ОЗ 1860 (ДО)

Front matter

КТО ЛУЧШЕ?

КОМЕДІЯ ВЪ ЧЕТЫРЕХЪ ДѢЙСТВІЯХЪ (*).

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА ПЕРВАГО АКТА.

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

Сцена представляетъ небогато-убранную залу; мебель старая, аляповатая; направо два окна; у одного изъ нихъ стоитъ столъ со счетными книгами и бумагами; въ углу окованный желѣзомъ сундукъ; налѣво виситъ зеркало въ рамѣ краснаго дерева; подъ нимъ протертый диванъ; прямо двои дверей, между которыми висятъ Фамильные купеческіе портреты. Утро. (При вскрытіи занавѣса Катерина Григорьевна стоитъ на Диванѣ и старается осмотрѣть свое платье въ зеркалѣ; около нея стоитъ Паша Расторгуевъ; въ отдаленіи, у дубоваго сундука, сидитъ Анна Власьевна).

ЯВЛЕНІЕ ПЕРВОЕ.

Анна Власьевна. — Ну-ка… ну… баловница, зеркало не срони. (Катерина Григорьевна берется рунами за раму зеркала) Ай… ай… сойди, разобьешь, говорю разобьешь!

Катерина Григорьевна. — Не безпокойтесь, не разобью. А, вѣдь, лифъ-то морщитъ (обертывается къ Расторгуеву.) Вотъ вамъ и мадамъ Анетъ, а еще хвастались!

Расторгуевъ. — Маненечко припустилась… не потрафилась, да оно съ запасцемъ-то лучше.

Анна Власьевна. — Сойди, говорю, баловница, (Катерина Григорьевна соскакиваетъ). Что же ты Пашу-то не благодаришь? Какъ онъ объ тебѣ хлопочетъ; совсѣмъ какъ благородный — да!

Катерина Григорьевна (протягиваетъ руку). — Merci.

Расторгуевъ (цалуетъ ея руку). — Эвто что-съ? Помилуйте-съ! не стоитъ того говорить-съ. Только срокъ-то какъ-же-съ, Анна Власьевна-съ?

Анна Власьевна. — Потерпи, говорю, маненечко! Катюшенька барышня нѣжная; ты же, какъ-есть, рядскій, бороду носишь: намъ это противность видѣть. Бороду ты сбрѣй: въ службу поступи. Лицомъ ты изъ себя видный — дворянчикомъ, какъ-есть, будешь. А что ты теперь? купецъ, какъ-есть, рядскій; хожалый и тотъ тебя за воротъ возьметъ; а чиновникъ-то, да при деньгахъ… и пуговицы то блестятъ и воротникъ-то шитый — да! Вступи, молодецъ, въ службу. Въ пансіонѣ-то ей недолго осталось быть, а потомъ и бери ее всю.

Расторгуевъ. — Таксъ-съ. А крёстный-съ говоритъ, что коли я бороды рѣшусь…

Анна Власьевна. — Не говори! Крёстный мужикъ самъ сиволапъ, такъ на людей его зависть беретъ. Поди сюда, Катюша (беретъ ее за руку), ты посмотри, какую вишенку тебѣ отдаю — а? наливное яблочко. (Обхватываетъ ее за талію)

Расторгуевъ (глубоко и комично вздыхаетъ). — Охъ!…

Катерина Григорьевна. — Бабенька, что вы!

Анна Власьевна. — Ничего, мать моя. Насъ, бывало, силой цаловать заставляли; а заупрямилась, такъ за косу — да! Товаръ, мать моя, лицомъ продаютъ.

Расторгуевъ. — Анна Власьевна, вѣдь, крёстный-то мнѣ замѣсто тятеньки-съ: какъ же-съ я его ослушаться стану? не схоже-съ.

Анна Власьевна. — Какъ, молодецъ, знаешь. Я тоже вѣдь Ѳомку-то подъ сердцемъ носила, такъ маненько поумнѣй, надо полагать, буду его — да! А не тебѣ да и не Ѳомкѣ меня учить. (Сердится и встаетъ) Материно молоко на губахъ не обсохло, а тоже крёстный!

Расторгуевъ. — Да я-съ… то-есть…

Анна Власьевна. — Нечего я. (Раздражительно) Яйца курицу не учатъ. Пойдемъ, Катя. Что съ ними, съ необразованными, тебѣ время свое проводить. (Идетъ).

Катерина Григорьевна. — Бабенька, не сердитесь.

Анна Власьевна (съ сердцемъ). — Ступай, коли цѣла (стучитъ костылемъ).

Катерина Григорьевна. — Иду-съ, иду! (Выходя, пожимаетъ быстро руку Расторгуева).

ЯВЛЕНІЕ ВТОРОЕ.

Расторгуевъ (закрываетъ ладонью глаза). — Ж-и-и-сь! и что это она нашла въ чиновникахъ — блезиръ, ей-богу, одинъ блезиръ. Виду, что-ли, тамъ полноты, аль основательности въ фигурѣ? ничего нѣтъ! А расшаркнуться, такъ и мы расшаркнемся (расшаркивается). Вотъ какъ-съ, съ почтеніемъ-съ. Неужто ужь я уродъ — ась?.. Господи! (встаетъ на диванъ и смотрится въ зеркало). Ничего-съ, такъ-съ… А что-жь и борода? Въ большую моду нонѣча входитъ… на иностранный манеръ.

ЯВЛЕНІЕ ТРЕТЬЕ.

Григорій Кузьмичъ (въ бородѣ и длинномъ сюртукѣ, входитъ, съ газетами въ рукахъ). — Ты что пялишься, ровно дѣвка? Ишь, куда взгромоздился!

