РС 1863 (ДО)

I

Былъ тусклый, осенній день. Сѣрыя облака низко висѣли надъ землей. Мелкій, холодный дождь, какъ мука сквозь рѣшето сѣялъ. Выпавшій поутру снѣгъ таялъ на пожелтѣвшей травѣ, вѣтеръ шумѣлъ по деревьямъ и сбрасывалъ съ нихъ послѣдніе засохшіе листья. Нехорошо въ такое время и въ городѣ, а про деревню Конопляновку говорить нечего. Грязь да огромныя желтыя лужи стоячей воды со всѣхъ сторонъ окружали ее, преграждали и въѣздъ, и выѣздъ; по размытымъ проселкамъ даже становой ѣздить отказался, говоря: что по нимъ можно только къ чорту на допросъ скакать. Не смотря на такое невыгодное мѣстное положеніе, въ Конопляновкѣ по послѣдней ревизіи считалось 223 души обоего пола; кромѣ дымныхъ крестьянскихъ лачугъ, развалившихся бань и сараевъ, на одномъ концѣ ея стояла упраздненная деревянная церковь, обращенная въ часовню; за нею, на косогорѣ, возвышался барскій домъ окруженный большимъ заглохшимъ садомъ.

Домъ этотъ имѣлъ необыкновенно странный видъ; — издали онъ походилъ на огромный почернѣвшій отъ времени грибъ. Стѣны его были выкрашены густой сѣрой краской; окна маленькія; красная черепичная крыша высоко возвышалась надъ нимъ и какъ будто раздавить его хотѣла; съ одной стороны его окружалъ обширный дворъ съ ветхимъ заборомъ, такими же хозяйственными строеніями и кирпичной тумбой посрединѣ, мѣстомъ когда-то существовавшихъ солнечныхъ часовъ, съ другой, по отлогой горѣ, прямо къ покрытой плесенью рѣчкѣ, спускался садъ.

Внутренность дома походила за его наружный видъ. Вся она состояла изъ нѣсколькихъ большихъ полусвѣтлыхъ комнатъ, заставленныхъ самою старинною мебелью; въ гостиной, надъ неуклюжимъ диваномъ, висѣли два темныхъ масляныхъ портрета въ огромныхъ золоченыхъ рамахъ, изображавшіе женщину въ высокой напудренной прическѣ и мужчину въ екатерининскомъ мундирѣ. Оба эти портрета обвивалъ плющъ. На противоположной стѣнѣ красовалось изображеніе императора Павла Петровича, во весь ростъ, съ мальтійскимъ крестомъ на груди. На окнахъ висѣли кисейныя занавѣски, тутъ же стояли двѣ бутылки съ какою-то красноватою жидкостію, да тарелки съ высушеной ромашкой. Полъ былъ устланъ деревенской холстиной. Вообще какъ внутри, такъ и внѣ дома въ Конопляновкѣ все было старо, ветхо, все грозило разрушеніемъ; людскіе покосились и смотрѣли въ разныя стороны; господская баня совершенно въ землю вросла; дворня бѣгала въ какихъ-то цыганскихъ костюмахъ; хомуты на лошадяхъ чинились при каждомъ выѣздѣ; въ единственной барской коляскѣ дверца совсѣмъ не затворялись и недоставало одной подушки; сѣрый армякъ на кучерѣ Михеѣ намѣревался разъѣхаться; синяя ливрея длиннаго выѣздного лакея обратилась въ желто-зеленую; воздухъ въ комнатахъ отзывался плесенью, смѣсью сырости съ деревяннымъ масломъ; на нѣкоторые стулья страшно было садиться.

Все это имѣніе, со всею его движимостью и недвижимостью, принадлежало вдовѣ, генеральшѣ, Аннѣ Михайловкѣ Куроѣдовой. Прежде она жила въ Петербургѣ, терлась въ свѣтѣ, давала балы, рауты, лѣзла въ аристократію, гордилась, важничала, говорила на распѣвъ, но послѣдніе года три назадъ, лишившись мужа, занимавшаго довольно видное мѣсто, а вмѣстѣ съ нимъ и средствъ для роскошной, столичной жизни, Анна Михайловна по необходимости рѣшилась удалиться въ свою родовую полуразоренную Конопляновку. Тяжело ей было разстаться со всѣмъ тѣмъ, что прежде тѣшило, ласкало, возвышало ее, но еще тяжелѣе было унизиться въ глазахъ окружающаго общества, раскрыть передъ нимъ свои прорѣхи и лохмотья. — Анна Михайловна все схоронила въ своемъ сердцѣ, сухо простилась съ родными и знакомыми, объявила имъ, что хочетъ отдохнуть, уединиться, что ей свѣтъ опостылѣлъ послѣ мужа, взяла дочь изъ института, семнадцатилѣтнюю Катю, и уѣхала.

Нечего говорить, что деревенская жизнь нескоро успокоила Куроѣдовыхъ. Анна Михайловна не могла забыть своей прежней раздольной жизни, вздыхала, плакала, жаловалась на судьбу, умирала со скуки, въ тихомолку гнушалась новыми знакомыми, затыкала носъ, кода приходилось съ мужикомъ разговаривать. Катя во всемъ подражала матери. Ей съ малолѣтства нашептали о блескѣ и великолѣпіи, ее баловали дома, баловали въ институтѣ; она готовилась къ чему-то необыкновенному, мечтала о блестящихъ кавалерахъ, о пышныхъ нарядахъ, о всемъ томъ, о чемъ позволяется мечтать богатой дѣвушкѣ, и вдругъ, при самомъ выходѣ въ свѣтъ, должна была надѣть простенькое платье, сѣсть въ наемную извощичью карету, убивать свою молодость въ глуши, въ деревнѣ. Немудрено, что при такихъ обстоятельствахъ мать съ дочерью безпрестанно ссорились, бранились, даже по нѣсколькимъ днямъ не говорили между собою. Катя при каждомъ удобномъ случаѣ упрекала Анну Михайловну; Анна Михайловна выходила изъ себя, рвала на себѣ волосы, падала въ обморокъ и все зло вымѣщала на окружавшей ее прислугѣ.

