ОЗ 1863 (ДО)

ДОЛЯ-ГОРЕ.

ДРАМА ИЗЪ ПРОСТОНАРОДНАГО БЫТА,

ВЪ ЧЕТЫРЕХЪ ДѢЙСТВІЯХЪ.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:

Герасимъ Прохоровичъ, зажиточный крестьянинъ, рыбакъ, недавно выкупившійся на волю и приписавшійся къ городу.

Петръ, его сынъ, лѣтъ двадцати.

Николай Андреевичъ, сынъ рыбнаго торговца въ городѣ, изъ мѣщанъ, лѣтъ двадцати-двухъ.

Еремеичъ, отставной солдатъ, матросъ. Служитъ сторожемъ въ сельской церкви.

Наталья, его внучка, дѣвушка, лѣтъ восемьнадцати.

Параша, солдатка, бобылька, хороводница, лѣтъ подъ тридцать.

Евплъ, рыбакъ изъ города, изъ приписныхъ, мѣщанинъ, лѣтъ девятнадцати.

1-й и 2-й купцы.

Василиса, Варвара, Марья, сельскія дѣвушки.

Раевщикъ.

Макаръ, прикащикъ въ харчевнѣ.

Половой, прислужникъ въ харчевнѣ.

Ермолай, бурлакъ, лѣтъ тридцати-пяти.

Хозяйка избы при постояломъ дворѣ, гдѣ живутъ перевощики и паромщики.

Лоцманъ на расшивѣ.

Бурлаки, богомолки, дѣвушки и парни на гуляньѣ. —

Дѣйствіе происходитъ въ подгородной слободкѣ и селѣ.

Между третьимъ и четвертымъ актами проходятъ два года.

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

Сцена представляетъ тихую поверхность Волги. На дальнемъ планѣ видно село, утонувшее въ зелени деревьевъ; направо, на песчаномъ берегу, рыбачья избушка; отъ нея, къ аван-сценѣ, идетъ огородъ, на которой развѣшенъ неводъ, нѣсколько веселъ и шестовъ прислонено къ огороди. Передъ избой, на трехъ жардинахъ, виситъ котелокъ. Налѣво — высокій курганъ, на немъ шестъ съ флюгеромъ. Солнце заходить и окрашиваетъ Волгу пурпурнымъ цвѣтомъ. Вечерѣетъ.

ЯВЛЕНІЕ ПЕРВОЕ.

Петръ (Вынимаетъ черноснастку, сидя въ лодкѣ, недалеко отъ берега; на кормѣ лодки спитъ лицомъ къ верху Герасимъ Прохоровичъ). — Волга-то какая нонѣсь стала сытная, вода все на прибыль идетъ, а улову нѣтъ; что ты будешь дѣлать!… (Вынимаетъ на крючкѣ стерлядь). — Сигай, сигай… Не стреконешь, небось… (Снимаетъ ее съ крючка). — Ишь, родима, какъ брюхомъ-то на крюкъ угодила… а и стерледка, янтарь! (Мѣряетъ отъ глазу до пера вершками)… Осмеричекъ! Чего сигаешь? Видно, братъ, тебѣ съ пропоротымъ-то брюхомъ не гулять въ садкѣ, въ нашъ котелокъ сноровишь, и уха же изъ тебя выйдетъ важная! (Продолжаетъ выбирать снастъ, кинувши стерлядь въ лодку). — На што это только мы рыбу изводимъ? Пора теперь икряная, самый теперь водъ рыбѣ, а мы ее ловимъ… Одинъ рыбѣ переводъ. Да и рыба рыбѣ — розь: вонъ осетра, аль-бо бѣлугу поймаешь, тѣ шустры, ничего не боятся, махалкой, значитъ, хвостомъ, такъ махаетъ, ровно со зла тебя ударить хочетъ, насилу съ ними справишься; а стерледка, ровно малый ребёнокъ: вытащишь ты ее, жабрами хлопаетъ, ротокъ разѣваетъ, а глазами-то на тебя таково жалко смотритъ, ровно вымолвить хочетъ: отпусти-де меня, велика ли во мнѣ корысть… Иную и отпустишь, ужь оченно жалко! (Вынимаетъ грузило и кладетъ въ лодку). — Ко — нецъ! (Моетъ въ водѣ руки и отряхаетъ). — Сколько тинища-то насѣло. (Садится ге смотритъ вдоль по Волгѣ) — Экая тишь да гладъ, да господня благодать… Ни рябинки на Волгѣ, ровно стекло гладкое… Солнышко западаетъ, такъ тебя и ведетъ всего, корчитъ. Вонъ старикъ-то спитъ словно малолѣтокъ; жаль и будить. Больно ужь у насъ здѣсь на Волгѣ вальяжно! А будить надо. Герасимъ Прохоровичъ, а Герасимъ Прохоровичъ, встань-ко-съ… снасть вся подметана.

Герасимъ Прохоровичъ (Пробуждаясь и потягиваясь). — Али снасть всю вынулъ… Много ли рыбёшки-то? А-а-а!

Петръ. — Гдѣ много быть! всего-на-всего десять стерледокъ.

Герасимъ Прохоровичъ. — Крупны?

Петръ. — Двѣ вершковъ по десяти, три — осмеричка, останныя — мелюзга.

Герасимъ Прохоровичъ. — Эка, нонѣ какой уловъ… А все это праходы поганые рыбу пугаютъ, развелось ихъ — и счету нѣтъ. Иной, лѣшій, всю Волгу взбуровитъ, до самаго днища колесами-то воду разбиваетъ… У хрещонаго народа, у бурлука только хлѣбъ отбиваютъ, погань (Садится въ весла и ѣдетъ). — Здѣсь, что-ли снасть-то заброшена?

Петръ. — Не што, вонъ сука-то торчитъ.