Расторгуевъ. — Я-съ, ничего-съ… (поправляется) манишка маленечко повыбилась, такъ, того-съ… поправилъ.

Григорій Кузьмичъ. — Мода одолѣла. Вотъ ты бы лучше въ газету-то почиталъ. Вона печатаютъ: Булановъ, шельма, больницу открылъ; видно креста захотѣлось. Лучше бъ онъ, разбойникъ, энтому нѣмцу-фабриканту, котораго до рублика ограбилъ, на бѣдность что ни на есть далъ.

Расторгуевъ. — Такъ-съ.

Григорій Кузьмичъ (читаетъ и говоритъ про-себя). — Ну и обѣдъ былъ… стерляди и шампанское… Ишь, какъ расписали! Лучше бы дровянниковъ-то у себя на дворѣ не обсчитывалъ; вѣдь съ извощикомъ, дьяволъ, не разочтется порядкомъ, а теперь, на-тко отецъ и благотворитель, сирымъ пріютъ, больнымъ исцѣленіе… Черти!.. (кидаетъ газету). А вѣдь крестъ дадутъ — да, какъ и не дать: вѣдь на лбу-то у него и не написано, что мерзавецъ. Ну, вишь, выставили какъ: дескать, вотъ благотворитель, благодѣтель — ну и дадутъ… Вотъ тутъ и живи по правдѣ… (ходя, про-себя) Эхъ, кабы вывезло одно дѣло!.. пропащее дѣло, да кабы вывезло, ужь куда бы не шло, и я самъ бы пожертвовалъ тамъ на больницу, аль на училище: дали бы и мнѣ Станиславчика. (Вслухъ) Паша!

Расторгуевъ. — Что прикажите-съ?

Григорій Кузьмичъ. — Что Корытинъ-то, какъ теперь, осѣлъ, не кутитъ?

Расторгуевъ. — Какое не кутитъ-съ! Въ Марьиной намеднись такое колѣно съ Лукитинымъ откололи, что люли! Кромя того, что знакомыхъ и встрѣчныхъ шампанскимъ накачивалъ, цыганкамъ по сотенной за пѣсню кидалъ-съ, да послѣ при всей Дублинѣ въ-присядь пошелъ, на-силу увели; спасибо, частный помогъ, а то бы не совладать-съ… шумѣлъ.

Григорій Кузьмичъ. — Ну, а кредитъ, какъ его кредитъ?

Расторгуевъ. — Да что? плохъ-съ: на биржѣ-то векселя его по пятидесяти за рубль продаютъ.

Григорій Кузьминъ.: — Ну, что-жь онъ?

Расторгуевъ. — Ничего-съ. Я, говоритъ, хоша и разорюсь, да за-то народъ просвѣщаю.

Григорій Кузьмичъ. — Шампанскимъ-то, да цыганками… та-а-а-къ… просвѣтители! Что-жь онъ не скупаетъ свои векселя, коли по пятьдесятъ за рубль продаются? вѣдь, денегъ-то у него туго!

Расторгуевъ. — Было туго, а теперь пусто-съ. Онъ мотаетъ, а дураки думаютъ, что и впрямь у него золотое дно; только для блезиру пыжится. Скоро въ трубу вылетитъ. Сунулся было въ коммерческій — отказали.

Григорій Кузьмичъ. — Ишь, вѣдь, какъ разсказываетъ, радуется человѣческому горю. Нѣтъ, чтобъ пріятеля остановить, аль тамъ уговорить… Вѣтрогоны! Да кто жь его въ эту гибель ввелъ? кто кредитъ-то его подорвалъ — не знаешь?

Расторгуевъ. — Нѣту, не знаю-съ… мы неизвѣстны.

Григорій Кузьмичъ. — То-то не знаешь! Вотъ и ты женишься, тоже будетъ. Батька-то непочатую кису оставилъ, а сынокъ обженился, взялъ безприданницу — театръ не театръ, собранье не собранье, шали да шляпки, пару лошадей, коляску да рысака… Диво, какъ на призы не выѣхалъ! Глядь, анъ и замотался. Кредитъ-то былъ — языкомъ слизнулъ! Вотъ тебѣ и ученье и благородство… Просвѣтители!

Расторгуевъ (съ ироніей). — Такъ-съ.

Григорій Кузьмичъ. — Нечего такать-то. Вотъ ты жениться вздумалъ, а нѣтъ, чтобы будущаго-то тестя спросить: какъ, дескать, ваша коммерція, али тамъ насчетъ торговли. Съ бабами точишь языки-то попусту. Вонъ тестю-то до зарѣзу нужно двадцать-пять тысячъ; безъ векселька, чай, ты, не дашь.

Расторгуевъ. — Григорій Кузьмичъ… вамъ извѣстно, что я не въ своей волѣ… какъ крёстный-съ.

Григорій Кузьмичъ. — Крёстный-то, чай, мнѣ братъ.

Расторгуевъ. — Это вѣрно-съ; онъ у меня капиталомъ орудуетъ.

Григорій Кузьмичъ (шутя). — Эхъ, Паша! орудуетъ… Какъ вотъ ты моей Катей-то будешь орудовать — а? Калинины засылали сватовъ; молодой-то не надышется на Катю; ничего въ приданое не хочетъ, только бъ мое согласіе; еще въ заемъ пятьдесятъ тысячъ даетъ подъ расписку. Дѣло хорошее. Я сказалъ: пусть пожалуютъ въ домъ, посмотрятъ.

Расторгуевъ (въ изумленіи). — Какъ такъ-съ?