Не смотря на свое матеріальное пониженіе, на ветхость всей окружающей обстановки, Куроѣдовы нисколько не сдались въ своемъ самолюбіи. Онѣ все еще мечтали быть первыми, продолжали держать себя совершенно по генеральски. Анна Михайловна по-прежнему говорила на распѣвъ, любила когда ее величали вашимъ превосходительствомъ, въ церкви становилась непремѣнно на первомъ мѣстѣ, на постланномъ нарочно для нея коврикѣ. Катя ни въ чемъ не отставала отъ матери. Генеральство проглядывало во всемъ; только вѣяло отъ него чѣмъ-то сырымъ, отживающимъ. Сосѣди втихомолку подсмѣивались надъ Куроѣдовой и называли ее общипанной царь-птицей.

Кромѣ дочери, съ Анной Михайловной поселилась ея племянница, бѣдная сирота, дѣвушка лѣтъ двадцати двухъ, дочь родной сестры ея, умершей очень давно. Звали ее Прасковьей Сергѣевной. Она выросла въ чужомъ домѣ, не помнила ни отца, ни матери, имѣла крошечный капиталъ, изъ процентовъ ёго кое-какъ одѣвалась, и годъ тому назадъ, убѣжденная неотступными просьбами тетки, рѣшилась поселиться въ ея домѣ.

Анна Михайловна въ этомъ случаѣ хлопотала единственно о томѣ, чтобъ Катѣ было повеселѣе, чтобъ было кому и за хозяйствомъ посмотрѣть, т. е. выдать провизію, чай разлить, сбѣгать на кухню и проч. Сама генеральша ни до чего этого не дотыкалась. Лишній человѣкъ въ деревнѣ ничего не стоитъ.

Въ тотъ день когда начинается нашъ разсказъ, вся компанія, послѣ ранняго деревенскаго завтрака, расположилась въ гостиной.

Анна Михайловна сидѣла за диванѣ и засаленными картами раскладывала гранъ-пасьянсъ. Ей было лѣтъ пятьдесятъ. Въ блѣдномъ, довольно красивомъ лицѣ ея проглядывало что-то гордое, упрямое; тонкія, вытянутыя губы горько, двусмысленно улыбались; сѣрые, нѣсколько прищуренные глаза смотрѣли строго, надменно, какъ будто всѣхъ пристыдить хотѣли. Волосы на головѣ ея были рѣдкіе, полусѣдые, руки нѣжныя, сморщенныя, пальцы ихъ унизаны кольцами. Одѣта она была очень опрятно. Изъ подъ темнаго шелковаго капота выглядывала кисейная сплоенная шемизетка, простенькій домашній чепчикъ на головѣ, казалось, вышелъ только-что изъ подъ утюга; на исхудалой шеѣ тоненькая золотая цѣпочка; на лѣвой рукѣ черныя костяныя четки. Вообще, во всей фигурѣ Анны Михайловны, во всѣхъ ея манерахъ, движеніяхъ, просвѣчивало что-то изысканное, заученное, черезчуръ приличное. Она сидѣла выпрямившись, ноги ея стояли на мягкой ковровой подушкѣ, она говорила очень медленно, какъ будто тянула каждое слово, придавала ему особенный вѣсъ и значеніе, она даже сморкалась особенно нѣжно, — только подносила вышитый батистовый платокъ къ своему тоненькому носу. Пробыть съ нею долгое время было тяжело, скучно. Возлѣ нея, облокотясь на вышитую по канвѣ подушку, помѣщалась Катя или Катерина Васильевна. Она была очень хороша собой и очень походила на мать, только въ физіономіи ея проглядывало больше жизни, больше веселости, что-то шаловливое, рѣзвое: голубые глаза смотрѣли безпечно, губы улыбались привѣтливѣе. Большой прекрасный лобъ окоймляли свѣтлые, золотистые, вьющіеся волосы, тонкіе брови казались нарисованными, носъ съ небольшимъ горбомъ составлялъ признакъ аристократизма, цвѣтъ лица необыкновенно прозрачный, — каждая жилка виднѣлась въ немъ. На ней была темная, вышитая золотымъ снуркомъ, зуавка, довольно запыленная, изъ подъ нея выкладывала измятая кисейная манишка, растрепанные волосы на головѣ обхватывала черная сѣтка. Во всемъ ея костюмѣ, было что-то небрежное, что-то такое что прямо говорило; не для кого мнѣ одѣваться здѣсь, не для кого стѣснять себя. Она сидѣла развалясь и какъ будто дремала, даже позевывала; на колѣнахъ ея лежала мохнатая собачонка Леди. Катерина Васильевна то, гладила ее, то трепала, то цѣловала въ самую морду.

У окна комнаты, склонявши голову надъ небольшими пяльцами, сидѣла Прасковья Сергѣевна. Лицо ея было простенькое, совершенно непохожее на лицо Кати, кожа смуглая, и щекахъ густой румянецъ, волосы на головѣ густые, черные. Она походила на свѣжую, здоровую деревенскую дѣвушку. Только въ большихъ темноголубыхъ глазахъ ея, окоймленныхъ длинными черными рѣсницами, было много привлекательнаго, умнаго. Они смотрѣли глубоко, задумчиво, и казалось заглядывали въ душу; ихъ взгляда забыть не было возможности. За одни эта глаза ее можно было назвать очень хорошенькой. Простое черное шерстяное платье сидѣло на ней совершенно отчетливо; красная, наброшенная на плечи косынка очень шла къ ея смуглому лицу и темнымъ волосамъ.

