъ. Съ одной стороны стола сидитъ Филиппъ Рябининъ, съ другой — Зоя. Филиппу лѣтъ двадцать семь. Онъ плотно прислонился къ стѣнкѣ кресла и, облокотившись на его ручку, положивъ подбородокъ и даже губы на ладонь, неподвижно, задумчиво смотритъ куда-то внизъ своими темными глазами. Лобъ его гладокъ, брови не нахмурились, во и по однимъ его глазамъ, но одному выраженію ихъ видно было, что немного радости нашелъ онъ въ родимомъ домѣ, и что невеселые разговоры велъ онъ теперь съ своей сестрой. Выразительные у него были глаза: его сдерживаемый гнѣвъ, его внутренній смѣхъ, его тайную печаль и усердно-скрываемую имъ радость, — все, всѣ чувства, какія только появлялось въ немъ, даже такія, которыя онъ желалъ иногда скрыть отъ посторонняго взгляда, — эти предательскіе темные глаза выражали въ себѣ, и разсказывали всякому, кому только была охота взглянуть въ нихъ.

И у Зои такіе же выразительные глаза; только совсѣмъ черные и больше, красивѣе, чѣмъ у ея брата. Лицо у нея блѣдносмуглое; надъ ея гладкимъ, блѣднымъ лбомъ протянулось темные, пышные и кудрявые волосы. Она положила обѣ руки на столъ, и, наклонившись всѣмъ тѣломъ къ брату, спрашиваетъ его:

— Развѣ это не значитъ продать себя?

Глаза горятъ, нижняя губа гордо и презрительно вздрагиваетъ, видно, что все существо этой молодой особы возмущено, волнуется, негодуетъ. Еслибъ вы видѣли ее въ эту минуту, если бы вы обратили вниманіе на зловѣщій блескъ въ ея глазахъ, вы сказали-бы, что это злая вспыльчивая, способная увлекаться, и потому опасная женщина, но если бы вы видѣли ее полчаса назадъ, когда она довольно спокойно, съ небольшомъ только оттѣнкомъ грусти, разсказывала свою жизнь въ родномъ домѣ, вы, вѣроятно, рѣшили бы, что это глубоко-симпатичная, кроткая, добрая дѣвушка.

Она была ни добра, ни зла, какъ и большая часть людей. У нея было доброе сердце, по оно могло и ненавидѣть, и возмущаться, и переполняться негодованіемъ. Было время, когда она дѣйствительно была доброй и кроткой дѣвушкой, вполнѣ доброй, познавшей ни желчи, ни негодованія, — но это время прошло,

Тиха и добра была она въ дѣтствѣ. Одинокій ребенокъ, которому суждено было родиться и жить въ пустомъ, уныломъ домѣ, съ неласковой и черствой матерью, — она вѣчно возилась гдѣ нибудь въ уголкѣ, наряжала своихъ любимыхъ куколъ, строила имъ домики, укладывала спать и пѣла колыбельныя пѣсенки. Любила она въ это время маленькихъ щенятъ, котятъ, вѣчно добудетъ откуда-то какого нибудь выброшеннаго на улицу грязнаго, несчастнаго щенка, и нянчится съ нимъ, какъ съ куклой, вычиститъ, расчешетъ его, накормитъ, приготовитъ ему постель, спать уложитъ и сидитъ надъ и имъ не шевелясь, внутренно радуясь, что вотъ ему на улицѣ холодно было, грязно, а теперь и мягко ему, и тепло, и хорошо. Неслышно и не видно ея было въ это время въ домѣ, да и все ея развитіе совершалось какъ то ни для кого незамѣтно; — Богъ ее знаетъ какъ, сюрпризомъ даже для своей родственницы, нѣкоей старой дѣвы, которая взялась со учить и дала ей уроковъ десять, — Зоя вдругъ явилась умѣющей уже читать и какъ громомъ поразила всѣхъ, объявивъ однажды во всеуслышаніе, что она вычитала въ книгѣ такой-то рецептъ отъ лихорадки, которой заболѣла въ то время кухарка Катерина. И новый міръ открылся тогда передъ Зоей. На чердакѣ нашла она большую, большую связку книгъ, между которыми была и исторія Россійскаго государства Карамзина, и сочиненія Ѳомы Кемпійскаго, и Парижскія тайны, и Вѣчный жидъ, и т. п. Зоя еще чаще начала скрываться отъ всѣхъ въ какомъ нибудь темномъ уголкѣ, она сдѣлалась ученой дѣвушкой, пріобрѣла нѣкоторую извѣстность, потому что и мать просила ее иногда поискать какой нибудь рецептъ отъ зубной боли, и Катерина шла къ Зоѣ съ подобною же просьбою, и черезъ Катерину многіе больные прибѣгали къ нашей ученой героинѣ съ мольбою посмотрѣть въ книжкѣ и найти цѣлебное средство. Добрая и милая дѣвочка была въ это время Зоя. Какая счастливая улыбка играла на ея маленькихъ губкахъ, когда кто нибудь обращался къ ней съ просьбою посмотрѣть на счетъ чего нибудь въ книжкѣ; какое блаженство сіяло въ ея черненькихъ глазкахъ, когда она узнавала, что вычитанное ею цѣлебное средство оказалось дѣйствительно цѣлебнымъ и облегчало чьи нибудь страданія!