Григорій Кузьмичъ. — Такъ, просто, пусть посмотрятъ; согласіе дадимъ.

Расторгуевъ. — Какъ же такъ-съ? А слово-то ваше-съ?

Григорій Кузьмичъ. — Слово, братъ, словомъ, а сухая ложка ротъ деретъ. Ты, вотъ, говоришь: люблю вашу Катю…

Расторгуевъ. — Истинно-съ.

Григорій Кузьмичъ. — Такъ помоги тестю… Что? видно, на попятный, какъ крестный, да крещеный — что-о?

Расторгуевъ (рѣшительно). — Сколько вамъ надо-съ?

Григорій Кузьмичъ. — Что фуфыришься-то?.. ровно и Богъ вѣсть какое одолженіе дѣлаетъ. Мнѣ и въ банкѣ по первому слову дадутъ. (Притворно сердясь). Ничего мнѣ отъ васъ съ крёстнымъ не надо — да! (Хочетъ идти).

Расторгуевъ. — Григорій Кузьмичъ, помилуйте-съ, что-съ такое-съ… я тотчасъ… мы съ полнымъ довѣріемъ… я принесу-съ.

Григорій Кузьмичъ (какъ бы не-хотя). — Да что ты величаешься-то? «Я принесу: мы съ полнымъ довѣріемъ…» да кто ко мнѣ не съ довѣріемъ — ась? Эка невидаль 26,000, а еще въ зятья лѣзетъ!

Расторгуевъ. — Да не извольте объ этомъ сумнѣваться, ей-богу, я отъ сердца-съ… я сейчасъ принесу-съ.

Григорій Кузьмичъ. — Да неси, неси, Богъ ужъ съ тобой.

Расторгуевъ. — Тотчасъ-съ (беретъ шляпу).

Григорій Кузьмичъ (вслѣдъ ему). — Вексель, аль расписку? Вексель, чай! Ха-ха-ха!

Расторгуевъ. — Да полно вамъ! не стоитъ того говорить-съ. (Уходитъ).

Григорій Кузьмичъ. — Эхъ дѣла, дѣла рукъ человѣческихъ! Ну, какъ не вывезетъ — пиши пропало. А вывезетъ?.. (считаетъ) Вексель Корытина у меня на двѣсти тысячъ; за рубль товаромъ возьму два, а то и съ полтиной. Четыреста тысячъ… сто тысячъ уплатимъ заемныхъ… триста тысячъ чистогану въ карманъ… Вѣдь это, говорить по-старому, мильйонъ… Господи, сподоби!

ЯВЛЕНІЕ ЧЕТВЕРТОЕ.

Пантелей (входя).

Пантелей. — Фартальный, сударь, тамот-ко тебя за никакой нуждой требуетъ…

Григорій Кузьмичъ. — Что тамъ еще? Пошли сюда. (Пантелей уходитъ).

ЯВЛЕНІЕ ПЯТОЕ.

Задыркинъ (входитъ и раскланивается).

Григорій Кузьмичъ (не приподнимаясь съ кресла). — А, Ѳедоръ Ипатычъ! Садись-ко. Что за дѣла?

Задыркинъ (вынимаетъ бумагу изъ-за борта мундира). Да вотъ къ вамъ-съ по дѣлу Корытина-съ.

Григорій Кузьмичъ. — Ну, что? посадили ли его, мошенника?

Задыркинъ. — Нѣтъ еще-съ; а съ жены взяли объясненіе: пишетъ, что къ Митрофанію уѣхалъ.

Григорій Кузьмичъ. — Ишь, богомолье напало! (Вскакиваетъ) Объясненія, объясненія! Знаю я эти объясненія. Мнѣ подайте его самого. На что у насъ управа-то? Я, вѣдь, взнесъ кормовыя. Что жъ я, на смѣхъ, что ли, вамъ достался? я, вѣдь, по первой гильдіи, не прощалыга какой — да-а! Все это потворство одно. Онъ, вонъ, люди говорятъ, въ Маріиной Рощѣ колѣнца выкидываетъ, а вы тутъ объясняете: «къ Митрофанію». Какъ деньги платить, такъ и въ странствія… Нѣтъ, братъ, меня, вѣдь, не проведете — дудки!

Задыркинъ. — Да что жь намъ дѣлать-то?

Григорій Кузьмичъ. — Что дѣлать? что дѣлать? Взяли да и посадили его въ тюрьму.

Задыркинъ. — Да, вѣдь, Корытинъ-то не у насъ въ части.

Григорій Кузьмичъ. — Это одни только крючки да отговорки. Дали, чай, красненькую — а тамъ гуляй по матушкѣ-Москвѣ, а пишете: «къ Митрофанію уѣхалъ».

Задыркинъ. — Григорій Кузьмичъ, хотя я у васъ въ домѣ, но я не позволю-съ… Говорите тамъ, что хотите, но ежели что насчетъ начальства, такъ извините-съ… (беретъ фуражку).

Григорій Кузьмичъ (прерывая). — Ладно, хорошо, знаемъ мы эти пѣсни-то! Начальство начальствомъ — оно въ сторонѣ; нечего тутъ его припутывать, не о немъ и рѣчь. Ты мнѣ канитель энту не тяни; я ужь пуганая ворона-то, самъ все знаю. Законы-то святы, да вы-то вотъ, о-о-о!

Задыркинъ (полируясь). — Что мы?

Григорій Кузьмичъ. — То-то, что мы!

Задыркинъ. — Я не понимаю-съ; объяснитесь.