Въ дверяхъ, прижавшись къ стѣнѣ, стоялъ казачокъ, мальчикъ лѣтъ четырнадцати, въ истертомъ кафтанѣ съ оборваннымъ позументомъ, и безпрестанно встряхивалъ своими льняными, падавшими на лобъ волосами.

Въ углу, на подушкѣ, покоились двѣ собаки, Мурзочка и Фофочка, обѣ рыжія, съ тонкими ножками и длинными мордочками, чрезвычайно дружныя и чрезвычайно схожія между собою.

Въ комнатѣ было совершенно тихо, только собаки храпѣли, да Анна Михайловна шелестѣла картами.

— Вотъ и Платонъ Андреичъ пропалъ, давно не былъ, вдругъ замѣтила она и сложила карты.

Катя очнулась и подняла глаза свои.

— Платонъ Андреичъ мечтаетъ, ждетъ своего приговора, своего счастія! насмѣшливо отвѣтила она и взглянула на Прасковью Сергѣевну.

Анна Михайловна поднесла платокъ къ носу.

— Мечтать не стоитъ… и счастья не узнаешь, кажется, хлопотать да унижаться не изъ чего… Смѣшно право!.. Я съ своей стороны все сдѣлала… у Pachette свои высшіе взгляды на же!.. добавила она колко и губы ея вытянулись.

Рука Прасковья Сергѣевны судорожно дернула нитку. Человѣку и обидно, человѣкъ добра хочетъ, случая ищетъ, человѣкъ наконецъ видитъ, что имъ пренебрегаютъ, продолжала Анна Михайловна? — вѣдь это и ангельскую душу изъ терпенія выведетъ; надо и честь знать… а за что? капризъ, взглядъ высшій… охъ, съ этими взглядами погибнуть не долго, mon Dieu!.. Она продолжительно вздохнула и облокотилась о спинку дивана.

Прасковья Сергѣевна подняла голову и открыла большіе глаза свои.

— Тетушка, ради бога! проговорила она какимъ-то умоляющимъ голосомъ; — какіе высшіе взгляды, откуда они возьмутся у меня? я говорю то, что думаю, какъ мнѣ кажется; я бы сдѣлала скверно, безчестно, еслибъ сказала иначе, чѣмъ думаю и чувствую.

Анна Михайловна пожала плечами и сложила на груди руки,

— Мнѣ, Pachette, все равно… Я говорю изъ участія къ тебѣ, говорю потому, что желаю тебѣ добра; надѣюсь мнѣ тутъ ни пользы, ни выгоды никакой нѣтъ; нельзя попрекнуть меня; ты дѣвушка совершенно бѣдная, сирота круглая, вспомни какъ ты выросла, что вытерпѣла!.. Она вздохнула. — Ты даже образованія никакого не получила, по-французски двухъ словъ сказать не умѣешь, ни манеръ, ни воспитанія, ничего такого, безъ чего дѣвицѣ существовать нельзя, ничего нѣтъ!.. извини, Pachelte, я должна сказать правду… ты моя родная племянница.

Паша опустила глаза, щеки ея еще больше зарумянились.

— И вдругъ человѣкъ благородный, приличный, съ порядочнымъ состояніемъ, интересуется тобой… ждетъ твоего милостиваго, ласковаго взгляда, прямо говоритъ, что почелъ бы за счастіе назвать тебя женой своей… c’est un bonheur!.. а ты всячески отталкиваешь его, пренебрегаешь имъ… что за капризъ?.. признаюсь я не понимаю такого высокаго мнѣнія о себѣ, оно немножко глупо… ты даже не вправѣ такъ дорожить собой, ты слишкомъ бѣдна, слишкомъ ничтожна… вотъ Cathrine, напримѣръ, — ей эта партія не идетъ… Я бы даже обидѣлась, еслибъ Платонъ Андреевичъ вздумалъ намекнуть на нее… но ты… для тебя и нужно не то… разсуди сама, что лучше, жить да своемъ имѣніи полной хозяйкой, имѣть добраго мужа, или цѣлый вѣкъ мучиться, зарабатывать поденный кусокъ хлѣба.

— Лучше честно зарабатывать кусокъ хлѣба, нежели безчестно воспользоваться чужимъ добромъ! отвѣтила Паша дрожащимъ голосомъ.

— Какъ безчестно?.. ты выйдешь замужъ, ты говоришь богъ знаетъ что такое!

— Замужъ!.. За тѣмъ только, чтобъ избавиться отъ бѣдности, чтобъ жить легче было, вѣдь это нечестно!.. чтобъ сдѣлать это, надо пересилить свое сердце, обмануть самую себя, обмануть мужа… Я Платона Андреича не люблю и не могу любятъ… быть можетъ, онъ добрый, прекрасный человѣкъ, но вѣдь этого мало еще, я ничего не чувствую къ нему… еслибъ не смотря на все это я вышла за него замужъ, я бы обманула его, притворилась бы передъ нимъ, для того только, чтобъ отобѣдать лучше, чтобъ лучшее платье надѣть, развѣ честно это?.. Она снова углубилась въ работу; все лицо ея сильно горѣло, руки дрожали.

Анна Михайловна всплеснула руками и засмѣялась себѣ подъ носъ. — Oh, mon Dien!.. что за добродѣтель, что за философія, самоотверженіе, откуда?!.. Вотъ, Cathrine, учись… вотъ взглядъ на жизнь!

Катя, казалось, не обращала никакого вниманія на происходившій разговоръ и трепала лежавшую на колѣняхъ болонку.