И не одно только сердце было у нея золотое, — нѣтъ, и руки ея оказалось тоже золотыми. Такъ же быстро, легко, шутя, какъ выучилась она читать, научилась она и шить. Мать радовалась. что дочка ея оказалась такой мастерицей, а Зоя была на верху блаженства, видя, что и она въ домѣ не какое нибудь пятое колесо въ колесницѣ, что и она человѣкъ полезный, работать можетъ, пользу приносить, помощь… Съ утра до вечера она корпѣла надъ работой, вся вспыхивала отъ восторга, когда мать называла ее своей помощницей, мастерицей, и когда оканчивала наконецъ свою работу, то сейчасъ же начинала приставать къ Аннѣ Романовнѣ и горько, искренно жаловаться, что ей, Зоѣ, скучно, что ей, Зоѣ дѣлать нечего, что ей надо какую нибудь работу.

Не любила она работу только тогда, когда ей приходилось работать на самую себя. Этого она не любила. Не любила она также того, чтобы за нею ухаживали, когда ей случалось чѣмъ нибудь заболѣть. Но для другихъ работать, самой ухаживать за больными, о, это была ея страсть, это было ея счастье, въ этомъ была ея настоящая жизнь.

Добрая, кроткая, покорная дѣвушка была Зоя еще года два, три послѣ того, какъ она кончила курсъ въ женской гимназіи. Жить для другихъ, быть счастливой счастіемъ другихъ, сдѣлалось для нея привычкой, потребностью.

Но уже и въ это время на нее начала иногда нападать скука; уже и въ это время нерѣдко бывали дни, когда и работа и книги падали у нея изъ рукъ, и она задумывалась — какая-то тревога, недоумѣніе западали въ ея сердце, какъ-то вопросительно, странно смотрѣла она на все и на всѣхъ, точно она чувствовала, что потеряла что-то, точно будто она отъ сна встрепенулась и увидѣла вокругъ себя совсѣмъ не то, что во снѣ видѣла. Она не знала только: что же сонъ и что дѣйствительность: то ли, что она прежде видѣла, или то, что она теперь видитъ.

И какъ нарочно въ это переходное время въ нее влюбился одинъ школьный товарищъ ея брата, нѣкто Петръ Васильевичъ Матросовъ. Онъ быль добрый, честный, красивый малый, но Зоя не любила его. Онъ любилъ выпить, а она пылала самымъ добродѣтельнымъ негодованіемъ противъ пьянства. Онъ былъ извѣстенъ въ средѣ ея знакомыхъ, какъ забубенная голова, шутникъ, гуляка, добрый, но безпутный малый; а она имѣла влеченіе къ тому, что было бѣдно и несчастно, и къ тѣмъ, кто относился къ жизни серьезно.