Григорій Кузьмичъ. — Нечего тутъ понимать, да и объясняться-то нечего — да! А я тебѣ скажу на-бѣло: мнѣ надо Корытина не ныньче, такъ завтра посадить въ яму. Онъ, вѣдь, тамъ не помретъ. Я и кормовыя деньги внесъ, да и не въ томъ сила; мнѣ надо его взять въ руки, а тамъ мы его и выпустимъ — ступай онъ-себѣ куда хочетъ. Ты понялъ ли?

Задыркинъ. — Понимаю. Ну, да вамъ-то что жъ тутъ?

Григорій Кузьмичъ. — Э! вотъ и видно, что ничего не понимаешь. Надо мнѣ его взять въ руки. Дѣло-то у него хорошее, да онъ-то запутался, замотался — ну я и возьму товаромъ-то за рубль два.

Задыркинъ. — Такъ зачѣмъ же въ тюрьму-то сажать? вы и такъ съ него возьмите. У него жена, дѣти…

Григорій Кузьмичъ. — Тутъ-то и надо сажать, гдѣ жена-то да дѣти. Одинъ-то всякій охотой полѣзетъ въ яму, было бы только изъ-за чего. Ну, а какъ жена-то да ребятишки, оно и зудитъ и понудительно. Этотъ, братъ, народъ, какъ Корытинъ, ученый и образованный; поговори съ нимъ, такъ онъ тебѣ съ три короба такихъ сказокъ наскажетъ, что уши развѣсишь; а простой, какъ-есть, сиволапый мужикъ его надуетъ.

Задыркинъ. — Такъ коли онъ ученый и благородный, такъ вы бы отстрочили, помогли бы ему.

Григорій Кузьмичъ. — Отстрочили? Такъ на что же у насъ и коммерція-то? Свернись-ка я: ты думаешь, найдется какой дуракъ помочь мнѣ? Жди! А тутъ всякая мелюзга суется тоже съ товарами, да тамъ новости, прификсы разные затѣваютъ. Старики-то безъ новостей деньги наживали, да и самъ я, недалеко сказать, лоханки носилъ, самовары чистилъ, ну а теперь по первой… А эти выскочки великатны больно. Знаю я ихъ: горды, а посади-ка любаго въ тюрьму — куда и гордость дѣнется — подлюшка-подлюшкой будетъ. Честь, вишь, анбиція у него страдаетъ. Не велика, братъ, честь, коли нечего ѣсть; эту пословицу-то видно поумнѣе насъ съ тобой старики сложили.

Задыркинъ. — Это такъ. А и въ священномъ писаніи показано: другъ друга тяготы носити.

Григорій Кузьмичъ. — Ты ужь, сдѣлай милость, священному-то писанію меня не учи: я самъ каждое воскресенье въ церкви бываю и божію службу слушаю; ты вотъ лучше о дѣлѣ-то говори.

Задыриннъ. — Да что жь о дѣлѣ? Изъ той части, изволите видѣть, при отношеніи, прислали объясненіе. Корытиной, что мужъ ея уѣхалъ на богомолье. Вотъ я и пришелъ къ вамъ о томъ объявить. А тамъ какъ вы себѣ хотите!

Григорій Кузьмичъ. — Какъ хотите! Да ты слышалъ, какъ я хочу?

Задыриннъ. — Это дѣло ваше: просите кого выше.

Григорій Кузьмичъ (ласково). — Кого-нибудь выше? Эхъ, штука ты, Ѳедоръ Ипатычъ… Ну да съ тобой церемониться-то, я вижу, нечего. Стѣны-то у меня безъ ушей. Возьми ты съ меня сотенную да обдѣлай все дѣло, а въ даль-то нечего забираться. (Вынимаетъ бумажникъ).

Задыркинъ. — Григорій Кузьмичъ… какъ это возможно-съ, что вы?

Григорій Кузьмичъ. — Ужь нечего штокать-то! Мы, вѣдь, здѣсь съ тобой, чай, не въ присутствіи; церемониться-то нечего.

Задыркинъ. — Помилуйте, само собой семейство-съ… да вѣдь… обидно…

Григорій Кузьмичъ (прерывая). — Мало? Ну четвертную еще накину — и не говори! (вынимаетъ ассигнаціи. Задыркинъ протягиваетъ руку) Ты руку-то погоди протягивать… Нѣтъ, вѣдь, я ужь ученъ; въ нынѣшнее время вездѣ нужна осторожность. Вотъ видишь (сгибаетъ ассигнаціи на уголъ, а потомъ рветъ): тебѣ половина и мнѣ половина, нумера пополамъ: я въ надеждѣ — и ты покоенъ. Кончишь дѣло — твои, надуешь — божіи (показываетъ половинки ассигнацій и кладетъ одну къ себѣ въ бумажникъ, другую половинку подаетъ Задыркину).

Задыркинъ. — Чудаки вы, ей Богу-съ! Ха-ха-ха! Будьте благонадежны, изъ рукъ не вывернется (прячетъ въ карманъ половинку ассигнаціи).

ЯВЛЕНІЕ ШЕСТОЕ.

Расторгуевъ, Ѳома Кузьмичъ и Живодеринъ.

Григорій Кузьмичъ. — Ну, вотъ и наши! Здорово! Такъ-такъ, Ѳедоръ Ипатычъ, смастеришь?

Задыркинъ. — Будьте благонадежны.

Григорій Кузьмичъ. — А какъ скоро, то-есть?

Задыркинъ. — Будетъ скоро-съ. Ха-ха-ха! Прощенья просимъ (Раскланивается и уходить).

ЯВЛЕНІЕ СЕДЬМОЕ.

Ѳома Кузьмичъ (кланяется въ-поясъ уходящему квартальному). — Эта проныра зачѣмъ у тебя?