— Позвольте спросить, что вы намѣрены вѣкъ оставаться дѣвицей, продолжала Анна Михайловна: — скитаться по чужимъ домамъ… положимъ ты теперь у меня, но вѣдь я ни за что не могу ручаться… я сама не знаю, что случиться со мной, надѣюсь болѣе выгодной партіи тебѣ некогда не представятся… мечтать и воображать можно что угодно… только смѣшно, некстати немножко.

— Я, тетушка, ни о чемъ не мечтаю, гдѣ ужь мечтать мнѣ!.. Я смотрю на вещи прямо такъ какъ подсказываетъ мнѣ мое неиспорченное сердце… кто знаетъ что будетъ со мной, я о замужствѣ не думаю; придетъ время любить, полюблю, стало быть такъ сердцу угодно; ему ни запретить, ни приказать нельзя… нѣтъ, я такъ проживу, а торговать чувствомъ, насиловать себя, называть любовью простой грошовый разсчетъ… нѣтъ, тетушка, это грѣшно, подло!

Прасковья Сергѣевна бросила работать, отвернулась къ окну и тяжело дышала.

— Ахъ, maman, охота вамъ разстроивать себя, Паша не хочетъ замужъ! замѣтила Катя.

— Не хочетъ, дѣло другое, можно сказать это гораздо проще, никто плакать не будетъ… зачѣмъ же вздоръ толковать, проповѣдовать какія-то нелѣпыя, глупыя идеи, учить другихъ, и старше, и лучше себя; я слава богу прожила вѣкъ, заслужила и почетъ, и уваженіе, надѣюсь можно повѣрить мнѣ, моему слову, можно по крайней мѣрѣ отвѣтить иначе… что за тонъ, что за манеры, что за выраженія!.. щеки Анны Михайловны слегка покраснѣли, глаза забѣгали врозь.

Паша снова обернулась къ ней.

— Тетушка, ради бога!.. я и не думала обижать васъ, говорила она умоляющимъ голосомъ: — кого учить, смѣю ли я, могу ли я!.. пусть говорю вздоръ, нелѣпость, ну простите мнѣ, я не могу говорить иначе; какой тонъ, какія манеры, въ чемъ виновата я?!

— Слишкомъ горды, упрямы, высокоумны слишкомъ, некстати, сударыня, вотъ въ чемъ! отвѣтила Анна Михайловна.

Паша пожала плечами и такъ взглянула на Катю, какъ будто искала защиты въ ней.

— Ты зачѣмъ здѣсь?!.. господскіе разговоры слушать… это еще что, убирайся вонъ!.. крикнула хозяйка на стоявшаго у дверей казачка.

Послѣдній сперва вытянулся въ струнку, потомъ шмыгнулъ въ другую комнату.

Въ гостиной сдѣлалось совершенно тихо. Анна Михайловна насупилась и подергивала губами, Катя зѣвала, Прасковья Сергѣевна снова принялась за работу.

— Какой я странный сегодня сонъ видѣла, начала нѣсколько спустя Анна Михайловва, обращаясь къ дочери; вижу я, будто бы птица къ намъ, прилетѣла, большая, очень большая, и крылья у ней золотыя, мы ее ловимъ, она отъ насъ, да вотъ на грудь къ ней и сѣла…

Она кивнула головой за Пашу.

Послѣдняя обернулась.

— Ко мнѣ, тетушка?

— Да-съ, къ вамъ, сударыня, вѣроятно какой-нибудь знатный богатый человѣкъ прилетитъ сюда и очаруется вашими сужденіями.

Анна Михайловна, когда бывала не въ духѣ, и дочери, и племянницѣ говорила вы, даже называла ихъ по имени и по отечеству.

— Тетушка, да не сердитесь, не корите меня; ну я виновата, простите меня! мягкимъ тономъ произнесла Паша.

— Не стоить сердиться, напрасно ты думаешь, что тобой занимаются такъ… не стоить, совершенно никакого вниманія не стоитъ!

Всѣ опять замолчали.

Полулежавшая до сихъ поръ Катя вдругъ выпрямилась и навострила уши.

— Maman, колокольчикъ! очень весело сказала она.

— Какой колокольчикъ… кому быть теперь, проѣзду нѣтъ.

Катя снова прислушалась.

— Колокольчикъ… право колокольчикъ… слышите…

Анна Михайловна приложила ладонь къ уху.

— И въ самомъ дѣлѣ колокольчикъ… кому бы это?.. Платонъ Андреичъ развѣ… ну, хоть услышимъ что-нибудь… вотъ ужь добрый, никогда не забудетъ, почтительный, во всякое время навѣстить… и оцѣнить-то человѣка не умѣютъ! добавила она и взглянула на Пашу.

Послѣдняя сидѣла наклонившись надъ пяльцами, и очень усердно работала.

Катя встала съ дивана, и поправила передъ зеркаломъ свои растрепанные волосы.

Собаки вскочили съ мѣстъ своихъ, безпокоились и обнюхивали воздухъ.

Колокольчикъ звенѣлъ все громче и громче, и черезъ нѣсколько минутъ тройка тощихъ лошадей, тарантасомъ, ляпанымъ грязью, ввалились во дворъ.

— Ну, такъ и есть!.. Платонъ Андреичъ, Травилкинъ! произнесли въ одинъ голосъ и мать и дочь.

Прасковья Сергѣевна даже головы не подняла.

