РС 1863 (ДО)

Обыкновенныя смертные водворяются въ домѣ.

Когда я впервые познакомился съ домомъ, составляющимъ предметъ настоящаго разсказа, то при этомъ не произошло ничего такого, что, по общепринятому повѣрью, неизбѣжно происходитъ тамъ, гдѣ въ дѣло бываетъ замѣшана чертовщина. Я увидѣлъ этотъ домъ днемъ при солнечномъ освѣщеніи. Не было ни вѣтра, ни дождя, ни молніи, ни грома, — ни одно ужасающее или необычайное обстоятельство посодѣйствовало возвышенію произведеннаго имъ эффекта. Мало того, я пришелъ къ нему прямо со станціи желѣзной дороги, отъ которой онъ отстоялъ не болѣе какъ на милю, такъ что, готовясь войти въ него и оглянувшись на пройденный мною путь, я могъ видѣть товарный поѣздъ, плавно катившій вдоль насыпи среди долины. Я не хочу этимъ сказать, чтобы все было буднично до пошлости, потому что не думаю, чтобы на свѣтѣ что либо могло быть такимъ — развѣ только для пошлыхъ людей — но я осмѣливаюсь утверждать, что домъ этотъ могъ и всякому другому въ любое ясное осеннее утро представиться такимъ же, какимъ онъ представился мнѣ.

Попалъ же я въ него вотъ какими судьбами.

Я ѣхалъ изъ сѣверныхъ графствъ, по направленію къ Лондону, намѣреваясь остановиться на пути и осмотрѣть вышеупомянутый домъ. Здоровье мое требовало, чтобы я пожилъ нѣсколько времени въ деревнѣ; одинъ изъ моихъ пріятелей, знавшій объ этомъ и случайно проѣзжавшій мимо этого дома, подалъ мнѣ мысль, что не худо бы избрать его своею резиденціею. Я сѣлъ въ вагонъ ровно въ полночь, заснулъ, потомъ проснулся, просидѣлъ нѣсколько времени, любуясь изъ окна на яркое сѣверное сіяніе, опять заснулъ и проснулся уже на разсвѣтѣ, какъ водится въ пасмурномъ расположеніи духа и съ такимъ ощущеніемъ, какъ будто я всю ночь не смыкалъ глазъ. Я такъ твердо былъ увѣренъ въ послѣднемъ фактѣ что, стыжусь сказать, въ первыя глупыя минуты своего пробужденія, кажется готовъ былъ цо этому поводу побиться объ закладъ съ своимъ vis-à-vis и при этомъ былъ вовсе не прочь отъ рукопашной схватки. У этого vis-à-vis — таковъ уже обычай всѣхъ подобныхъ ему людей — оказалось въ теченіе ночи что-то ужъ очень много лишнихъ ногъ и всѣ эти ноги оказались не въ мѣру длинными.

Въ довершеніе этихъ непохвальныхъ выходокъ (впрочемъ, чего же иного и было ожидать отъ него?) онъ имѣлъ при себѣ карандашъ и записную книжку, и то и дѣло къ чему-то прислушивался и что-то записывалъ. Мнѣ показалось, что это докучливое записыванье имѣло своимъ предметомъ толчки, получаемые вагономъ и я, такъ и быть, помирился бы съ нимъ въ предположеніи, что господинъ этотъ состоитъ на службѣ по путейской части, если бы онъ, прислушиваясь, не глядѣлъ мнѣ каждый разъ пристально черезъ голову. Господинъ этотъ отличался пучеглазою и какъ будто недоумѣвающею физіономіею и поведеніе его стало наконецъ невыносимымъ.

Утро было холодное и унылое, (солнце еще не вставало), я поглядѣлъ какъ блѣднѣли огни по чугунымъ заводамъ и какъ разступилась завѣса тяжелаго дыма, застилавшая мнѣ разомъ и звѣздное сіяніе и сіяніе дня, и обратился къ моему сосѣду съ вопросомъ:

— Позвольте узнать, милостивый государь, что вы особеннаго находите въ моей наружности?

И точно, онъ, повидимому, срисовывалъ или мой дорожный колпакъ, или мои волосы, при чемъ вглядывался въ оригиналъ съ внимательностью, которая показалась мнѣ черезъ чуръ уже безцеремонной.

Пучеглазый господинъ оторвалъ свои взгляды отъ той точки, на которую они были устремлены и произнесъ съ видомъ гордаго соболѣзнованья о моей ничтожности:

— Въ вашей наружности, сэръ? К.