Григорій Кузьмичъ. — Тамъ… на счетъ мостовой пристаютъ.

Ѳома Кузьмичъ (значительно). — А-а?

Григорій Кузьмичъ. — Что а-а? Вотъ ты-то зачѣмъ этого лапчатаго притащилъ? (указываетъ на Живодерина), какое еще дѣло?

Ѳома Кузьмичъ. — Насчетъ денегъ-то, ты просилъ у Паши (указываетъ на Живодерина) такъ того…

Григорій Кузьмичъ. — Вексель, небось… ады!

Расторгуевъ. — Это крестный-съ… а я, помилуйте, на одномъ словѣ, и росписки не надо.

Ѳома Кузьмичъ. — Молодо-глупо. Онъ, вѣдь, чай, братъ мнѣ и я ему вѣрю… а грѣхъ какой, не приведи Господи, побывшится, али тамъ что, ну и въ трубѣ твои денежки… Братъ — братъ, а съ векселемъ-то спокойнѣе.

Живодеринъ. — Не нами заведено, не нами и кончится… Истинно изволите говорить, батюшка, Ѳома Кузьмичъ.

Григорій Кузьмичъ. — Да мнѣ что, впервые что-ли вексель-то давать! — а?.. да вѣдь вѣры-то въ васъ нѣтъ… анаѳемы! Ишь, ишь, подхалима-то ёжится! (указываетъ на Живодерина). Живодеринъ, Живодеринъ и есть… Да давайте, давайте, подпишу, что съ вами дѣлать (садится къ столу и считаетъ деньги; къ нему подходятъ Ѳома Кузьмичъ и Живодеринъ. Паша старается оглядѣть себя въ зеркалѣ, встаетъ на цыпочки, обдергиваетъ сюртукъ и расправляетъ бороду).

Григорій Кузьмичъ. — Такъ… всѣ. Ну, теперь спокойны? вотъ вы и съ векселемъ. (Подписываетъ вексель).

Живодеринъ. — Ну, какъ же насчетъ расчету-то-съ…

Григорій Кузьмичъ. — Это на кредиторахъ (указываетъ пальцемъ) вонъ съ энтаго франта — ишь, какъ его ломаетъ!

Ѳома Кузьмичъ. — Не грѣхъ бы и тебѣ заплатить… Вѣдь…

Григорій Кузьмичъ. — Да что ты суешься не въ свое-то дѣло? у тебя, что-ли, я деньги-то взялъ? что ты мутишь здѣсь! Паша, я знаю, не откажется заплатить.

Паша. — Съ моимъ удовольствіемъ-съ.

Григорій Кузьмичъ. — Подьте-ко къ бабамъ: онѣ тамъ безъ васъ плачутъ, а я съ Живодеринымъ потолкую насчетъ биржевыъ дѣловъ. Подьте.

Ѳома Кузьмичъ. — Золото, я вижу, ты! Пойдемъ, Паша (уходитъ).

ЯВЛЕНІЕ ВОСЬМОЕ.

Григорій Кузьмичъ. — Ну-ка, старина, садись.

Живодеринъ. — (Садится въ отдаленіи на концѣ стула).

Григорій Кузьмичъ. — Садись сюда ближе.

Живодеринъ. — Намъ и здѣсь хорошо (подвигаетъ немного стулъ и снова садится).

Григорій Кузьмичъ (указывая рукой). — Да садись вотъ сюда!

Живодеринъ (ставитъ стулъ и садится, обдергивая платье). — Покорно благодаримъ-съ.

Григорій Кузьмичъ. — Ну, что скажешь хорошенькаго?

Живодеринъ. — Да что, батюшка, сказать? хорошаго-то мало (оглядывается и говоритъ таинственно). Слова два бы хотѣлъ вамъ, батюшка, доложить… да того… (указываетъ на двери).

Григорій Кузьмичъ. — ничего, говори смѣло.

Живодеринъ (отворачивается и вынимаетъ таинственно изъ кармана панталонъ бумаги). — Вчера, батюшка, какой-то харьковскій купецъ передалъ мнѣ вашихъ вексельковъ; просилъ достать денегъ: очень онъ нуждается. Вотъ и фамилія его у меня записана… мудреная (надѣваетъ очки и читаетъ по складамъ): Под-би-ру-шко-Крохипъ.

Григорій Кузьмичъ. — Ну, такъ чтожъ? (Смутившись). Знаю, знаю.

Живодеринъ. — Какъ же что, сударь? Вамъ бы выгодно ихъ учесть. Онъ велѣлъ мнѣ идти даже до двадцати процентовъ.

Григорій Кузьмичъ. — Какъ!? Восемь гривенъ за рубль. На много ли же?

Живодеринъ. — Тысячъ, говорилъ, чу, на тридцать.

Григорій Кузьмичъ. — Серебромъ — а?

Живодеринъ. — Ужь извѣстное дѣло, батюшка. Ктожъ ныньче на ассигнацію считаетъ? Это куда бы вамъ хорошо!

Григоріи Кузьмичъ (окончательно растерявшись). — Ты послушай!.. (беретъ Живодерина за руку). Ты ихъ никому еще не показывалъ?

Живодеринъ. — Никому еще; а вотъ ныньче пойду.

Григорій Кузьмичъ. — Пойдешь? Нѣту, нѣтъ, не ходи, обожди сегодня, протяни это дѣло, а завтра утромъ приходи ко мнѣ.

Живодеринъ. — Да мнѣ ныньче отвѣтъ надо дать.

Григорій Кузьмичъ. — Скажи, что, молъ, беретъ, что, непремѣнно, молъ, беретъ; на этихъ дняхъ… протяни.