Въ комнату вошелъ человѣкъ лѣтъ сорока, средняго роста, плотный, коренастый, съ поднятыми къ верху плечами. Одѣть онъ былъ въ черную, — щеголеватую, плисовую венгерку, отороченную мерлушкой и сѣрые съ лампасами брюки; изъ одного кармана; на груди, торчала серебряная папиросница, изъ другого тянулась толстая золотая цѣпочка. Безукоризненно чистые воротнички его рубашки рѣзко отдѣлялись отъ синяго галстуха. Грубое, загорѣлое лицо его было довольно красиво, только что-то бойкое, нахальное проглядывало въ немъ; сѣрые большіе глаза смотрѣли черезчуръ пристально; огромные усы завивались кольцами; волосы на головѣ рѣдкіе, полусѣдые.

Онъ громко шаркнулъ, щелкнулъ каблуками, выпрямился и искоса взглянулъ за Прасковью Сергѣеву. Всѣ движенія его были необыкновенно эффектны, онъ на каждомъ шагу рисовался, говорилъ очень громко, часто смѣялся и безпрестанно гладилъ усы свои.

— Ручку, ваше превосходительство, милѣйшую, превосходительную ручку пожалуйте, смертнаго удостойте! говорилъ онъ, дотрогиваясь до руки хозяйки и почтительно цѣлуя ее.

— Катеринѣ Васильевнѣ мои пренаиглубочайшее… осчастливьте! онъ скользнулъ по полу и снова щелкнулъ каблуками.

Катя засмѣялась и вмѣсто отвѣта прямо протянула свою руку къ губамъ его.

— Ахъ, барышня… что за барышня… раскрасавица!.. скоро ли я вамъ сіятельнаго жениха найду… Прасковья Сергѣевна! добавилъ онъ и фигурно поклонился.

Паша привстала, и въ ту минуту снова углубилась въ работу.

— Вышиваете-съ?.. прекрасно, прекрасно, богъ труды любитъ… позвольте узнать, на какое употребленіе, что готовится?

— Подушка готовится! отвѣтила Паша не поднимая головы.

— Великолѣпно-съ… а осмѣлюсь спросить какой счастливый смертный поклонникъ, такъ сказать, на нее свою голову?

Анна Михайловна улыбнулась и покачала головой.

— Простой смертный… Я для себя шью! сухо отвѣтила Паша.

Платонъ Андреичъ засмѣялся, закрутилъ усы и круто повернулся на каблукахъ.

— Ну-съ, ваше превосходительство, дорожка, говорилъ онъ разводя руками и наклоняя голову на бокъ: — поѣхалъ я, можете себѣ представить, на Подосиновку — стопъ машина, черезъ рѣчку переѣзда нѣтъ, водой мостъ сорвало, свернулъ на Жданкино, не тутъ-то было, въ грязи завязъ, ей богу завязъ, мужики насилу вытащили.... такъ я, сударыня вы моя, черезъ Пустозерье махнулъ, за Райчиково, верстъ тридцать сдѣлалъ, лошадей загналъ.... нельзя-съ, голову положу, умру, а ваше превосходительство навѣщу, спровѣдаю!

— Благодарю васъ.... ужь еслибъ не вы, просто хоть умереть со скуки.... вы устали, закусить не хотите ли?…

— Закусывалъ.... къ становому заѣзжалъ… какая, я вамъ доложу икра у него… неимовѣрная! Онъ сложилъ пальцы, чмокнулъ въ нихъ и распустилъ по воздуху.

— Что новаго слышно?… вы вотъ и газеты читаете, спросила Анна Михайловна.

— Правда, что Лизавета Ивановна невѣста? подхватила Катя.

— Исправникъ съ Крюковымъ поссорился? перебила мать.

— Изъ за картъ, говорятъ! замѣта Катя.

— Позвольте-съ, позвольте-съ. Вы вотъ все, да не все значитъ и знаете, новостей много-съ.... не оберешься… попорядку-съ… Съ вашего позволенія… добавилъ Платонъ Андреичь, закурилъ папиросу, обдернулъ венгерку, сдулъ налетѣшій на нее пепелъ и вычурно положивъ ногу на ногу, сѣлъ на кресло возлѣ дивана какъ разъ напротивъ Паши.

Катя заняла прежнее мѣсто.

— Во первыхъ… въ газетахъ пишутъ будто война будетъ: очень важно началъ Травилкинъ и даже скрестилъ на груда руки.

— Война?… стала быть наборъ опять? съ грустью спросила хозяйка.

— Наборъ-съ.... война большая.... предсказываютъ на нѣсколько лѣтъ этакъ.... Наполеонъ Европу мутить!… во вторыхъ-съ, во-вторыхъ Лизавета Ивановна невѣста, помолвлена, приказали вамъ передать, лично будутъ за свадьбу просить. Онъ поклонился.

Катерина Васильевна подпрыгнула на диванѣ.

— Да-а! произнесла она какъ-то на распѣвъ и раскрыла глаза свои.

— Въ третьихъ, продолжалъ Платонъ Андреичъ, закручивая усы и безпрестанно взглядывая на Пашу: — въ третьихъ… исправникъ съ Крюковымъ не только поссорились, но даже и такъ сказать до собственноручной расправы дошло.

— Grand Dieu! вскрикнула Анна Михайловна и вытянула губы.

— Charmant… прекрасное общество! замѣтила Катя, и засмѣялась.

— Въ четвертыхъ… Марьѣ Антоновнѣ богъ далъ… виноватъ, это Кучиной богъ далъ.... а Марьѣ Антоновнѣ платье изъ Москвы прислали… какое платье, я вамъ доложу, безподобіе.... шелковое, съ бархатными клѣтками, а по серединѣ — цвѣты!

Анна Михайловна поморщилась.

— Воображаю… ваша Марья Антоновна больше ничего что купчиха и по-мужицки одѣвается! съ пренебреженіемъ отозвалась Катя.