— К. сэръ? переспросилъ я, начиная горячиться.

— Мнѣ до васъ нѣтъ рѣшительно никакого дѣла, сэръ, возразилъ джентльменъ. Прошу васъ, не мѣшайте мнѣ слушать. И.

Онъ произнесъ эту букву немного помолчавъ и занесъ ее въ записную книжку.

Сначала я перепугался, потому что сосѣдство мономана — плохая шутка тамъ, гдѣ нельзя тотчасъ же позвать кондуктора; но вскорѣ, къ своему успокоенію, я напалъ на мысль, что господинъ этотъ, быть можетъ, охотникъ до бесѣды съ постукивающими духами и приверженецъ секты, къ представителямъ которой (по крайней мѣрѣ къ нѣкоторымъ) я питаю глубокое уваженіе, но вѣровать въ которую я отказываюсь: я уже готовился спросить его объ этомъ, но онъ предупредилъ мой вопросъ:

— Вы меня извините, проговорилъ онъ презрительно, но я такъ далеко опередилъ обыкновенныхъ смертныхъ, что мнѣ, право, до нихъ дѣла нѣтъ. Всю эту ночь я провелъ, — какъ и вообше провожу теперь всю свою жизнь, — въ общеніи съ духами.

— А! воскликнулъ я, съ нѣкоторымъ оттѣнкомъ неудовольствія.

— Бесѣда нынѣшней ночи, продолжалъ джентльменъ, перелистывая свою записную книжку, — началась слѣдующимъ изрѣченіемъ: «дурные совѣты развращаютъ хорошіе нравы».

— Весьма справедливое изрѣченіе, намѣтилъ я: — но ужъ будто оно такъ ново?

— Ново, когда слышишь его отъ духовъ, возразилъ джентльменъ.

Мнѣ оставалось только повторить свое недовольное: «А!» и освѣдомиться, не удостоюсь ли я чести услышать заключительное изрѣченіе бесѣды.

— Не сули журавля въ небѣ, съ великою торжественностью прочиталъ джентльменъ свою послѣднюю замѣтку: — дай синицу въ руки.

Потомъ джентльменъ сообщилъ мнѣ, что духъ Сократа сказалъ ему въ эту ночь слѣдующее: — «Другъ мой, надѣюсь, что вы хорошо себя чувствуете. Какъ поживаете? Вблизи васъ находятся семь тысячъ четыреста семьдесятъ девять духовъ, но вы не можете ихъ видѣть. Между прочими тутъ находится Пиѳагоръ: онъ не имѣетъ возможности заявить свое присутствіе, но надѣется, что вы довольны своей поѣздкой.» Затѣмъ Галилей заявилъ себя слѣдующей замѣткой научнаго свойства: «Очень радъ васъ видѣть, amico. Come sta? — Вода, при достаточной степени холода, неизбѣжно замерзаетъ. Аддіо!» Та же ночь была свидѣтельницей слѣдующаго необычайнаго явленія: Епископъ Ботлеръ упорно называлъ себя Боблеромъ и за эту провинность противъ орѳографіи и свѣтскихъ приличій ему было объявлено, что онъ нынче не въ ударѣ, и потому можетъ убираться. Джонъ Мильтонъ (заподозрѣнный въ желаніи подшутить шутку) отрекся отъ чести быть творцомъ «Потеряннаго Рая» и объявилъ, что авторами этой поэмы были двѣ темныя личности, по имени Гроджерсъ и Скаджингтонъ. Наконецъ, принцъ Артуръ, племянникъ короля Іоанна англійскаго, объявилъ, что онъ совсѣмъ недурно проводитъ время на седьмомъ небѣ, изучая искусство рисовать по бархату подъ руководствомъ мистриссъ Триммеръ и Маріи королевы шотландской.

Если строки эти попадутся на глаза джентльмену, угостившему меня этими сообщеніями, тогда проститъ онъ мнѣ сознаніе, что видъ восходящаго солнца и созерцаніе стройнаго порядка, управляющаго необъятной вселенной, заставили меня желать наискорѣйшаго окончанія этого разговора. Нетерпѣніе мое было такъ велико, что я отъ души обрадовался возможности сойти на слѣдующей станціи и промѣнять всѣ эти облака и туманы на вольный воздухъ, гулявшій въ поднебесьи.