Матросовъ понялъ ея чувства къ нему, ея взглядъ на него и вообще на людей. Онъ ни слова не сказалъ Зоѣ о своей любви къ ней: но за то по поводу взглядовъ ея на людей пьяненькихъ и на людей добродѣтельныхъ, по поводу этихъ взглядовъ, онъ никогда не упускалъ случая высказаться самымъ безпощаднымъ, насмѣшливымъ, всеуничтожающимъ образомъ. Онъ отводилъ въ этихъ изліяніяхъ свою оскорбленную душу. Онъ перебралъ всѣхъ знакомыхъ Зоѣ добродѣтельныхъ людей, перебралъ ихъ по косточкѣ, доказалъ, что всѣ они не больше, какъ добродѣтельные сапожники, что всѣ ихъ доблести въ томъ только и заключаются, что они платковъ не воруютъ, деньги копятъ, ѣдятъ и спятъ въ положенные часы. Онъ неотразимо доказалъ ей, что у этихъ сапожниковъ нѣтъ больше никакихъ похвальныхъ качествъ, что даже сердца каждому изъ нихъ отпущено судьбой не больше, какъ на копѣйку, потому что ближнему своему, голодному и бѣдному, они никогда не помогутъ больше, какъ на эту ничтожную сумму.

Матросовъ вылечился отъ своей любви, а у Зои какъ будто повязка свалилась съ глазъ. Не тѣхъ людей, какіе были прежде, увидѣла она передъ собою, но такою показалась ей жизнь, какою она представляла се прежде, даже мать, и та показалась Зоѣ какою-то чужою, незнакомою женщиною. Теперь Зоя дѣйствительно пробудилась отъ сна и увидѣла прозу, житейскую, грязную прозу.

Тяжело отозвалось на ней это пробужденіе. Что-то странное сдѣлалось съ ея прежде ровнымъ и кроткимъ характеромъ. Сегодня она кажется какой-то апатичной, сонной, ко всему безучастной; а на другой день — совсѣмъ не та, и поразитъ своею подвижностью, впечатлительностью, страстностью и силою, которою дышетъ ея каждое движеніе и слово. То она по цѣлымъ недѣлямъ смотритъ какой-то убитой и измученной, ни за что не принимается, не чешетъ своихъ густыхъ волосъ, не одѣвается, ни о чемъ говорить не хочетъ, потому что все ей надоѣло и опротивѣло; а то вдругъ встрепенется, какъ будто отъ глубокаго сна, сдѣлается ко всѣмъ внимательна, со всѣми нѣжна, найдетъ себѣ уроки, занятія, по цѣлымъ ночамъ книжки читаетъ. Къ ея добротѣ примѣшалось много желчи и горечи; ея жажда дѣятельности встрѣтилась съ грустными вопросами: что дѣлать? Зачѣмъ? Какая изъ этого кому польза?

— Маменька все ходитъ по комнатамъ, да огарки и лоскуты собираетъ, пуговицу на улицѣ найдетъ, — подберетъ, желчно и горько разсказывала она брату о матери и о своей жизни. — Надъ остатками отъ обѣда дрожитъ, по каждой сальной свѣчкѣ плачетъ, каждую чашку чаю считаетъ. Какъ-то пришелъ къ намъ одинъ молодой человѣкъ, не женихъ. Она спрашиваетъ его, не хочетъ ли онъ чаю (думала, что тотъ откажется)? Онъ говоритъ, что выпьетъ съ удовольствіемъ, далеко ходилъ, жарко. Ждалъ, ждалъ онъ, такъ безъ чаю и ушелъ.

— Не разслышала, можетъ быть? замѣтилъ Филиппъ.

— Какъ не разслышала, — разслышала. Она впрочемъ умѣетъ при случаѣ не разслушать. И хоть бы все это отъ нищеты происходило, — такъ вовсе нѣтъ. Иной разъ найдешь много работы, — уроковъ, шитья; рублей двадцать получишь въ мѣсяцъ, — все тоже. И даже не тоже, а еще хуже сдѣлается, еще больше начнетъ жаловаться на то, что свѣчъ много выходитъ, провизія вздорожала, дрова дороги. А деньги въ сундукѣ лежатъ. Посмотришь, посмотришь на все это, да и бросишь все: и работу, и уроки, и книги. Къ чему все это въ самомъ дѣлѣ? Такъ противно все это сдѣлается. Мной разъ покажется, что и живешь-то, и работаешь, и думаешь — все для того только, чтобы огарки эти, да лоскутки копить и беречь. А иногда убѣжала бы изъ этого дому, сожгла бы я его или въ воду бросилась, — сама себя не помнишь отъ злости. Хоть тотъ же Потапъ Потапычъ придетъ больной, несчастный, голодный. Помочь бы ему, хоть на хлѣбъ и лекарство дать бы, а она его протухлыми остатками покормитъ, поохаетъ, повздыхаетъ и… ни-ичего…

Она стиснула зубы и тяжело глотнула, сдерживая слезы.