Живодеринъ. — Да мнѣ велѣно, то ли, сё ли, сказать наотрѣзъ.

Григорій Кузьмичъ. — Они, векселя-то, съ бланкомъ?

Живодеринъ. — Нѣтъ, передаточная, безъ оборота.

Григорій Кузьмичъ. — Ктожъ передалъ?

Живодеринъ. — А не припомню. Да мнѣ проговаривали, что и еще есть.

Григорій Кузьмичъ. — Кто бы это?.. И еще есть?.. тридцать тысячъ! (Спохватившись). Слушай, уговоръ лучше денегъ (смотритъ оживленно).

Живодеринъ. — Извольте, батюшка, приказать — все исполнимъ.

Григорій Кузьмичъ. — Мнѣ бы хотѣлось кой-что поразспросить тебя, только смотри, не лги.

Живодеринъ. — Да чтожъ я, нехристь какая разѣ?

Григорій Кузьмичъ. — Былъ ты вчера у Корытина?

Живодеринъ. — Былъ-съ, батюшка, былъ.

Григорій Кузьмичъ. — Чтожъ у тебя съ нимъ за дѣла?

Живодеринъ. — Мало ли дѣловъ-съ! Товаръ сводилъ.

Григорій Кузьмичъ. — Товаръ? Миткали, что ль?

Живодеринъ. — Нѣтъ, сударь; хлопокъ.

Григорій Кузьмичъ. — Хлопокъ — и много?

Живодеринъ. — Тысячъ пять пудовъ. Грекъ изъ Одессы привезъ.

Григорій Кузьмичъ. — Что жь, поладили?

Живодеринъ. — Нѣту-съ. Они, батюшка, запаслись, такъ и не торопятся, хотятъ сходнѣе купить.

Григорій Кузьмичъ. — Ну, а какъ дѣло-то у него, хорошо идетъ?

Живодеринъ. — Преотличнѣйше-съ, просто, товаровъ не наготовятся; а работаютъ и до пропасти; четырнадцать тысячъ станковъ… Четырнадцать тысячъ станковъ — легко вымолвить!

Григорій Кузьмичъ. — Ну, не все же дома, чай, больше по деревнямъ.

Живодеринъ. — Есть, батюшка, есть; какъ же! есть и по деревнямъ.

Григорій Кузьмичъ. — Да, тутъ надобно денегъ довольно. Я думаю, чай, онъ пропасть долженъ.

Живодеринъ. — Кто-съ? Корытинъ-то? Что вы, Григорій Кузьмичъ! они въ капиталѣ-съ, въ капиталѣ.

Григорій Кузьмичъ. — Да, чай, все-таки долженъ поболѣ трехсотъ тысячъ?

Живодеринъ. — Оно, нечего сказать, у Корытина оборотъ большой-съ; только онъ векселя даетъ скупо: все съ вычетомъ-съ. Я такъ думаю, онъ и полутораста не долженъ.

Григорій Кузьмичъ. — Ты думаешь?

Живодеринъ. — Хоть вотъ побожиться, ей-богу-съ.

Григорій Кузьмичъ. — Зачѣмъ же ты врёшь?

Живодеринъ. — Вотъ наплюйте въ глаза, коль не правда.

Григорій Кузьмичъ. — А въ ходу его векселя?

Живодеринъ. — Въ ходу, сударь; какъ же! въ ходу-съ!

Григорій Кузьмичъ. — А какъ, этакъ, берутъ къ учету процентовъ за восемь — а?

Живодеринъ. — Бываетъ и за восемь.

Григорій Кузьмичъ. — Ну, братъ, кредитъ, выходитъ, здоровый; пожалуй, и за шесть начнутъ учитывать (подходитъ къ сундуку и вынимаетъ оттуда пачку векселей).

Живодеринъ. — Этого не слыхали-съ.

Григорій Кузьмичъ. — Распротобестія, посмотрю я, ты (развертываетъ пачку).

Живодеринъ. — что такое-съ?

Григорій Кузьмичъ. — Жуликъ ты, какъ есть жуликъ. Будемъ говорить набѣло. Видишь ты (покалываетъ векселя), вотъ корытинскихъ вексельковъ у меня на двѣсти тысячъ — видишь?

Живодеринъ. — Такъ-съ… да-а.

Григорій Кузьмичъ. — Ты что мычишь-то? Не мычи; боишься, что пропадутъ твои куртажные? Вотъ въ задатокъ (подаетъ пачку ассигнаціи); говори на прямика: много ли долженъ Корытинъ?

Живодеринъ. — Тысячъ до трехсотъ будетъ.

Григорій Кузьмичъ. — Векселями до мильйона, да фабрика въ залогѣ, да мелкіе есть еще долги. Не ври, чортъ! (качаетъ его за борты сюртука).

Живодеринъ (теряясь). — Да какъ же вы-то знаете?

Григорій Кузьмичъ. — Должники полопались, Кяхта не выручила, по ярманкамъ онъ и половины не соберетъ.

Живодеринъ. — Все знаетъ, какъ есть такъ!

Григорій Кузьмичъ. — Ты не мычи! Онъ проситъ у меня отстрочки. Я ему ни въ жизнь не отстрочу. Товаровъ у него тысячъ на шестьсотъ, у меня векселей на двѣсти — понимаешь?