Утро между тѣмъ разгулялось чудесное, я шелъ по пути, устланному листвою, уже успѣвшею поосыпаться съ золотыхъ, темно-бурыхъ и красноватыхъ деревьевъ; въ виду этихъ чудесъ творенія, въ виду прочныхъ, неизмѣнныхъ, гармоническихъ законовъ, управляющихъ ими, какимъ жалкимъ, пошлымъ ухищреніемъ показалось мнѣ общеніе моего сосѣда съ духами! Въ такомъ языческомъ настроеніи духа я приблизился къ дому и остановился, чтобы осмотрѣть его повнимательнѣе.

Домъ стоялъ одиноко среди сада, являвшаго признаки унылаго запустѣнія; и тотъ и другой занимали приблизительно пространство въ два квадратныхъ акра. Строеніе можно было отнести къ эпохѣ царствованія Георга втораго: сухость, холодность, безвкусіе и чопорность стиля могли удовлетворить самаго рьяно-вѣрноподданнаго поклонника всего квартета Георговъ. Въ домѣ никто не жилъ, но годъ или два тому назадъ въ немъ были произведены дешевыя починки съ цѣлью сдѣлать его обитаемымъ; я говорю дешевыя, потому что вся работа была исполнена на живую руку и штукатурка уже начинала осыпаться, хотя краски еще сохраняли свою свѣжесть. Кривобокая доска, нависшая надъ садовымъ заборомъ, извѣщала, что домъ «отдается въ наймы по сходной цѣнѣ, съ мебелью.» Деревья стояли подлѣ него слишкомъ близко и слишкомъ густо; въ особенности вовсе не у мѣста были посажены шесть высокихъ тополей, уныло красовавшихся передъ фасадными окнами.

Легко было замѣтить, что всякій старался по возможности обходить этотъ домъ, что онъ пользовался зловѣщей славой въ селеніи, на близость котораго указывала мнѣ колокольня, находившаяся отъ меня въ разстояніи какой нибудь полумили, что наконецъ немного найдется охотниковъ нанять это жилище. Все это вело къ неизбѣжному заключенію, что про него идетъ молва, будто въ немъ пошаливаетъ вражья сила.

Раздумывая о томъ, что бы могло значить запустѣніе этого дома, я направилъ шаги свои къ деревушкѣ. На дорогѣ маленькой гостинницы я засталъ самого трактирщика и, заказавъ себѣ завтракъ, навелъ разговоръ на домъ.

— Въ немъ, кажется, нечисто? спросилъ я.

Трактирщикъ взглянулъ на меня, покачалъ головою и отвѣчалъ:

— Я ничего такого не говорилъ.

— Такъ стало быть въ немъ все таки не совсѣмъ ладно?

— Ужъ коли сказать правду, воскликнулъ трактирщикъ въ припадкѣ откровенности, имѣвшей характеръ какой-то отчаянности: — я бы въ немъ ни за что не остался ночевать.

— Почему же такъ?

— А потому, что если кому любо, чтобы всѣ колокольчики въ домѣ звенѣли сами собою и всѣ двери хлопали тоже сами собою и повсюду слышались чьи-то шаги, — а чьи, про то Господь вѣдаетъ, — ну, тотъ пускай себѣ ночуетъ тамъ на здоровье.

— Ну, а видали въ немъ что нибудь?

Трактирщикъ снова поглядѣлъ на меня и за тѣмъ, съ своимъ прежнимъ отчаяннымъ видомъ крикнулъ, оборотившись къ конюшнѣ: «Айки!»

На этотъ зовъ явился плечистый молодой парень съ круглымъ краснымъ лицомъ, плотно остриженными волосами песочнаго цвѣта, широкимъ улыбающимся ртомъ и вздернутымъ носомъ; одѣтъ онъ былъ въ куртку съ красными полосками и перламутровыми пуговицами, которая, казалось, росла на немъ, такъ что если бы ее не подрѣзывали, то она грозила бы накрыть ему голову и нависнуть поверхъ сапогъ.

— Джентльменъ этотъ желаетъ знать, началъ трактирщикъ, не показываются ли какія привидѣнія въ домѣ, что подъ тополями?

— Видывали тамъ женщину подъ покрываломъ, и съ нею сову, отвѣчалъ Айки съ самымъ бравымъ видомъ.

— Женщину подъ покрываломъ и съ нею сову. Каково! — И ты самъ видѣлъ?

— Я видѣлъ сову.

— Но не женщину?

— Эту-то я не такъ ясно видѣлъ, — только онѣ съ совою всегда другъ подлѣ дружки разгуливаютъ.

— Ну, и другому кому случалось видѣть женщину такъ же ясно какъ и сову?

— Эка, сударь, да мало ли кто ихъ видѣлъ!