Герасимъ Прохоровичъ. — Больно близко другъ дружки черноснастку кидаете… Надо закидывать рѣже.

Петръ. — Этакъ-то лучше. Не одна стерледка не проскочитъ: не на тотъ, такъ на другой крюкъ угодитъ.

Герасимъ Прохоровичъ. — Ты меня не учи. Новы порядки начали заводить (Кидаетъ весла). — Вынимай снасть! (Петръ принимается за работу). — Всѣ вы умны оченно стали, старикамъ не уважаете.

Петръ. — Коли-же я?

Герасимъ Прохоровичъ. — Еще бы ты-то! Коли бы что ты, я бы тебя изъ своихъ рукъ разразилъ и рѣчь не про тебя… А то, что всѣ вы на одну стать: только и глядите, гдѣ бы за заборомъ съ дѣвками цошабаширить, а то въ кабакъ… развелось ихъ — будь имъ пусто!

Петръ. — Что за кабакъ такой, я и духу его не знаю.

Герасимъ Прохоровичъ. — Молчи! (Послѣ минутнаго молчанія) А Еремеича оповѣщалъ?

Петръ. — Оповѣщалъ. Хотѣлъ быть безпремѣнно и съ внучкой.

Герасимъ Прохоровичъ. — Ладно… И веревокъ припасъ?

Петръ. — Припасъ. м.и

Герасимъ Прохоровичъ.. — Николай Андреевичъ поставилъ мерёжи, и воротился?

Петръ. — Пріѣхамши, въ избѣ ждетъ. Да вонъ и Еремеичъ ѣдетъ… Ере-ме-ичъ!… Услыхалъ, подъѣзжаетъ.

ЯВЛЕНІЕ ВТОРОЕ.

(Подплываетъ годна; въ ней сидитъ дѣдушка Еремеичъ съ внучкой Натальей).

Еремеичъ (Подплывая). — Богъ на помочь! Каково ловите?

Герасимъ Прохоровичъ (Приподымая шляпу). — Спасибо. Какой нонѣ уловъ! Плохо… На сенюриной ватагѣ ребята рыбы наловили сорокъ-семь пудовъ… Имъ царь небесный посылаетъ… Я вотъ и подъѣхалъ: не дадимъ ли завтра тоню собща? Неводъ-то у насъ прорванъ… къ утрею-то внучка и заштопала-бы дырья, а?

Герасимъ Прохоровичъ. — Неводъ-то больно спорченъ, къ утрою не поспѣетъ.

Еремеичъ. — Поспѣетъ… Внучка у меня — мастеръ первый сортъ: плесть почнетъ, такъ только веревки припасай; въ недѣлю цѣлый неводъ сплететъ.

Герасимъ Прохоровичъ. — Э?

Еремеичъ. — Вѣрно… Сплетешь, Наташа, а?

Наташа. — Не вѣду, дѣдушка, надо посмотрѣть (Къ Герасиму Прохоровичу и Петру). — Здравствуйте. (Кланяется. Петръ молча снимаетъ картузъ и кланяется).

Герасимъ Прохоровичъ. — Здорово!.. Такъ вотъ что: я перейду къ вамъ въ лодку… внучку подвеземъ и высадимъ — пусь чинитъ неводъ; Петруха здѣсь одинъ управится… Снась-то свою, сусѣдушко, я еще не всю вынулъ, еще два конца осталось. (Къ Петру) Ты вынимай снасть.. Кончишь… ужо уху состряпай. Мы всѣ и поужинаемъ… (Переходя въ лодку). — Да коли Николая Андреича стрѣтишь, скажи, чтобъ безпремѣнно подождалъ меня и мерёжи ставилъ, потому-де завтра тоню даемъ, такъ и скажи (Лодка отъѣзжаетъ). — Смотри же, не забудь; я съ дѣдушкой справлюсь, да и домой.

ЯВЛЕНІЕ ТРЕТЬЕ.

Петръ. — Ну!.. (Смотрѣть во слѣдъ удаляющейся лодкѣ). — Здравствуйте… Хошь-бы примѣрно однимъ глазомъ посмотрѣла, что за дѣвка!… изъ всѣхъ она, кажись, дѣвокъ самая смирная… Коло дѣдушки радѣетъ день и ночь, на работѣ — первая и работаетъ, что твой парень… Миколай Аидренчъ коло нее лебезитъ… Кажись, кабы на ней жениться!… Помирать не надо (Поетъ, садясь въ весла).

Ѣхали бояре чечетку ловить,

Ой, чечетка моя,

Ой, лебедка моя!

Поймали чечеточку въ клѣточку

Ой, чечетка моя,

Ой, лебедка моя!

Какъ у этой чечеточки семь сыновей,

Ой, чечетка моя,

Ой, лебедка моя!

(Налѣво съ кургана сходитъ Параша).

Параша (Поднимая надъ глазами руку въ видѣ зонтика, кричитъ). — Петру-у-ухъ, Петру-ха-а?

Петръ (Увидя ее). — Асиньки?

Параша. — Подъѣзжай-ко сюда. Въ городъ ѣду, сюда забѣжала, словца два надо бы съ тобой перемолвить… Подъѣзжай скорѣй!

Петръ (Подъѣзжаетъ). — Ладно.

Параша. — Слушай, паренекъ! (Сбѣгаетъ на самый берегъ). — Ты смотри за Натахой, недоброе на умѣ у этого Андреича… Повадился онъ къ селу за рыбой ѣздить, да въ ограду церковную ходить… Подстрѣлитъ птицу, тогда что? Эй, смотри, да поглядывай.

Петръ. — Да что смотрѣть-то?

Параша. — Тебѣ вотъ такъ все и выложи, а ты своимъ умомъ дойди. Береженаго и Богъ бережетъ… Близко локоть-то да-не укусишь (Идетъ назадъ).