— Въ пятыхъ-съ! продолжалъ Платонъ Андреичъ и вдругъ остановился: — нѣтъ-съ, въ пятыхъ не скажу… сказать нельзя! добавилъ онъ, какъ-то торжественно подбоченился и взглянулъ на всѣхъ присутствующихъ.

— Что-жъ пятое? спросили въ одинъ голосъ мать и дочь.

— Сказать нельзя-съ… угадайте! повторилъ гость.

Глаза Анны Михайловны забѣгали.

— Ужъ вѣрно пустяки какіе-нибудь; вы всегда такъ, замѣтила Катя.

— Нѣтъ-съ, не пустяки, а капитальная вещь; такая вещь, что вотъ не ждали и не гадали ее.... да-съ!

— Вѣрно Кротиковъ тяжбу выигралъ?

— Ну, Татьяна Семеновна съ мужемъ развелась?

— Старикъ Павлишинъ умеръ?

— Опять съ становымъ что-нибудь?

Въ одинъ голосъ спрашивали и мать, и дочь.

Платонъ Андреичъ только подсмѣивался и головой покачивалъ.

— Ахъ, какой несносный! да скажите же наконецъ… пожалуйста! какимъ-то плачевнымъ тономъ замѣтила Катя.

— Угадайте-съ!… вотъ Прасковья Сергѣевна угадаетъ.

— Благодарю васъ, я не умѣю угадывать! отвѣтила Паша. Она все время сидѣла нагнувшись надъ пяльцами и, казалось, не обращала никакого вниманія на происходившее.

— Я откуда пріѣхалъ? вдругъ спросилъ Травилкинъ.

— Откуда бишь… изъ Райчикова! отвѣтила Анна Михайловна.

— Ну-съ?

— Ну?

— А въ Райчиковѣ, что-съ?

— Да что-же въ Райчиковѣ?… ну Райчиково, ничего больше!

— Ничего?

— Конечно ничего.

Платонъ Андреичъ засмѣялся.

— Гость къ вамъ будетъ, ну-съ!

— Гость?!

— Какой гостъь?!

— Гость изъ Петербурга, важный, почетный гость, ну-съ!

— Изъ Петербурга! на распѣвъ повторила Анна Михайловна и взглянула на Катю.

Послѣдняя какъ-то истерически засмѣялась, щеки ея покраснѣли.

— Не догадываетесь!.. Развѣ ужь сказать вамъ? замѣтилъ Платонъ Андреичъ, выпрямился, закрутилъ усы и очень отчетливо произнесъ: — его сіятельство князь Григорій Львовичъ Стрѣлкинъ-Каверскій изъ Петербурга пріѣхалъ, сосѣдъ вашъ… въ свое село Райчиково пріѣхалъ!

Анну Михайловну передернуло, губы ея вытянулись, вся физіономія оживилась.

— Боже мой!… неужели… вотъ новость!… Каверскій!… Гриша Каверскій… на рукахъ маленькаго носила, помнишь Саthrine, къ тебѣ въ институтъ ѣздилъ, юнкеромъ тогда былъ; говорила она моргая глазами.

— Какъ же, maman, помню… высокій такой, блондинъ!

— Ну блондинъ-съ, блондинъ! подхватилъ Платонъ Андреичъ и закрутилъ усы.

— Да-съ?… премилый человѣкъ.... аристократъ, богачъ, продолжалъ онъ: — а держитъ себя совершенно просто… ѣду я, изволите знать, мимо дому-то, вижу на дворѣ суматоха, люди бѣгаютъ, лошадей чистятъ, спрашиваю, что такое?… князь пріѣхалъ!… я такъ и обомлѣлъ, потому нельзя-съ, вельможа!… счелъ долгомъ представиться.... обласкалъ онъ меня такъ, вѣрите ли, до слезъ даже… сегодня только и прибыть изволилъ.... сей часъ же о васъ спросилъ, я говоритъ ласки генеральши очень помню и никогда, говорить, не забуду ихъ… про Катерину Васильевну тоже, въ самыхъ лестныхъ выраженіяхъ… дѣвица говорить и образованія, и ума безподобнаго… характера тоже-съ!… я, говорить, первымъ долгомъ, къ вашему превосходительству то-есть! пояснилъ Травилкинъ и засмѣялся.

Катя опустила глаза въ землю.

Въ лицѣ Анны Михайловны мелькнуло что-то радостное, видно было что извѣстіе о пріѣздѣ князя сильно взволновало ее.

— Да, я его очень ласкала… мой мужъ такъ былъ друженъ съ отцомъ его.... его Cathrine мало помнить, она тогда ребенкомъ была, замѣтила она довольно серьёзно. Птица-то, птица-то съ золотыми крыльями! подумала она и какъ-то подозрительно взглянула на Пашу; послѣдняя подняла немного голову и, казалось, къ чему-прислушивалась, или думала о чемъ-то.

— Кушать готово-съ! вдругъ пропищалъ вытянувшійся въ дверяхъ казачокъ.

Анна Михайловна важно поднялась съ дивана. Платонъ Андреичъ подскочилъ къ ней и подставилъ кренделемъ свою руку.

Катя послѣдовала за ними.

Собаченки вертѣли хвостами, прыгали, и обнюхивали господъ своихъ.

Прасковья Сергѣевна, встала послѣдняя и взглянула вслѣдъ уходившимъ. Платонъ Андреичъ обернулся, она быстро опустила глаза и потомъ снова подняла ихъ. Во взглядѣ ея было что-то строгое, настойчивое; казалось, этимъ взглядомъ она разбить, уничтожить кого-то хотѣла; на губахъ мелькнула презрительная улыбка.