— А ты не знаешь, кто эта женщина подъ покрываломъ неразлучная съ совою — или кѣмъ она была при жизни?

— Да слыхалъ я, продолжалъ Айки, комкая въ одной рукѣ свою шапку, а другою почесывая въ головѣ: — народъ болтаетъ, что она померла не своей смертью, а сова тѣмъ временемъ кричала.

Таковъ былъ крайне бѣдный запасъ фактовъ, которые мнѣ удалось открыть; впрочемъ до свѣдѣнія моего дошло что одинъ молодой человѣкъ, — такой бравый парень, краше какого мнѣ вѣкъ не видать, — увидавъ женщину подъ покрываломъ, обмеръ, да такъ съ той поры испорченнымъ и остался. Узналъ я также, что женщина эта разъ пять или шесть показывалась одной довольно загадочной личности, которую мнѣ обозначали подъ именемъ "чуднаго малаго, " одноглазаго бродяги, прозывавшагося Джоби, а впрочемъ отвѣчавшаго на кличку: Лѣсовикъ; въ послѣднемъ случаѣ онъ обыкновенно приговаривалъ: «Лѣсовикъ такъ лѣсовикъ, знайте себѣ свои дѣла, а въ чужія носъ не суйте.» Но что пользы было мнѣ отъ этихъ свидѣтелей? Первый изъ нихъ находился въ Калифорніи, второй же, какъ завѣрялъ меня Айки, и въ этомъ ему поддакивалъ трактирщикъ, который находился вездѣ гдѣ угодно.

Хотя я и взираю съ благоговѣйнымъ и смиреннымъ ужасомъ на тайны, недоступныя намъ въ настоящемъ, еще неизмѣненномъ составѣ нашего существа, и хотя я вовсе не питаю дерзкаго притязанія что либо смыслить въ нихъ, тѣмъ не менѣе я не вижу возможности согласить такія явленія, какъ хлопанье дверей, звонъ колокольчиковъ, скрыпъ половъ и тому подобные вздоры съ тѣмъ величавымъ и строго гармоническимъ порядкомъ мірозданія, законы котораго доступны моему разумѣнію; такъ, не задолго передъ тѣмъ, непостижимою аномаліею казалось мнѣ въ виду восходящаго солнца ясновидѣнье моего сосѣда въ вагонѣ. Къ тому же мнѣ уже два раза приходилось жить въ проклятыхъ домахъ, оба раза за границей. Въ одномъ изъ нихъ, итальянскомъ палаццо, пользовавшемся самою худою славою и не задолго передъ тѣмъ по этой самой причинѣ дважды утратившемъ своихъ жильцовъ, я провелъ какъ нельзя пріятнѣе и спокойнѣе цѣлыхъ восемь мѣсяцевъ; а между тѣмъ этотъ домъ обладалъ десятками двумя таинственныхъ спаленъ, въ которыхъ никто не спалъ; кромѣ того въ нихъ была, рядомъ съ моей спальней, просторная комната, въ которой я читывалъ безчисленное множество разъ во всѣ часы дня и ночи — и эта то комната слыла за любимѣйшую резиденцію домовыхъ. Я скромно намекнулъ трактирщику на всѣ эти соображенія. Что же касалось до дурныхъ слуховъ, ходившихъ о домѣ, предметѣ настоящаго нашего разговора, я пустился съ нимъ въ такого рода разсужденія: — Что жъ! мало ли про что на свѣтѣ ходятъ незаслуженно худые слухи? Да и мудрено ли пустить по свѣту худую молву? Представьте напримѣръ себѣ, что мы съ вами станемъ неутомимо разглашать по деревнѣ шопотомъ, что какой нибудь пьяный мѣдникъ неблагообразной наружности продалъ свою душу чорту; — вѣдь кончится дѣло тѣмъ, что всѣ начнутъ подозрѣвать его въ совершеніи подобнаго рода торговой сдѣлки. — Но всѣ эти благоразумныя рѣчи не возымѣли никакого дѣйствія на трактирщика, и я долженъ сознаться, что ни разу въ жизни не потерпѣлъ еще болѣе полнаго пораженія. Чтобы покончить съ этою частью моего разсказа, скажу вамъ, что проклятый домъ задѣлъ меня за живое и я уже на половину рѣшился нанять его. И такъ послѣ завтрака я досталъ отъ него ключи и направился къ нему въ сопровожденіи Айки и трактирщика.