Петръ. — Да скажи, Параня, толкомъ-то.

Параша (Уходя). — Слушай ухомъ, а не брюхомъ, да почаще посматривай, вотъ и весь толкъ (Уходитъ).

Петръ — Чего она? Неужто, Натаха? въ жисть не повѣрю: не такая дѣвка. Парашка, извѣстно, брешитъ со злости, что Миколай Андреичъ сердцемъ отъ нее отворотилъ. Эхъ, бабы! (Садится въ лодку и гребетъ, напѣвая):

Ой, чечетка моя,

Ой, лебедка моя… (Уѣзжаетъ)

ЯВЛЕНІЕ ЧЕТВЕРТОЕ.

(Изъ избушки рыбака выходитъ Николай Андреевичъ, съ коротенькой трубкой въ зубахъ, въ картузѣ на бекрень, въ красной астраханской рубахѣ, въ плисовыхъ шароварахъ, въ жилетѣ сверхъ рубашки, поддёвка суконная синяя въ накидку; съ нимъ выходитъ молодой рыбакъ Евплъ).

Николай. — Куда ты домой? еще поспѣешь, а ты слушай: неужто она Гаврюньку-то такъ на отмашь въ рыло (Сплевываетъ на сторону).

Евплъ. — Такъ въ самое… Прощай!

Николай. — Стой, погоди, Юпла… Что жь, онъ развѣ сграбасталъ ее, что ли?

Евплъ. — Гдѣ сграбастать!… Натаха-то рыбу изъ садка вынимала, наклонилась, а онъ ее черезъ спину-то въ щоку и чмокъ.

Николай. — А она ему на отмашь?

Евплъ. — Какъ есть смазала.

Николай. — Ловко… ха, ха, ха! Люблю я экихъ дѣвокъ, сейчасъ умереть. Любъ — въ обнимку, нелюбъ — на отмашь. Ха, ха, ха! Дѣло! Вотъ со мной, особь статья, со мной она все молчитъ… а сердцовъ нѣтъ… Дѣло на мази…

Евплъ. — Дѣвка, братецъ, смирная.

Николай. — Смирная-то хуже, смирная-то полюбитъ, пристанетъ… Ничего не подѣлаешь — ты ее бьешь, а она пуще къ тебѣ лѣзетъ.

Евплъ. — Э-э?

Ни колли. — Отсохнуть рукѣ. (Садится на завалину) — Слушай, Юпла, сядь… Въ запрошломъ лѣтѣ… Знаешь курдюминскаго хозяина?

Евплъ. — Ну, какъ не знать… карявая рожа.

Николай. — При разсчетѣ насъ съ батькой на пятнадцать серебра обчелъ, одно слово — міроѣдъ… Ну, вотъ, въ запрошлой годъ мы у него въ садокъ рыбу поставляли… У него дочка есть Маша, сказать дѣвка-королевна, румяная, дородная, говоритъ — прелести послушать и смирная такая, даже вотъ съ старикомъ говоритъ, все въ землю смотритъ.

Евплъ. — Ну?

Николай. — Ну… началъ я домекать, что словно-бы на меня она посматриваетъ; задомъ-то, знашь, стою на работѣ, съ боку-то мнѣ видать, словно бы смотритъ, обернусь — глаза отведетъ, потупится.

Евплъ. — Ну…

Николай. — Она у насъ рыбу на плоту принимала… Все хорошо, ничево; только, одинъ разъ, говоритъ, принесите, говоритъ, Николаи Андреичъ, изъ садка три стерледки; тятенька, говоритъ, къ ужину приказалъ изъ садка вынуть. Прознала, братецъ, какъ меня звать, а узнать было не отъ кого.

Евплъ. — Прознала?

Николай. — Прознала… Ладно, думаю… Захватилъ я сачёкъ; пошли мы къ садку; она, знаешь, спереду идетъ, а я съ сачкомъ съ заду; только все она обертывается, да зрительно, умильно посматриваетъ… Все ничего, хорошо, идемъ. Только, зпашь, отошли мы эдакъ отъ народу-то; она тише пошла, и я тише все за ней иду, все за пей; она остановилась, да и говоритъ мнѣ: чей, молъ, вы, Николай Андреичъ? Отцовъ-де, да материнъ… Вижу, дѣвка такъ вся и разгорѣлась; ладно. Отперла она садокъ, началъ я сакомъ стерлядокъ искать, картузъ-то снялъ, чтобъ въ воду не поронить, слышу — ровно-бы кто меня по волосамъ гладитъ.

Евплъ. — Неужто сама?

Николай. — Сама.

Евплъ. — Ну, что жь ты?

Николай. — Ну, что жь… Расплелъ косу на двое… да и наконецъ…

Евплъ. — Ну, братъ, Николаша, дошливъ ты на-это самое? ха, ха, ха!

Николай. — Да ты слушай, Юпла, опослѣ того что было.

Евплъ. — Ха, ха, ха! шустеръ, братъ, ты!

Николай. — Слушай… Почала она это на садокъ ходить каждый день, обхватитъ меня руками, да и воетъ… женись, говоритъ, на мнѣ безпримѣнно тихимъ манеромъ; тятенька, говоритъ, мой благословенья не дастъ, а мы, говоритъ, женимся тихимъ манеромъ.

Евплъ. — Сдурилась?

Николай. — Совсѣмъ, братецъ, съ ума спятила… Я говорю, то есть, безъ благословенья родительскаго никакъ невозможно — виситъ на шеѣ, что хочешь… Опаска, всѣ рыбаки начали примѣчать, что на садокъ почесть кажный день ходитъ; -говорю — ничего этого не слушаетъ, еще пуще воетъ: женись, говоритъ, либо убей.

Евплъ. — Бабій-то разумъ!