— Маменька! просишь, — дайте мнѣ десять, пять рублей, я вамъ черезъ двѣ недѣли отдамъ, больше отдамъ. Да нѣту, говоритъ, Зоя, нѣту у меня, вышли; вѣдь вотъ пили, ѣли, сама знаешь, свѣчей надо было купить, — вышли. Въ воду бы бросилась отъ злости. Одно время я думала было оставлять у себя часть заработанныхъ денегъ, такъ оказалось, что вѣдь справки наводитъ вездѣ о каждой полученной мною копѣйкѣ. Начнетъ вздыхать, охать, пилить, — ну, и отдашь ей все…

— А мнѣ показалось, что она какъ будто побаивается тебя…

— Ну, это недавно случилась такая перемѣна… Женихъ появился… Бывали женихи прежде, только все бѣдные, малонадежные. Ну, а этотъ не безнадеженъ.

— Кто такой?

— Приставъ становой… Этотъ не безнадеженъ, этотъ далеко пойдетъ. Такъ она боится, чтобы я по глупости своей не отказала ему.

— А ты какъ на него смотришь?

— Я? — она горько засмѣялась.

— И это единственный у тебя экземпляръ? Жениха-то?

— Одинъ. Есть правда еще другой, да тотъ такъ себѣ, въ полусвѣтѣ держится, — ни да, ни нѣтъ. Увидитъ онъ меня прилежной, работящей, — онъ сейчасъ и разсыплется; а случится ему посмотрѣть на меня, когда я хандрю, злюсь, растрепанная хожу, — онъ и задумается, боится все..

— А этотъ кто?

— Это художникъ, иконы пишетъ, иконостасы, фотографію здѣсь имѣетъ. Онъ тоже изъ домовитыхъ, ему бы не на мнѣ, а на маменькѣ жениться, — вотъ бы пара-то была! Онъ, говорятъ, тоже копитъ все и порядочный уже капиталецъ накопилъ. Разсудительный, говорятъ, трезвый, хорошій молодой человѣкъ.

— Всѣ они разсудительные и трезвые, скопидомы эти…

— Да. Кромѣ того маменька находитъ еще, что онъ вѣжливый, почтительный. Да Богъ съ нимъ: лучше ужь въ воду броситься, чѣмъ опять пристроиться къ экономіи огарковъ и лоскутковъ, — Богъ съ нимъ…

— Ну, а тотъ? Становой-то? Не труситъ онъ, когда увидятъ тебя недовольной и растрепанной? Не задумывается?

— Ну тотъ не изъ такихъ. Онъ ничего на свѣтѣ, я думаю, не боится. Росту онъ страшнаго, — въ дверь эту не влѣзетъ, угрюмый такой. Вотъ, я думаю, ужасъ-то, когда такой человѣкъ драться начнетъ. А онъ самъ говоритъ, что дерется, — мужиковъ бьетъ, — потому, говоритъ, что они никогда не слушаютъ добраго слова. Нѣтъ, этотъ не струситъ…

— Дорого онъ мнѣ стоитъ, продолжала она послѣ небольшаго молчанія. — О, дорого!.. Сколько слезъ я изъ за него выплакала, сколько ночей не спала, сценъ вынесла. Маменька въ немъ души не слышитъ. Если бы можно было, она бы меня по рукамъ, по ногамъ связала и отдала бы ему. Кого ты ждешь? говоритъ. Чего думаешь? Что ты мыкаешься-то безъ толку и долго ли мнѣ биться, какъ рыбѣ объ ледъ? Вѣдь онъ тебя обезпечитъ и мнѣ на старости лѣтъ доставитъ спокойный уголъ. Я говорю: не люблю его. А она свое: онъ насъ обезпечитъ, онъ тебя любитъ, въ шелку будешь ходить, я буду спокойна. Я знаю, что ей можетъ быть лучше будетъ. Но вѣдь это значитъ продать себя… Развѣ это не значитъ продать себя…

— Продать, тихо согласился Филиппъ.

Она гордо и презрительно засмѣялась.