Внутренность зданія, какъ я и ожидалъ, оказалась страшно унылою. Медленно измѣнявшіяся тѣни, падавшія на него съ густыхъ деревьевъ, навѣвали невыносимую тоску; мѣсто для дома было неудачно выбрано, да и самъ онъ былъ дурно построенъ, дурно планированъ, дурно отдѣланъ; въ немъ было сыро и не было недостатка въ плѣсени; всюду пахло крысами; словомъ, домъ представлялъ всѣ мрачные признаки того распаденія, которому подпадаетъ дѣло рукъ человѣческихъ каждый разъ, какъ оно перестаетъ служить на пользу самому человѣку. Кухни и службы были слишкомъ велики и отстояли другъ отъ друга слишкомъ далеко. На верху и внизу безполезныя проходныя пространства раздѣляли комнаты, оазисами лежавшія между ними; у подошвы черной лѣстницы пріютился, подобно предательской западнѣ, ветхій чуланъ, заросшій зеленою плѣсенью, а надъ нимъ красовался двойной рядъ колокольчиковъ. Надъ однимъ изъ этихъ колокольчиковъ было надписано бѣлыми, полустертыми буквами по черному фону; «Барчукъ Б.» Какъ мнѣ сказали, этотъ колокольчикъ звонилъ всѣхъ усерднѣе.

— Что это былъ за барчукъ Б? спросилъ я; — не знаете ли вы, что онъ дѣлалъ въ то время, когда кричала сова?

— Звонилъ въ колокольчикъ, отвѣчалъ Айки.

Быстрота, съ которою этотъ молодой человѣкъ набросилъ на колокольчикъ свою мѣховую шапку и позвонилъ въ него, нѣсколько поразила меня; звукъ этого колокольчика былъ громкій, непріятный и производилъ тяжелое впечатлѣніе. Остальные колокольчики обозначались названіями тѣхъ комнатъ, въ которыя была проведены отъ нихъ проволоки; напр. картинная комната, двойная комната, комната со стѣнными часами и т. д. Прослѣдивъ колокольчикъ барчука Б. до самаго его источника, я нашелъ, что юноша этотъ имѣлъ въ своемъ распоряженіи очень и очень незавидное помѣщеніе въ видѣ трехугольной конурки, подъ самымъ чердакомъ; въ углу этой каморки помѣщался каминъ, у котораго барчукъ Б. могъ грѣться только въ томъ случаѣ, если онъ былъ необычайно малаго роста; отъ камина же шелъ вплоть до потолка наличникъ въ формѣ пирамидальной лѣстницы, по которой могъ карабкаться развѣ Томъ Пусъ. На одномъ концѣ комнаты обои упали цѣликомъ вмѣстѣ съ обломками приставшей къ нимъ штукатурки и почти загромоздили входъ. По видимому, барчукъ Б. въ одухотворенномъ своемъ состояніи считалъ своимъ непремѣннымъ долгомъ сдирать обои. Ни трактирщикъ, ни Айки не могли объяснить мнѣ, съ какой стати онъ разыгрывалъ изъ себя такого шута.

Оказалось еще, что домъ обладаетъ огромнымъ чердакомъ, и за тѣмъ никакихъ дальнѣйшихъ открытій я не сдѣлалъ. Онъ былъ изрядно, но скупо меблированъ; часть мебели — приблизительно третья доля — была ровесница дому; остальная принадлежала различнымъ періодамъ текущаго столѣтія. Мнѣ указали на одного хлѣбнаго торговца, проживавшаго на рынкѣ въ главномъ городѣ графства, какъ на лице, съ которымъ мнѣ предстояло заключить условіе по найму дома. Я отправился къ нему немедленно и снялъ домъ на шесть мѣсяцевъ.

Въ половинѣ октября переѣхалъ я на новую квартеру вмѣстѣ съ моей незамужней сестрою (она такъ красива, умна и очаровательна, что я не рѣшаюсь дать ей болѣе тридцати восьми лѣтъ). Съ нами были глухой конюхъ, моя охотничья собака Турокъ, двѣ служанки и въ придачу къ нимъ молодая дѣвушка по прозванію: «чудная дѣвка». Я не безъ причины упоминаю объ этой послѣдней прислужницѣ отдѣльно — она была взята изъ пріюта св. Лавренціи для сиротъ женскаго пола; оказалось, что мы сдѣлали въ выборѣ ея роковую ошибку и навязали себѣ на шею порядочную обузу.