Николай — Около самаго спаса, братецъ мой, не то за недѣлю, не то за три дни, ужь больно она просила къ садку выйтить… Вышелъ я, въ сумерочкахъ дѣло-то было. Она тутъ у садка… Ну, думаю, дѣло… Никого нѣтъ… только, братъ, она меня этакъ рукой-то обняла, поцаловать хотѣла, какъ кто-то меня по затылку кулакомъ съѣздитъ, ноли небо съ овчинку показалось.

Евплъ. — Э-ка, братъ!..

Николай. — Ужь онъ меня трепалъ-трепалъ, за волосы-то таскалъ, таскалъ.

Евплъ. — Кто-о?

Николай. — Извѣстно кто, батька.

Евплъ. — Ея батька?

Николай. — Какой, ея? извѣстно, мой… За срубомъ спрятался, меня выжидалъ..

Евплъ (Трясетъ головой). — Чай, ловкій онъ тебѣ задалъ трезвонъ,, ха, ха, ха!

Николай. — Три дни вылежалъ, головы не поднималъ; услали меня, опослѣ этого, на другую ватагу, версты за четыре… прибѣгала.

Евплъ. — Значитъ, не стерпѣла?

Николай. — Мнѣ-то тогда бѣда была, батька въ солдаты грозился отдать; такъ я, братъ, одинъ разъ, когда прибѣгла, (машетъ кулакомъ) такую печать припечаталъ, въ чемъ только душу унесла…

Евплъ. — Ходить перестала?

Николай. — Перестала… Я тоже въ слободѣ, когда подъ городомъ на садкѣ, при ватагѣ, жилъ, такъ двѣ благородныя барыни втюрились.

Евплъ. — Хе-е!

Николай. — Слушай, разскажу… Пойдемъ въ_заведеніе, выпьемъ еще, а?

Евплъ. — Нѣту, не пойду… мнѣ мерёжи надо ставить… ужо ругаться станетъ.

Николай. — Юпла, пойдемъ… вечера-то немного, успѣешь, дурашка…

Евплъ. — Гдѣ успѣть? Звона какъ солнышко-то низко.... пора!… Что это, парень, никакъ Натаха сюда идетъ… Она… прощай! (Уходитъ налѣво, подмигивая Николаю. Изъ-за кургана показывается Наташа).

ЯВЛЕНІЕ ПЯТОЕ.

Николай (Выходя на встрѣчу Наташѣ). — Натальѣ Ивановнѣ наше почтеніе-съ… Слыхомъ не слыхать, запали совсѣмъ; каково ваше прекрасное здоровье-съ?

Наташа. — Спасибо… гдѣ у нихъ тутотка неводъ-то?

Николай. — Какой такой неводъ?… Никакого невода у нихъ нѣтъ…

Наташа. — Полно-ко, Николай Андреичъ, лясы-то точить… дѣдушка съ Герасимомъ Прохорычемъ послали меня неводъ чинить… Нуте-ка и взаправду укажите, къ утрею, можетъ, и не поспѣешь.

Николай. — Да чего поспѣть-то… Правое-съ слово, нѣту невода… Тѣмъ лѣтомъ былъ, да весь вышелъ, ха, ха, ха! На поднизи старичишка дѣвкамъ раздарилъ весь.

Наташа. — Вамъ-бы все смѣхи… этотъ, что ли? (Указывая на огородъ).

Николай. — Онъ самый. (Наташа подходитъ къ неводу и осматриваетъ его) Объ чемъ же мнѣ горевать-то стать? батюшку не хороню, малыхъ дѣтокъ нѣту, одна своя голова, бѣдна да одна, откуда жь бы этому самому горю придтить-съ?

Наташа. — Ишь, дырья какія понадѣлали… въ вечоръ не учинишь.

Николай. — Это они медвѣдя въ Волгѣ-то словили, онъ у нихъ весь неводъ спортилъ… Наталья Ивановна медвѣдя-то видали-съ… (Подходитъ къ ней близко). Такой онъ нескладный… кусается (Заигрываетъ съ нею)… и въ шерсти весь.

Наташа. — Ну-ко, полно… не дури… Не припасены видно веревки… гдѣ они у нихъ тамъ? говорю — не дури… Что ты и въ заправду (Сердится). Отстань!

Николай. — Не серчайте-съ, не серчайте-съ… сейчасъ отыщемъ, принесемъ! экая вы дама строгая-съ. (Поетъ)

Ужь мы рыбушку ловили

По крутымъ берегамъ,

По мелкимъ, желтымъ пескамъ!

У-у-ухъ! (Приплясывая уходитъ въ избушку). Наташа. — И что за парень! отродясь экихъ веселыхъ не видала, и сердца-то на него нѣтъ, хошь-кого своимъ разговоромъ заговоритъ.

Николай (Возвращается изъ избушки, тоже приплясывая):

Мы поймали осетра,

Да ужь и этотъ ли осетръ

Онъ бородушкой трясетъ.

Наталья Ивановна, какой такой осетръ, что бородушкой трясетъ… ась?…

Наташа. — Давай веревки-то… ей-богу, некогда.

Николай. — Безъ того, таперича, не отдамъ — вы мнѣ эту загадку разгадайте.

Наташа. — Говорю, некогда мнѣ… ей-богу, все кину, домой уйду.

Николай. — Начто жь серчать-съ… вы безъ серцовъ… отганите загадку, а? (Наталья обертывается и хочетъ уйти) Я шутки шучу, а вы серчаете… Наташа, полно… Пожалуйте вотъ веревки получить-съ… (Подаетъ ей).

Наташа. (Взявши веревки, идетъ къ неводу) — Что съ тобой безъ толку толковать? (Беретъ скамейку и садится къ неводу работать).

Николай. — Ужь и самъ-дѣлѣ я толкомъ-то разѣ ничего не говорю. Вотъ что, Наташа: за кого вы меня почитаете? (Садится на землю).