Живодеринъ. — Батюшко, Григорій Кузьмичъ, согрѣшилъ, согрѣшилъ. Мы люди маленькіе; кто бы думалъ-то, что вотъ вы…

Григорій Кузьмичъ. — Что я не дуракъ… не дуракъ, небось. Сходи ты къ Корытину сейчасъ же, скажи, что коли хочетъ на миръ, пусть товаромъ разочтется. У меня не припрячешь. Варварку-то съ зарядьемъ я съизмаленька знаю. Онъ пусть туда не возитъ. (Живодеринъ пожимаетъ плечами). — Ты не ёжься, плечами-то не жми, а ступай къ нему: уладишь за рубль два, аль съ четвертакомъ — ладно. Не пойдетъ, заупрямится — къ частному Задыркину забѣги: онъ, знаешь, пугнетъ ямой. Да смотри, чтобъ языкъ держать за зубами.

Живодеринъ. — И, что вы, сударь! да намъ развѣ въ первой?

Григорій Кузьмичъ. — Ну, ну ладно, ступай! А векселя-то мои попридержи — понимаешь?

Живодеринъ. — Будьте спокойны. Прощайте, батюшко. Всякаго благополучія и въ сей и въ будущей (уходитъ).

Григорій Кузьмичъ (подходя къ дверямъ). — Ѳома, а Ѳома! подъ сюда, будетъ тебѣ съ бабами-то балясы точить; надо объ дѣлѣ потолковать.

ЯВЛЕНІЕ ДЕВЯТОЕ.

Ѳома Кузьмичъ (входя). — Ну, что еще?

Григорій Кузьмичъ. — А вотъ что. Садись-ко. Какъ, напримѣръ, теперича о Пашѣ разсуждаешь? Какъ онъ… будетъ, то-есть, насчетъ капиталу. Ну, а поведенія?

Ѳома Кузьмичъ. — А съ чего ты эту матерію подымаешь — а? (Смотритъ лукаво).

Григорій Кузьмичъ. — Да такъ.

Ѳома Кузьмичъ (перебивая). — Говори напрямики: Катю хочешь замужъ выдать — а?

Григорій Кузьмичъ. — А хоть бы и такъ.

Ѳома Кузьмичъ. — Пятьдесятъ ты лѣтъ живешь, а впервые я отъ тебя резонное слово слышу. Нече и толковать: малой такой, что днемъ съ огнемъ поискать.

Григорій Кузьмичъ. — А одначе же, капиталъ-то какъ его?

Ѳома Кузьмичъ. — Капиталъ солидный: полтораста тысячъ чистогану. Да не съ деньгами жить — съ человѣкомъ. А ты разсуди, какъ крестникъ-то твою Катю любитъ: вѣдь не надышется.

Григорій Кузьмичъ. — Такъ-то, такъ. Да вотъ, къ примѣру, кабы онъ по дѣламъ-то съ нами въ компанію вступилъ.

Ѳома Кузьминъ. — Что пустое-то говорить! Ему волю дать надо, а ты толкуешь въ компанію. А что помочь, такъ, извѣстно, поможетъ: онъ и чужому радъ рубашку отдать. Его вотъ къ Макарью пошлю — пусть-ко онъ самъ теперя тамъ торгуетъ; а ты ему скажи, что вотъ-де, такъ-и-такъ, покончили: ему поваднѣе будетъ тамо-тко работать; ну, да и дѣвка-то повеселѣетъ.

Григорій Кузьмичъ (ходитъ въ раздумьи изъ угла въ уголъ). — Эхъ, была не была! (Кричитъ въ двери). Матушка, Наша, Катя! подьте сюда всѣ. Да ну, идите же скорѣй!

ЯВЛЕНІЕ ДЕСЯТОЕ.

Анна Власьевна. — Что орёшь недаровымъ матомъ? что приключилось — а?

Григорій Кузьмичъ. — А вотъ что. Паша, подойди ко мнѣ. (Подходитъ). Матушка, видишь ли ты Пашу?

Анна Власьевна. — Какъ не видѣть, вижу.

Григорій Кузьмичъ. — Ладно, хорошо. Теперя Катя подь сюда. (Подходитъ). И ее ты видишь?

Анна Власьевна. — Да что ты, на-смѣхъ, что ли, пущаешь? (Стучитъ костылемъ) Ты, смотри!

Григорій Кузьмичъ. — Не серчай, матушка, не серчай; манеръ мой такой неукладистый. Порѣшили мы съ братомъ дѣло, какъ твое положенье будетъ. Два сапога — пара. Катя у насъ (треплетъ по щекѣ) такъ вотъ брызнуть хочетъ — вишенка; ну и Паша тоже кавалеръ не въ безобразіи и обстоятельства свои имѣетъ какъ насчетъ капитала, такъ и въ прочемъ во всемъ. Баранъ и ярочка… хе-хе-хе! выходитъ, парочка — такъ, что ли — а? Паша, не надышитесь? Какъ же, матушка, ваше рѣшенье?

Анна Власьевна (съ неудовольствомъ). Пусь козлиную-то свою бороду косаремъ повыскребетъ; намъ сиволапыхъ не надо.

Ѳома Кузьмичъ. — Не нами, матушка, борода учреждена, не нами и кончится.

Анна Власьевна. — Ужь не ты ль меня учить хочешь — а? (Стучитъ костылемъ). Смотри, времена-то какія: сыновья матерей умнѣй стали! Сказано: не хочу бородатаго — вотъ вамъ и конецъ! (Стучитъ костылемъ). Смотри! (Уходитъ).

ЯВЛЕНІЕ ОДИННАДЦАТОЕ.

Ѳома Кузьмичъ. — Эхъ, стара стала! Вотъ что, братъ: не томи ты ихъ, положи свое слово; вѣдь, ты ей отецъ — въ ней и властенъ.