Осень въ тотъ годъ наступила рано, листья быстро осыпались, въ день нашего переѣзда погода была ненастная и холодная, и угрюмый домъ смотрѣлъ еще угрюмѣе. Кухарка, (женщина добродушная, но съ весьма слабыми мыслительными способностями) осмотрѣвъ кухню, залилась слезами и стала просить, чтобы въ случаѣ, если съ ней что приключится отъ сырости, серебрянные часы ея были доставлены ея сестрѣ, (проживающей въ Топпингтонъ-Гарденсъ квартира № 2). Стрикеръ, горничная, прикидывалась веселой, но тѣмъ сильнѣе страдала въ тайнѣ. Одна "чудная дѣвка, " отъ роду не бывавшая еще въ деревнѣ, была въ духѣ и дѣлала всѣ нужныя приготовленія, чтобы посѣять жолудь въ томъ мѣстѣ сада, куда выходило окно черной кухни, — ога, видите ли, собиралась растить дубъ.

Еще за свѣтло мы успѣли переиспытать всѣ естественные бѣдствія, сопряженныя съ нашимъ водвореніемъ, — я говорю естественныя, противупоставляя имъ сверхъествественныя. Дурныя вѣсти поднимались клубами (подобно дыму) съ нижняго этажа и спускались съ верхнихъ комнатъ. Оказался недостатокъ въ скалкѣ, недостатокъ въ саламандрѣ (послѣднее, впрочемъ, не огорчило меня, такъ какъ я не зналъ, что это за штука), словомъ въ домѣ ничего не было, а что и было, то было переломано — видимо послѣдніе жильцы жили, какъ свиньи. Среди всѣхъ этихъ напастей одна «чудная дѣвка» являла примѣръ веселости. Но, часа четыре послѣ того какъ стемнѣло, мы попали въ колею сверхъестественности: «чудной дѣвкѣ» привидѣлись «глаза» и она по этому случаю разразилась истерикой. Мы съ сестрою условились никому не говорить ни слова о томъ, что въ домѣ пошаливаютъ домовые. Мнѣ сдавалось и по сю пору сдается, что я ни на минуту не оставлялъ Айки, помогавшаго таскать поклажу съ возовъ, наединѣ съ женщинами. Тѣмъ не менѣе, какъ я уже сказалъ, чудной дѣвкѣ привидѣлись «глаза» (никакого другаго объясненія отъ нея не было возможности добиться). Это случилось въ девятомъ часу; къ десяти же часамъ на нее было вылито такое количество уксусу, какого достаточно было бы для мариновки изрядной величины семги.

Предоставляю догадливому читателю судить о томъ, каковы были мои чувства, когда, среди этихъ критическихъ обстоятельствъ, часу въ одинадцатомъ, колокольчикъ барчука Б. началъ звонить самымъ неистовымъ образомъ, а Турокъ завылъ за весь домъ.

Надѣюсь, что мнѣ никогда болѣе не придется испытать того нехристіанскаго состоянія духа, въ которомъ я пребывалъ нѣсколько недѣль, проклиная память барчука Б. Не знаю, что приводило въ сотрясеніе его колокольчикъ: были ли то крысы, мыши, летучія мыши или вѣтеръ; было ли то какое случайное сотрясеніе, участвовала ли тутъ то та, то другая причина поперемѣнно или сочетаніе нѣсколькихъ причинъ; знаю только фактъ, что онъ звенѣлъ изъ трехъ ночей по двѣ, пока я не напалъ на счастливую мысль свернуть барчуку Б. шею, другими словами, снять его колокольчикъ; этимъ способомъ я заставилъ замолчать вышеупомянутаго юношу, сколько мнѣ извѣстно, и какъ я твердо вѣрю — на вѣки.

Но къ этому времени «чудная дѣвка» оказала такіе успѣхи въ каталепсіи, что успѣла сдѣлаться замѣчательнымъ явленіемъ въ ряду страдальцевъ, одержимыхъ этой весьма непріятною болѣзнью. По самому незначительному поводу она коченѣла — ни дать ни взять какъ новый Гай-Фауксъ, одаренный отсутствіемъ здраваго разсудка. Пробовалъ я образумить прислугу помощью самыхъ ясныхъ доводовъ: я представлялъ имъ, что стоило мнѣ выкрасить комнату барчука Б. — и проказы съ обоями прекратились сами собою; стоило мнѣ снять колокольчикъ — и звонъ унялся; потомъ я выставлялъ имъ на видъ, что если бы этотъ проклятый барчукъ дѣйствительно жилъ и умеръ въ свое время, и могъ заявлять о себѣ такого рода поведеніемъ, неизбѣжнымъ слѣдствіемъ котораго, если бы онъ еще сохранялъ бренный составъ своего тѣла, было бы короткое ознакомленье его съ самыми колючими составными частями березоваго вѣника — можно ли было допустить въ такомъ случаѣ, чтобы я, слабый смертный, могъ такими ничтожными средствами противодѣйствовать могуществу духовъ усопшихъ, или вообще какихъ бы то ни было духовъ? — Въ своихъ увѣщаніяхъ я доходилъ до убѣдительнаго, увлекательнаго краснорѣчія, къ которому примѣшивалась малая толика самодовольства, но всѣ труды мои обращались въ ничто, благодаря «чудной дѣвкѣ», которая вдругъ падала въ судорогахъ, начинавшихся съ ногъ и восходившихъ все выше и выше, пока онѣ не превращали ее въ подобіе окаменѣлости.