Наташа. — Кто ты таковъ есть, за того и почитаю.

Николай. — А кто я таковъ есть и какіе во мнѣ могутъ быть художества, ась?

Наташа. — Мнѣ почемъ знать.

Николай. — Нѣтъ, одначе?

Наташа. — Не знаю.

Николай. — Въ городѣ и на селѣ меня безпутномъ зовутъ, потому сердце у меня оченно горячее, а набольшаго надо мной никого нѣтъ, и ничего я не боюсь; по этой самой причинѣ собразить съ собой никакъ не могу.

Наташа. — Андрея Макарыча слушай… онъ тебѣ отецъ, худа не скажетъ, всѣ къ ему съ почтеньемъ, ровно купецъ какой.

Николай (Махнувши рукой). — Тятинька что-съ! Они свое отжилили. Какъ ты ему ни служи, значитъ, со всякимъ чувствіемъ и угожденіемъ, онъ все тебя ругать будетъ; ему кусъ въ горло не пойдетъ, коли зря да походя некого будетъ, ругать… Его ужь я довольно хорошо знаю. Вотъ сюда сослалъ… На что, говоритъ, пьянствуешь.

Наташа. — Такъ неужто за это хвалить тебя?

Николай. — За что?

Наташа. — А за пьянство-то.

Николай. — Да развѣ я пьяница, что ль?… Во всю, значитъ, недѣлю денёкъ выберется, что въ заведеніи посидишь, и то отъ тоски, для компанства, вотъ какъ передъ истиннымъ-съ… Развѣ я ему этимъ вредъ дѣлаю? Самъ себя одѣваю, обуваю, самъ за м. себя подати плачу, все какъ слѣдственно, изъ дому не тащу, одежи не пропиваю… Такъ это не пьянство… пьяница-то все д., съ себя радъ пропить, дай стянуть гдѣ плохо лежитъ, а я, можете видѣть, и на работу-то въ атександрійской рубахѣ выѣзжаю… а безъ эвтово намъ нельзя, чтобъ въ воскресенье не погулять… это вѣрно-съ, этакъ съ тоски помрешь, вѣрно-съ… Онъ Петруху здѣшняго въ примѣръ приводитъ, имъ мнѣ всѣ глаза выкололъ… Такъ Петрушка совсѣмъ несхожій человѣкъ, совсѣмъ несобразный, потому колода — колода она и есть… давно ли они приписались-то, а мы изстари мѣщане, это надо понимать-съ. Люди гулять идутъ, а онъ на работу, мы съ работы — спать, а онъ либо сѣти плесть, либо крючки точить. Ему батька лапти новыя съ базару привезетъ, такъ радъ, ровно ему сапоги казловые подарили… Право! Онъ разѣ что видалъ? А я пять годовъ въ самомъ Нижнемъ у Макарья выжилъ… такъ важный день у раза по три чай въ харчевни пивалъ, потому Петрушку противъ меня ровнять нельзя… Здѣсь ни поводки, ни веселья, одно слово — сторона глухая… Разгуляться негдѣ — ну, и тянетъ тебя въ заведеніе, выпьешь — сердце-то и отойдетъ, на весь-день и сталъ веселъ. А мнѣ вино что?… Вино — не медъ…

Наташа. — Не медъ, а пьешь.

Николай. — Пью, потому подъ сердцемъ точитъ… Кабы не одно, я бы маковой росинки въ ротъ не взялъ винища-то, какъ передъ Богомъ-съ.

Наташа (Улыбаясь). — Что одно-то?… Отчего у тебя подъ сердцемъ точитъ?

Николай. — Говорить стану — не повѣрите-съ (Молчаніе). Я вотъ что вамъ скажу-съ: изо всѣхъ дѣвокъ, Наталья Ивановна, лучше васъ нѣтъ, съ мѣста не сойти.

Наташа. — Повѣрь тебѣ, ты наскажешь.

Николай. — Чего наскажешь… Это — вѣрно-съ! Я, по чувстіямъ и своимъ, съ самой весны объ васъ думаю.. Какъ посмотрю на васъ, п что одни для ради сродственниковъ своихъ всю. нашу, значитъ, рыбацкую работу тяжелую правите, сердце вотъ схватитъ, защемитъ, ну, и… пошелъ въ заведеніе. Больно, вѣдь, мнѣ васъ жаль… Какая жизть здѣсь?… ни радости, ни веселья, съ работы на новую работу, каково воскресенье и въ воскресенье отдыху лѣтъ, дѣвица ни молодая, за что погибать въ этой трущобѣ… Все это я понимать могу-съ.

Наташа. — Такъ-то такъ, Николай Андреичъ; достатки наши малые, отецъ съ матерью по міру побираются, дѣдушка слѣпнетъ, въ сторожахъ-то разѣ себя прокормить?… а нить ѣсть надо, одна а дѣвка у отца у матери; коли мнѣ не работать, имъ съ голоду помереть надо.

Николай. — Вотъ что Наташа… (Подвигается къ ней). Порѣши ты въ два слова — любъ я тебѣ, аль нѣтъ? (Наташа опускаешь голову и молчитъ). Что жь ты молчишь! Какъ бы мы съ тобой зажили! Первое дѣло, всю бы твою семью къ себѣ въ домъ взяли, въ самой губерніи домъ бы купили, у тятеньки деньги есть, не занимать стать, свои садокъ бы завели, торговать бы начали, что твои купцы. Въ людяхъ — будни, у насъ кажный день праздникъ, о масляной но городу бы на тройкѣ въ саняхъ-самокаткахъ съ колокольцами, съ бубенцами! Вотъ жись-то! Рядилъ бы я тебя словно первогильдейную, а ужь любилъ бы какъ! (Обнимаетъ ее). Кажется, за любовныя эти чувствія всю жизнь свою отдамъ, какъ передъ истиннымъ!… Наташа, любъ я тебѣ?