Григорій Кузьмичъ. — Ну, Паша, поѣзжай ты къ Макарью, тамъ тебѣ братъ скажетъ, какъ дѣла вести. Годикъ промаячишь, къ дѣлу приглядишься, насъ стариковъ не забудешь. Старуху уговоришь — ну, и бери ее цѣликомъ (толкаетъ слегка Катю къ нему).

Паша (бросается отъ человѣка къ человѣку). — Катерина Григорьевна! (Цалуетъ руки). Григорій Кузьмичъ! (Кланяется въ ноги и цалуется). Крестный батюшка!

Григорій Кузьмичъ. — Экъ его, экъ его — а? Ха-ха-ха! А вексель-то взялъ? Ха-ха-ха! Да поцалуй невѣсту-то, поцалуй!

Паша. — Что вексель! не съ векселемъ жить (вынимаетъ его изъ кармана).

Ѳома Кузьмичъ. — Не трожь, деньги счетъ любятъ; ошалѣлъ — не трожь, говорю (отстраняя).

Паша. — Батюшко, крестный! что жь такое; одинова вѣдь этакую радость найдешь? чужіе мы, что ль? (рветъ вексель) Свои!

Григорій Кузьмичъ. — Подь ко мнѣ, поцалуй! (цалуется) Хорошій ты человѣкъ, спасибо за вѣру. (Къ сторону). Гора съ плечъ. Молодо — глупо. Что жъ ты, Катюша, притихла, аль не рада? Плутовка! Поцалуйтесь, ну-ка, ну! (Катерина Григорьевна конфузится).

Паша. — Неоцѣненность! (Бѣжитъ къ дверямъ).

Григорій Кузьмичъ. — Куда, куда бѣжишь?

Паша. — Наше дѣло-съ, сурпризикъ сготовить. (Катеринѣ Григорьевнѣ). Драгоцѣнность (уходитъ).

Ѳома Кузьмичъ (качаетъ головой). — Неладно.

Григорій Кузьмичъ. — Что неладно-то, что?

ЯВЛЕНІЕ ДВѢНАДЦАТОЕ.

(Вбѣгаетъ Задыркинъ, промаршировавъ, становится во фронтъ посреди комнаты; прикладываетъ къ козырьку фуражки два пальца и говоритъ скороговоркой).

Задыркинъ. — Честь имѣю доложить вашему высокостепенству, что, получивъ сего числа утромъ въ одиннадцать часовъ приказаніе о задержаніи и вверженіи въ яму онаго должника, купца Ивана Петрова Корытина, проживающаго въ первой Гнилой Части, въ третьемъ кварталѣ, въ собственномъ домѣ, подъ номеромъ три-тысячи-двѣсти-восемьдесятъ-пятымъ, мною учинено; и оный Корытинъ проситъ личной у вашего высокостепенства аудіенціи — а? Что, каково? Ха-ха-ха!

Григорій Кузьмичъ. — Да, ну, ну! говори толкомъ-то, шутъ гороховый, какъ и что?… Катя, что стоишь, давай водочки Ѳедору Игнатычу скорѣй!… Не-ужь-то такъ — а?

Задыркинъ (становясь фертомъ). — Задолжалъ — и ввергоша… Ха-ха-ха! Иззябъ весь.

Григорій Кузьмичъ (кричитъ). — Водку скорѣй! — Шутъ гороховый, да ну говори толкомъ-то (вноситъ грязный мальчишка водку и нѣсколько кусочковъ колбасы).

Задыркинъ. — Водочка, водочка, эхъ, водочка! Ѣхала деревня поперегъ мужика, вынулъ мужикъ возъ изъ кнута, лаялка какъ засобачитъ. Давай скорѣй половинки-то… Значитъ залаялъ, заскребъ, завизжалъ (пьетъ).

Григорій Кузьмичъ (машетъ рукой). — Ну, теперь толку не добьешься… вступило!

ЯВЛЕНІЕ ТРИНАДЦАТОЕ.

Живодеринъ (съ сіяющимъ лицомъ показывается въ дверяхъ).

Григорій Кузьмичъ. — Ну, что, что? говори, говори же!

Живодеринъ. — Слышали-чай — а? Ужь оповѣстили (указываетъ на Задыркина). Пьетъ!…

Григорій Кузьмичъ (трясетъ за борты Живодерипа). — Да говори же! въ ямѣ онъ — а? въ ямѣ?

Живодеринъ. — Тамъ-съ, истинно тамъ.

Григорій Кузьмичъ. — Былъ у него?

Живодеринъ. — Былъ-съ, батюшко, былъ-съ.

Григорій Кузьмичъ. — Почемъ согласенъ? говори же, говори! по два — а? по два?

Живодеринъ. — За рубль-съ… два съ полтиною-съ.

Григорій Кузьмичъ (кричитъ). — Матушка, Катя! скорѣй, подьте скорѣй!

ЯВЛЕНІЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ.

Анна Власьевна и Катерина Григорьевна входятъ, Паша съ шубой изъ другихъ дверей.

Анна Власьевна. — Что еще? что?…

Григорій Кузьмичъ (указываетъ на себя). — Цалуйте меня, цалуйте! Стоите — а? стоите? (Бросается къ матери и цалуетъ ее).

Анна Власьевна (отстраняетъ его). — О! чтобъ тебя! что вы, помѣшались…

Паша (подходитъ). — Супризъ на чернобурыхъ-съ.

Григорій Кузьмичъ. — Прочь! не въ свою компанію суешься. Поймите вы меня, поймите, вѣдь у меня почитай милліонъ.

Анна Власьевна (обнимаетъ Григорія Кузьмича). — Солнышко!… (Занавѣсъ падаетъ).

Конецъ перваго дѣйствія.