Стрикеръ, горничная, въ свою очередь обладала особенностью самаго неутѣшительнаго свойства. Не умѣю, право, рѣшить — была ли то вина необычайно лимфатическаго темперамента или другой какой немощи, только молодая эта особа превратилась въ настоящій аппаратъ для дистиллировки самыхъ крупныхъ и прозрачныхъ слезъ, когда либо видѣнныхъ мною. Впрочемъ, не одними этими качествами отличались ея слезы, а также и необыкновенною силою цѣпкости: онѣ не падали, а оставались нависшими у нея на лицѣ и на носу. Видя ее въ такомъ положеніи, грустно покачивавшею головою и хранившею глубокое молчаніе, я больше терялся, чѣмъ если бы какой удалецъ вступилъ со мною въ словопреніе по поводу моего денежнаго кошелька. Кухарка тоже покрывала меня смущеніемъ, якобы ризою, ловко вставляя въ концѣ бесѣды жалобу, что ей мочи нѣтъ, и кротко повторяя свои предсмертныя распоряженія касательно серебряныхъ часовъ.

О нашемъ ночномъ существованіи и говорить нечего; въ среду нашу проникла зараза недовѣрія и страха, — а нѣтъ во всей поднебесной болѣе опасной заразы. Послушать разсказовъ — такъ мы были въ сосѣдствѣ не одной женщины подъ покрываломъ, а цѣлаго монастыря такихъ женщинъ. Что же касается различныхъ шумовъ, то зараза эта успѣла проникнуть въ нижній этажъ и самъ я, сидя въ мрачной гостинной, прислушивался до тѣхъ поръ, пока мнѣ не начинали мерещиться самые разнообразные и странные звуки; отъ нихъ кровь застывала въ жилахъ, и, чтобы согрѣть ее, я кидался какъ угорѣлый узнать въ чемъ дѣло. Начните прислушиваться лежа въ постели въ предутренніе часы, или же сидя у своего уютнаго очага при наступленіи ночи, и, ручаюсь, любой домъ наполнится по вашему желанію разными звуками, такъ что на каждый нервъ въ вашей нервной системѣ придется по звуку.

Повторяю, зараза страха и напряженнаго ожиданія проникла къ намъ, а нѣтъ болѣе страшной заразы во всей поднебесной. Женщины, (носы которыхъ украсились, вслѣдствіе нюханія спиртовъ, хроническими ссадинами) походили въ нѣкоторомъ родѣ на огнестрѣльныя оружія, постоянно заряженныя и готовыя для выстрѣла: стоило, когда угодно, чуть чуѣь нажать курокъ, чтобы воспослѣдовалъ залпъ; другими словами — обморокъ. Двѣ старшія служанки постоянно командировали «чудную дѣвку» въ такія экспедиціи, которыя, почему либо, считались сопряженными съ особенными опасностями, и чудная дѣвка ни разу не преминула подтвердить основательность этихъ предубѣжденій, возвращаясь каждый разъ въ нервномъ припадкѣ. Если по наступленіи ночи мы слышали надъ головами своими шаги кухарки или горничной, то мы уже знали, что вскорѣ вслѣдъ за ними раздастся стукъ о потолокъ, что неминуемо и случалось; можно было подумать, что какой нибудь господинъ съ воинственными наклонностями подрядился расхаживать по дому и награждать каждаго встрѣчнаго домочадца извѣстнаго рода ударомъ, пріемъ котораго, если не ошибаюсь, обозначается на фехтовальномъ языкѣ особымъ терминомъ.

Пособить бѣдѣ не было никакой возможности.