Наташа (Съ одушевленіемъ) — Любъ, любъ, сердечный мой!

Николай (Цалуя ее). — Коли любъ, выходи ужо, Наташа, на Волгу, мы промежь себя по душѣ потолкуемъ… Пѣсню споемъ.

Наташа. — Начто, голубчикъ, боязно… Нѣту… По что?

Николай. — Что за боязнь такая?… дѣдушка ужо спать ляжетъ, я посвистомъ тебя оповѣщу, ты и выходи, касатка. (Цалуетъ ее).

ЯВЛЕНІЕ ШЕСТОЕ.

Петръ (Входитъ съ сачкомъ въ рукахъ). — Николай Андреичъ!… (Притворяется, что не замѣтилъ поцалуя) — Герасимъ Прохорычъ велѣлъ тебѣ пообождать. Мерёжи-то, чай, еще не поставилъ, а батька говоритъ, на утре, говоритъ — поѣду; коли мерёжи не поставлены, шибко, говоритъ ему достанется, въ городъ съѣзжу Андрею Макаровичу жалобиться стану. (Наташа уходитъ поспѣшно въ избу).

Николай (Лежа). — Ну!

Петръ. — Ну, то-то я и спрашиваю, поѣдешь, молъ, ставить-то, али нѣтъ?

Николай. — Нѣтъ.

Петръ. — Батюшка-то больно на тебя серчаетъ (Подходитъ къ котелку, потрошитъ рыбу, вливаетъ изъ ведерка воды въ котелокъ и раскладываетъ подъ нимъ дрова).

Николай. — Посерчаетъ… не бѣда… Ему что дѣлать-то какъ не серчать. Что твой батька, что мой — ругатели первый сортъ.

Петръ (Разводя подъ котелкомъ огонь). — Сейчасъ съ дѣдушкой Еремеичемъ придутъ сюда.

Николай. — Пущай придутъ.

Петръ. — А ты не поѣдешь?

Николай. — Куда?

Петръ. — А мерёжа-то ставить.

Николай. — Вѣдь тебѣ сказано, что не поѣду… чего еще?

Петръ. — Нѣтъ… а… вѣдь… ругаться почнетъ.

Николай. — А тебѣ что… Что и самъ дѣлѣ я вамъ достался, батька твой мудритъ ровно настоящій мой отецъ. Что ты мнѣ за указъ?

Петръ. — Мнѣ что указывать, а то…

Николай. — Что-о?

Петръ. — А ругаться-то.

Николай. — Опять же тебѣ нѣтъ дѣла: ругать почнетъ меня, а не тебя. Обрадовались, черти, что батька меня сюда отослалъ, а я вотъ плюну на всѣхъ васъ да уѣду въ городъ.

Петръ. — Да это знамо дѣло.

Николай. — Ну, а знаешь, такъ и молчи… Съ вола двухъ шкуръ не дерутъ; я почесь цѣльный день сегодня за работой;, грузила къ неводу прибралъ, кручки обточилъ, всю черноснастку на утре по Волгѣ развезъ… Чего ему еще?.. Не батракъ я ему достался; хоша за пьянство тятенька и сослалъ меня сюда, одначе я твоему батькѣ мудровать надъ собой не дамъ!… Скупость насъ съѣла… Ей-богу, право!.. Скаредъ этакой! Какъ тебя одѣваетъ, хоть поставь тебя въ огородъ за мѣсто пугала воронъ пугать… и то тебѣ ничего. Мѣщане еще!, Хуже сиволапыхъ. А мой-то родитель все тобой глаза ѣстъ… Говорилъ батькѣ насчетъ денегъ?

Петръ. — Какихъ денегъ?

Николай. — Ну, чтобъ онъ тебѣ сколько ни на есть на одежду денегъ положилъ?

Петръ (Раздувая дрова) — Нѣту, не говорилъ.

Николай. — Для чего не говорилъ?

Петръ. — На что мнѣ деньги?

Николай. — Какъ, на что… Такъ ты, такъ безъ денегъ на батьку работать станешь до сѣдыхъ волосъ?

Петръ. — Буду.

Николай. — И ежели тебѣ батька по чести самъ не дастъ, просить у его не будешь?

Петръ. — Не буду.

Николай. — Дуракъ, какъ есть ты дуракъ сиволапый.

Петръ. — Ну, и пущай дуракъ.

ЯВЛЕНІЕ СЕДЬМОЕ.

Наташа (Выходя съ веревками изъ избушки). — Эти ли веревки я взяла? ровно-бы давешнія поровнѣе будутъ.

Николай. — Онѣ самыя. Чай, устали плести-то, Наталья Ивановна? Маленько-бы вздохнули.

Наташа. — Велика ли работа, отъ чего устать (Садится за работу).

Николай. — Право бы отдохнули; вонъ у насъ стряпуха мастерица неводья плесть, попросили бы ее за мѣсто себя сѣсть.

Наташа. — Какая такая стряпуха? -Николай. — А вонъ, что уху-то въ котелкѣ варитъ… Давно ли Петруха въ стряпухи нанялся, а? Что жь, молчишь-то? (Подходитъ къ нему). Стряпуха-то ужь очинно строгая у насъ, говорить не хочетъ (Теребитъ его за рукавъ). А ты поговори.

Петръ. — Что пристаешь, словно малый ребёнокъ… Отстань! Что тебѣ отъ меня надо?

Николай. — Ты, можетъ, и.коровъ доить мастеръ, а? (Петръ молчитъ). Вотъ зима подойдетъ, за гребень тебя посадимъ (Трясетъ). Умѣешь ли пряжу-то прясть? А!

Петръ (Вырываетъ рукавъ). — Отцѣпись!. Экой ты, братецъ, право.

Николай. — Одно названье ты что парень, а баба какъ есть, баба.