— И за что продавать? За наряды, за шелкъ продать! О, какъ это глупо, какъ обидно! Какъ это обидно, думаю я часто. Если бы ужь неизбѣжно пришлось продать себя, если бы ужь никакого другого исхода не нашлось, то не за наряды, дорого, дорого продала бы я себя. Пускай тогда предложатъ мнѣ власть, силу, — за нихъ я, можетъ быть, и продала бы себя и пошла бы подъ вѣнецъ.

— Зачѣмъ? На что власть? встрепенулся онъ и поднялъ голову.

— Какъ зачѣмъ? Власть, сила зачѣмъ? Да затѣмъ, чтобы не быть такой жалкой, несчастной, безполезной, никому не нужной. Затѣмъ, что нельзя же такъ жить, что никому ты не нужна, и никто тебѣ ненуженъ. Нельзя, нельзя такъ жить…

Она на минуту остановилась. Лицо ея было блѣдно, нижняя губа немного дрожала, глаза блестѣли, а на длинныхъ рѣсницахъ блестѣли двѣ крупныя слезинки.

— Говорятъ, что я хорошенькая, продолжала она, улыбнувшись, видимо желая скрыть отъ него свои слезы. — Правда ли это?

Онъ молча кивнулъ головой.

— И не глупая… Зачѣмъ же они меня такъ дешево цѣнятъ? За шелкъ, за наряды всю жизнь, все, все отдать… Нѣтъ, такъ мы не сойдемся, — прибавила она съ принужденной улыбкой.

Филиппъ опять опустилъ на руку подбородокъ молча, неподвижно смотрѣлъ внизъ, на полъ.

— Ты о чемъ же задумался? спросила Зоя уже серьезно. — Тоску я нагнала на тебя?

Онъ поднялъ голову и взглянулъ въ ея лицо.

— И часто приходятъ тебѣ въ голову эти фантазіи: продать себя, за власть, за силу, за что бы тамъ ни было, продать себя? спросилъ онъ тихо.

Она вспыхнула.

— О, нѣтъ, о, нѣтъ, Филиппъ… Это рѣдко… Это когда на меня отчаяніе нападетъ… Когда себя чувствуешь какой-то совсѣмъ безсильной, ничтожной. Нѣтъ, нѣтъ, это рѣдко… Я тогда сумасшедшая бываю.

Филиппъ долю еще смотрѣлъ на нее, но смотрѣлъ какъ-то безцѣльно, машинально, очевидно думая въ это время совсѣмъ о другомъ.

— И цѣли какія нибудь бываютъ у тебя въ это время? спросилъ онъ потомъ. — На что тебѣ власть и сила нужны? Опредѣленная цѣль какая нибудь есть? Или такъ?

— Нѣтъ, опредѣленной цѣли нѣтъ. Такъ, убѣжать куда нибудь хочется — хоть подъ вѣнецъ пойти, хоть въ воду броситься, только бы изъ этого мрака, изъ этой пустоты уйти куда побудь. Посмотришь кругомъ себя: ну развѣ жизнь это? Люди всѣ (вотъ родственники наши, знакомые, всѣ, кого я знаю), — они добрые правда, всѣ добрые, ни одного человѣка не встрѣтишь такого, чтобы былъ совсѣмъ безсердечный, — но вѣдь какую же жизнь они ведутъ? У всѣхъ у нихъ одна только забота: какъ бы этихъ остатковъ побольше оставалось, да свѣчь поменьше выходило, да денегъ скопить бы побольше. И зачѣмъ имъ все это?.. Богъ ихъ знаетъ. Все они о себѣ только и думаютъ, у всѣхъ у нихъ мысли какія-то маленькія, самыя пошлыя; новый халатъ сдѣлать, женѣ новое платье сшить, вечеринку въ день имянинъ устроить, чинъ получить… Ну, развѣ жизнь это? Развѣ можно, развѣ можно такъ жить, чтобы только объ однихъ остаткахъ и сбереженіяхъ заботиться? Нельзя вѣдь, Филиппъ? Вѣдь это скучно, гадко, пошло… А тутъ еще эти домашнія сцены, — брань за то, что ты много свѣчъ жжешь, что ты не хочешь замужъ выйти… Ну, и думаешь, думаешь, какъ бы это отъ этой грязи убѣжать, какъ бы на свѣтъ выйти…