Послѣ обѣда Анна Михайловна имѣла обыкновеніе отдыхать часа полтора. Катя должна была написать какія-то нужныя письма. Предложили отдохнуть и Платону Андреичу. Онъ отказался. Прасковья Сергѣевна поневолѣ, изъ боязни возбудить негодованіе тетки, принуждена была остаться съ гостемъ.

Она снова сѣла за пяльцы.

Платонъ Андреичъ, съ трубкой въ рукахъ, помѣстился въ сторонѣ, поотдаль отъ нея.

Онъ долго сидѣлъ молча, закручивалъ усы свои, выпрямлялся, подымалъ плечи, разгибалъ и подгибалъ ноги, и искоса, украдкой взглядывалъ на Пашу.

— Вамъ теперь веселѣе будетъ… гость пріѣхалъ-съ! наконецъ произнесъ онъ.

Паша молчала.

Травилкинъ сильно затянулся изъ трубки.

— Вы, Прасковья Сергѣевна, объ этомъ какъ думаете? нѣсколько спустя спросилъ онъ.

— О чемъ?

— Да, вотъ-съ объ этомъ, о князѣ-съ!

— Я ничего не думаю… я не знаю его, отвѣтила она и еще больше нагнулась къ пяльцамъ.

Въ голосѣ ея было что-то рѣзкое, принужденное; казалось она хотѣла сдѣлать его мягкимъ, да не могла преодолѣть себя.

— Большой баринъ-съ! замѣтилъ Платонъ Андреичъ и углубился въ трубку. — Не то что нашъ брать, не вамъ чета-съ! продолжалъ онъ со вздохомъ; конечно, стараешься себя держать по-благородному, какъ слѣдуетъ, такъ сказать украшаешь себя! — онъ закрутилъ усы. — А подумаешь о смерти, все прахъ и суета выходитъ!… Вы, Прасковья Сергѣевна, какъ сами сирота, стало быть понимать меня можете! совершенно неожиданно заключилъ онъ.

Паша на минуту подняла голову и взглянула на него.

— Что понимать? какъ-то лихорадочно спросила она.

— Прнимать-съ… положеніе мое такое, повторилъ Платонъ Андреичъ: — вы вотъ какъ-то странно и говоритъ со мной изволите, а я вамъ добра желаю.

— Благодарю васъ… я говорю со всѣми одинаково.

— Я, Прасковья Сергѣевна, можно сказать очень уважаю васъ… опять же и положеніе ваше, всякій человѣкъ долженъ тоже о будущемъ помышлять, какъ свою жизнь устроить… я то-есть насчетъ себя говорю, имѣніе у меня, сами изволите знать, порядочное, по послѣдней ревизіи сто двадцать душъ числится, народъ все крѣпкій, работящій… вотъ я и служилъ тоже, капитаномъ въ отставкѣ значусь… а только если разсудить, все это ни къ чему… скука-съ!… я, Прасковья Сергѣевна, если сижу дома одинъ, такъ даже жизни не радъ, зачѣмъ это я одинъ на свѣтѣ торчу… всякое созданіе божеское друга имѣетъ… я, Прасковья Сергѣевна, весной домъ хочу перестроивать! вдругъ добавилъ Травилкинъ и взглянулъ на Пашу.

Она все сидѣла нагнувшись надъ пяльцами, щеки ея такъ и пылали, рука судорожно дергала нитку. Платонъ Андреичъ опустилъ глаза.

— Хотите планъ покажу-съ? спросилъ онъ.

— Благодарю васъ, мнѣ ненужно, я не понимаю ничего.

— Понимать тутъ нечего, посовѣтуете можетъ… у меня, Прасковья Сергѣевна, десять комнатъ будетъ.

— Мнѣ все равно, я не посовѣтую, поспѣшно отвѣтила Паша и вдругъ какъ бы соскучившись, какъ бы потерявъ терпѣніе, подняла голову. На глазахъ ея блестѣли слезы.

— Платонъ Андрисъ! говорила она прерывающимся голосомъ, стараясь не смотрѣть на гостя: — я знаю что вы хотите сказать мнѣ… ваше обхожденіе со мной… мнѣ тетушка говорила… я отвѣчала ей… мнѣ странно, какъ вы до сихъ поръ не поняли меня!… вы, какъ кажется, принимаете во мнѣ какое-то участіе… я не заслужила его… я не нуждаюсь въ немъ, мнѣ очень хорошо теперь, и желаю остаться здѣсь чѣмъ была до сихъ поръ.

Платонъ Андреевичъ нѣсколько сконфузился, по крайней мірѣ уже не крутилъ, а только гладилъ усы свои.

— Какое же участіе-съ, я думалъ, вы дѣвушка бѣдная, сирота-съ, я бы то-есть за счастіе почелъ, такъ сказать желалъ бы обезпечить васъ! отвѣтилъ онъ довольно глухо.

На лицѣ Прасковьи Сергѣевны мелькнуло что-то болѣзненное, какъ будто кто-нибудь укололъ ее; губы презрительно улыбнулись