ЯВЛЕНІЕ ВОСЬМОЕ.

Входятъ Герасимъ Прохоровичъ и Еремеичъ.

Герасимъ Прохоровичъ. — Николай Андреичъ не думаетъ, какъ что по родительскому приказу сдѣлать, а все норовитъ по своему, это ты мнѣ повѣрь. Андреи Макарычъ бился-бился съ нимъ, отдалъ мнѣ на оправленье (Увидя Николая). А, а!… Поставилъ мерёжи?

Николай. — Нѣту, не ставилъ.

Герасимъ Прохоровичъ. — Для-че же не поставилъ? я тебѣ приказывалъ… Ты лучше скажи мнѣ, что не хочу работать, я такъ твоему тятенькѣ и объявлю.

Николай. — Отъ того и не ставилъ, что другое дѣло дѣлалъ — крючки точилъ. На два дѣла мнѣ не разорваться стать.

Герасимъ Прохоровичъ. — А теперь что дѣлалъ?

Николай. — Что теперь дѣлать — отдыхалъ.

Герасимъ Прохоровичъ. — Отдыхаешь-то ты больно подолгу, Николай Андреичъ, да и отдыхи-то у тебя часты.

Николай. — Не животная я какая, чаи, надо вздохнуть.

Герасимъ Прохоровичъ. — А я тебѣ вотъ что скажу: ты, какъ твоей милости угодно, а у меня къ утрею безпремѣнно мерёжи поставь, а то смотри!

Николай. — Чего смотрѣть-то на тебя, я и своего тятеньки немного испугался.

Герасимъ Прохоровичъ. — Что-о?

Николай. — Ночь-то, молъ, длинна, какъ не поставить.

Герасимъ Прохоровичъ. — То-то… Сядемъ къ котелку-то, Еремеичъ… Пошли нонѣ новые порядки, дѣти отдамъ перестали уважать. У родителей отъ рукъ отбился, долженъ родитель сына въ чужія руки отдать. Срамота!… А отъ чего?… Вонъ желетъ сшилъ (Указываетъ на Николая), пуговицъ-то сколько насадилъ — ровно баринъ.

Николай. — У тятеньки денегъ не просилъ, на свой сшилъ, не ходить же мнѣ людямъ на смѣхъ, какъ онъ (Указываетъ на Петра), одергышемъ. Одначе мы мѣщане.

Герасимъ Прохоровичъ. — Не пригоже тебѣ, Миколай Андреичъ, глупаго парня съ пути сбивать. Что толку въ нарядахъ-те! Попа знаютъ и въ рогозѣ. Твой тятенька не больно часто синію-то чуйку надѣваетъ, а всѣ къ-нему съ почтеніемъ, а?

Еремеичъ. — Полно, сосѣдъ, не сердитесь; дѣло молодое, знаемо, охота порядиться. Вотъ (Встаетъ и идетъ къ Наташѣ) выучку въ золотѣ бы водилъ, кабы достатки были, а, Наташа? Ты бы нарядиться-то не прочь?

Наташа. — Для-че, дѣдушка, и не нарядиться.

Еремеичъ (Цалуетъ ее въ голову). — Правда, правда, мнучка. Самъ молодъ-то былъ; знаю самъ, какъ оно любо, какъ мундиръ-то новый надѣнешь, усы прифабришь, по улицѣ козыремъ идешь, какая хочешь дѣвка заглядится, а?… Всему свой чередъ; теперь на старости лѣтъ ничто не манитъ, такъ-то. Много ли тебѣ еще плесть?

Наташа. — Еще поплету.

Еремепчъ. — Плети, плети, дитятко… (Отходитъ къ Герасиму Прохоровичу). Намъ, старикамъ, сосѣдушка, ихъ въ эвтомъ не судить; сами молодыми были.

Герасимъ Прохоровичъ. — Кто ему препятствуетъ? Рядись, да чтобъ все было по закону, а то наровитъ всё по новому, желеты да картузы позавели, да и Бога-то съ желетами позабываютъ… Выѣдетъ на работу лобъ не окрестя, да дѣлаетъ все съ нехорошимъ словомъ; какъ опосля этого и лову быть? Рыболовство — промыселъ святой, апостольскій, апостолы рыболовы были. Коли тутъ божьяго произволенья нѣтъ, ничего не подѣлаешь, какіе хошь сѣти ставь — лову не будетъ, тутъ своимъ умомъ ничего не придумаешь.

Еремеичъ. — Сказываютъ, въ нѣмецкихъ земляхъ своимъ умомъ придумываютъ, тамъ — народъ другой, —

Герасимъ Прохоровичъ. — Такъ у нихъ, у проклятыхъ, прости Господи, у нѣмцевъ этихъ самыхъ, и Бога нѣтъ… Да!

Николай. — Какъ же Бога нѣтъ. У ихъ къ городу и церковь есть, самъ видѣлъ, каждое воскресенье у нихъ Богу молятся.

Герасимъ Прохоровичъ. — А ты бы, Николай Андреичъ, примолчалъ, когда постарше тебя толкуютъ: вѣдь не съ тобой рѣчь. —

Николай. — На что жь пустое-то говорить? Противно это слушать, вотъ что-съ…

Еремеичъ (Перебивая _его). — Это онъ вѣрно говоритъ, Герасимъ Прохорычъ… Самъ я тоже когда по Волгѣ въ лоцманахъ бѣгать, какъ срокъ свой въ морѣ выслужилъ, въ колонкахъ у нихъ церкви видалъ и зовутъ это, примѣрно, у нихъ кирха.

Герасимъ Прохоровичъ. — Одначе, все-таки кирха, а не церковь… Эхо ужь выходитъ особь статья. Вонъ у татарвы тоже свои этакія колокольни есть… а разѣ они хрестеяне?

Еремеичъ. — Это что говорить…

Герасимъ Прохоровичъ. — То-то… Наша вѣра супротивъ всѣхъ невпримѣръ (Слышенъ шумъ парохода). Ишь вонъ гудетъ, проклятый.

Ерелеичъ. — Али праходъ идетъ (Встаетъ).

Герасилъ Прохоровичъ. — Колу жь больше… Ишь, стономъ стонетъ.

Ерелеичъ. — Николай Андреичъ, голубчикъ, взойдемъ на бугорокъ-то скоренько; ты прочитаешь, какое ему названье… Надъ кожухомъ у нихъ всегда прописывается. Поди и ты, мнучка, погляди (Всѣ входятъ на курганъ). Эко, братецъ, какъ идетъ ходко… Легкій оченно праходъ на ходу… Николай Андреичъ, прочитай, голубчикъ, какъ прозывается… Ишь, какъ валитъ.

Николай (Складывая по слогамъ). — Добро, арцы, иже — дрі, я, добро, азъ — яда… Дреада (Пароходъ проходитъ на всѣхъ парахъ. Еремеичъ машетъ шапкой). Что такое за названье мудреное… Дреада, а?

Еремей. — Нашей канпаньи праходъ… Самолетской канпаньи, при мнѣ только его на Волгу спустили, добрый праходъ; моему рыбинскому, гдѣ я лоцманомъ состоялъ, супротивъ этого не уйтить, оченно ходокъ; почитай, по водѣ верстъ двадцать убѣжитъ, что больше; вѣрно двадцать верстъ въ часъ уйдетъ (Машетъ шапкой). Здорово! (Съ парохода лоцманъ отвѣчаетъ тѣмъ же).

Петръ (У котла). — Подьте уху хлебать… поспѣла. Я за ложкамъ схожу. Глянь, Герасимъ Прохорычъ, чтобъ не пролилась — больно кипитъ.

Герасимъ Прохоровичъ. — Ладно… Подемъ, сусѣдъ, ушицы похлебаемъ. Ишь, время-то много ушло, солнышко вовсе зашло (Сходятъ къ котлу). Скоро мѣсяцу надо взойтить… Наташа, подъ и ты съ нами поужинать, кинь неводъ-то.

Наташа. — Только вотъ петлю завяжу… садитесь.

(Герасимъ Прохоровичъ снимаетъ котелокъ съ жардинъ и ставитъ на землю. Петръ приноситъ деревянныя ложки, всѣ садятся вокругъ котелка и ѣдятъ прямо изъ него; солонка и коровай хлѣба лежатъ на скамьѣ. Герасимъ Прохоровичъ отрѣзываетъ отъ коровая ломти и одѣляетъ всѣхъ).

Еремеичъ. — Экая уха-то важная и сварена въ самый разъ.

Николай. — У насъ стряпуха — первый сортъ, ее нѣмецъ о бучалъ, какъ уху-то варить, три года въ ученьи по этому случаю въ колонкахъ у нѣмца жила (Хохочетъ).

Герасимъ Прохоровичъ. — Ты что хохочешь-то? Эхъ, Николай Андреичъ, не въ тятиньку ты уродился… Врагъ рода человѣческаго за этотъ смѣхъ всякаго грѣха насыпетъ невидимо въ котелокъ-то.

Николай. — Да ужь очнино стряпуха-то у насъ добра, сейчасъ помереть, луку въ уху не пожалѣла. Ноли глазъ воротитъ. Ха, ха, ха!

Герасимъ Прохоровичъ. — Говорю, глотки не дери… Грѣхъ это за обѣдомъ тяжкій: за ѣдой у человѣка ангели невидимо предстоятъ… Вонъ въ монастыряхъ, у братіи за трапезой, книги духовныя читаютъ; смѣяться за трапезой все одно, что нечистаго призывать. Тлтены;а-то твой, чай, неодиново это говорилъ. (Минута молчанія).

Еремеичъ. — А ужь приходъ… сказать, сосѣдъ, легкій!

Герасимъ Прохоровичъ. — Ну ихъ, нечисть.

Николай. — Что это, дѣдушка, за названье такое мудреное ему дано: Дреада? Больно ужь чудно, съ мѣста не сойти.

Еремеичъ. — Богъ ее знаетъ, что за названье! Я когда лоцманилъ, пасажеровъ спрашивалъ, и тѣ этого названья не знаютъ. У насъ въ канпаньи теперя все такія зряшныя названья даютъ, на странные, значитъ. Это тоже есть — Наяда, Нинфа… Такъ зря даютъ, и на какой это манеръ — неизвѣстно… Тоже есть Прогресъ, и-и-и! страшенный праходъ, значитъ больно быстрый, на заверкахъ, на повротахъ беретъ легко… Тоже Тилиграфъ, Курьеръ — это, напримѣръ, названье къ скорости; опять это пойдетъ Ярославь, Тверь — ну, будемъ говорить это отъ городовъ — губерни, а тутъ опять Русалка…

Герасимъ Прохоровичъ. — Ишь еще какія названья придумываютъ… Народъ на что пошелъ!… (Минута молчанія).

Николай. — А надо полагать, что это самое названье Дреада, что ни наесть должно значить на ихномъ языкѣ. Петруша должонъ это понимать, разѣ что только не скажетъ, а онъ у насъ на разные манеры знаетъ. Ха, ха, ха!: !

Герасимъ Прохоровичъ. — Я вѣдь тебѣ сказалъ, молчи… Экой ты Миколай Андреичъ не угомонъ-голова. Праходы эти много вреда народу православному дѣлаютъ… Вонъ прослышались, кажинное лѣто что ни на-есть послучится: то на мель сядетъ, то совсѣмъ затонетъ… (Наташа встаетъ).

Герасимъ Прохоровичъ. — Ты кудажь, Наташа? похлебай ушицы.