— Я, Платонъ Андреевичъ, сама знаю кто я; я не желаю ни своимъ сиротствомъ, ни бѣдностью вызывать чье-нибудь сожалѣніе, у меня свой взглядъ на вещи, свои убѣжденія, свои странности… что для другихъ пріятно то для меня невыносимо, приторно, я лучше вынесу брань, насмѣшки, все что хотите, но не непрошенное участіе!.. бѣдность мое тяготитъ только меня одну. Я не вздыхаю, не плачу, не жалуюсь, я молча несу ее, бѣдность не даетъ вамъ права оскорблять меня!… да, оскорблять! повторила она и голосъ ея задрожалъ, а глаза засверкали: — думать, честная женщина, насильно, противъ своего сердца, изъ одной грошовой выгоды можетъ принадлежать, кому бы, то ни было, значитъ оскорблять, презирать ее!.. еслибъ меня выгнали отсюда; и я бы пошла просить милостыню, то и тогда я бы не приняла вашего предложенія, я бы погибла, да погибла бы иначе, по своему, съ голоду и холоду, а не сытая и одѣтая!.. чего вы ждете отъ меня, я давно избѣгаю васъ, давно вамъ ясно показываю, что ничего общаго не можетъ быть между вами, вы не хотите вѣрить, вы преслѣдуете меня, вы взяли въ посредницы мою тетку… Зачѣмъ? — Она на минуту остановилась и перевела духъ, глаза ея такъ и блестѣли. — Я не люблю васъ!… Я не могу любить васъ, а безъ любви ни бракъ, ни деньги, ни мольбы, ни угрозы не заставятъ меня измѣнить самой себѣ. Поняли вы меня? — какимъ-то строгимъ, торжественнымъ голосомъ добавила она и облокотилась на спинку стула. Грудь ея высоко подымалась

Платонъ Андреевичъ приготовился было возразить, даже улыбнулся какъ-то горько, язвительно, даже ротъ разинулъ, но при послѣдней фразѣ поблѣднѣлъ, только губы его задрожали; овъ попробовалъ взглянуть на Прасковью Сергѣевну, но встрѣтившись съ ея взглядомъ, тотчасъ опустилъ глаза.

— Напрасно горячиться изволите… горячиться не изъ чего… ваше дѣло.... извините-съ!.. не знаю кто изъ насъ пожалѣетъ кого, а я вамъ милость оказать хотѣлъ; дрожащимъ, сдержаннымъ голосомъ произнесъ онъ и всталъ со стула. — Вы дѣвушка ничтожная, а гордитесь, гордиться вамъ не чѣмъ… не чѣмъ гордиться вамъ!… порокъ-съ это! злобнымъ, наставительнымъ тономъ добавилъ онъ, остановившись передъ Пашей, и вдругъ круто повернулся на каблукахъ и вышелъ изъ комнаты.

Прасковья Серіѣевна засмѣялась ему вслѣдъ

Въ смѣхѣ ея было что-то нервное, истерическое, она смѣялась невольно, со слезами на глазахъ, не отъ радости и отъ чрезмѣрнаго раздраженія; смѣхомъ этимъ она выразила все, что прихлынуло къ ея сердцу, чего словами передать была не въ силахъ. Платонъ Андреевичъ задрожалъ отъ этого смѣху, мурашки пробѣжали по всему его тѣлу.

— Дѣвчонка, дрянь! прошипѣлъ онъ въ отвѣтъ ей.

Весь вечеръ въ Конопляновкѣ прошелъ довольно угрюмо.

Анна Михайловна раскладывала гранъ-пасьянсъ и разсказывала о вновь пріѣзжемъ гостѣ, даже вывела, что онъ ей сродни приходится, и два раза назвала кузеномъ.

Катя очень внимательно, почти съ восторгомъ слушала ее. Платонъ Андреевичъ былъ не въ своей тарелкѣ, говорить мало, неохотно, нс рисовался больше, нѣсколько разъ собирался уѣхать и остался только за темнотой и дурной дорогой.

Прасковья Сергѣевна молча сидѣла за пяльцами, говорить ей не приходилось, никто не заговаривалъ съ нею. Часовъ въ десять всѣ разбрелись по своимъ комнатамъ, только Анна Михайловна осталась въ гостиной.

Она долго еще сидѣла на диванѣ, облокотившись спиной на подушку и сложивъ на груди руки; лицо ея продолжало улыбаться, что-то радостное, успокоительное свѣтилось въ немъ; глаза смотрѣли живѣе обыкновеннаго; мысли въ головѣ переплетались, путались, смѣнялись одна другою.

Она думала: «вотъ князь пріѣхалъ, что жъ изъ этого»?.. и богъ знаетъ почему ей казалось, что изъ этого можетъ выйдти что-то очень хорошее. Она спрашивала сама себя: «онъ можетъ забылъ насъ… можетъ и знать не хочетъ, сдѣлаетъ одинъ визитъ, онъ такъ богатъ, знатенъ, у насъ ему гадко покажется», и тотчасъ же сама отвѣчала: «нѣтъ, мы обласкаемъ, въ деревнѣ дѣлать нечего, какъ ему не бывать у насъ, Катя большая теперь, она похорошѣла такъ»!

При послѣдней мысли, даже дыханіе останавливалось въ груди Анны Михайловны, сердце трепетало отъ восторга. Она закрыла глаза и вдругъ ей представилась богатая, раззолоченная, ярко-освѣщенная комната, толпа великосвѣтскихъ, блестящихъ гостей, разодѣтыхъ дамъ, и всѣ увиваются около нея, около Анны Михайловны, Катя стоитъ разряженная, князь возлѣ нея.

Анна Михайловна открыла глаза.

— Боже мой! Боже мой! прошептала она, глубоко и продолжительно вздохнула, вытянула руки и поднялась съ дивана.

Катя между тѣмъ спала разметавшись; шелковое одѣяло спустилось съ блѣдно-розовыхъ плечъ ея, волосы разсыпались по подушкѣ, щеки горѣли. Ей снился статный, бѣлокурый молодой человѣкъ, онъ сжималъ ея руки, онъ ей шепталъ что-то, она улыбалась ему. Въ той же компагѣ, на другой кровати, вытянувшись на спинѣ и заложивъ руки подъ голову лежала Прасковья Сергѣевна, только не спала она, глаза ея были открыты. Сначала чьи-то шаги за стѣной не давали ей покоя, что-то напоминали ей, потомъ она раздумалась о самой себѣ, о всемъ томъ, что въ настоящую минуту окружало ее.