Наконецъ мы смѣнили слугъ, но отъ этого намъ стало не легче. Новая прислуга разбѣжалась, явилась третья смѣна, но и съ той случилось тоже самое. Наконецъ наше хозяйство, которое шло бывало такъ хорошо, впало въ такое плачевное разстройство, что я однажды вечеромъ съ грустью сказалъ сестрѣ:

— Патти, я отчаяваюсь найти слугъ, которые бы ужились у насъ въ этомъ домѣ, я думаю, что намъ надо будетъ въѣхать.

Сестра моя, которая у меня, молодецъ во всѣхъ отношеніяхъ, отвѣчала:

— Нѣтъ, Джонъ, не съѣзжай. Съумѣй поставить за своемъ, для этого существуетъ еще одинъ способъ.

— Какой же это способъ? спросятъ я.

— Джонъ, продолжала моя сестра, если уже мы съ тобой положили себѣ разъ навсегда, что ни за что на свѣтѣ не выѣдемъ изъ этого дома, то мы должны обходиться сами собою и все хозяйство взять на свое попеченіе.

— Но слуги… возразилъ я.

— Мы не будемъ держать слугъ, отвѣчала она съ неустрашимостью.

Подобно многимъ другимъ представителямъ моего сословія, я ни разу не подумалъ о возможности обойтись безъ этихъ стѣснительныхъ сожителей. Мысль, поданная мнѣ, была такъ нова, что я могъ только выразить на лицѣ своемъ крайнее недоумѣніе.

— Вѣдь мы очень хорошо знаемъ, продолжала сестра, что поступая къ намъ, они настроены ко всевозможнымъ ужасамъ, и готовы заразить ими другъ друга. И точно, они пугаются и передаютъ свой испугъ другимъ…

— За исключеніемъ Ботльса, замѣтилъ я въ раздумьи (такъ звали глухаго конюха. Я держалъ, его у себя въ услуженія у по сю пору держу за его феноменальную угрюмость, равную которой вы не найдете въ цѣлой Англіи.)

— Твоя правда, Джонъ, подтвердила моя сестра: — за исключеніемъ Ботльса. И что же этимъ доказывается? Ботльсъ ни съ кѣмъ не говоритъ и слышитъ только то, что ему кричатъ надъ самимъ ухомъ; за то бывали ли примѣры, чтобы Ботльсъ поддался чужому испугу или самъ поднималъ тревогу? Ни разу.

Это была сущая правда. Индивидуумъ, о которомъ шелъ разговоръ, каждый вечеръ въ десять часовъ удалялся въ каретный сарай, гдѣ помѣщалось его логовище, и при этомъ ничего не бралъ съ собою кромѣ вилъ и ведра воды. Ни на одну изъ тревогъ, то и дѣло поднимавшихся у насъ, Ботльсъ не обращалъ ни малѣйшаго вниманія. Сидитъ бывало за ужиномъ, рядомъ Стрикеръ лежитъ въ обморокѣ и «чудная дѣвка» являетъ изъ себя подобіе каменной статуи, а онъ какъ ни въ чемъ не бывало — набираетъ полонъ рогъ картофелю или же, обращая въ свою пользу общее бѣдствіе, лакомится пирогомъ съ говяжьей начинкой.

— И такъ, продолжала сестра, Ботльса я исключаю. Но, Джонъ, такъ какъ домъ слишкомъ великъ и, отчасти, стоитъ слишкомъ уединенно, чтобы мы могли съ нимъ управиться втроемъ, — то я вотъ что предлагаю: поищемъ между нашими добрыми знакомыми, выберемъ нѣсколько человѣкъ надежныхъ и сговорчивыхъ и пригласимъ ихъ съѣхаться къ намъ мѣсяца на три и составить общество взаимнаго услуженія. Намъ всѣмъ вмѣстѣ будетъ весело, а тамъ увидимъ, что изъ этого выйдетъ.

Предложеніе сестры привело меня въ такое восхищеніе, что я тутъ же расцѣловалъ ее и принялся дѣятельно хлопотать объ осуществленіи ея плана.

Въ то время шла третья недѣля ноября, но мы приняли такія энергичныя мѣры и встрѣтили въ друзьяхъ, за которыхъ мы положились, такое усердное содѣйствіе, что до истеченія того же мѣсяца оставалась еще цѣлая недѣля, какъ уже все наше общество съѣхалось въ самомъ веселомъ настроеніи духа и расположилось въ проклятомъ домѣ.

Тутъ я долженъ упомянуть о двухъ маленькихъ распоряженіяхъ, сдѣланныхъ мною, пока мы съ сестрою оставались еще одни. Пришло мнѣ на мысль, что Турокъ, очень можетъ статься, отчасти и потому воетъ по ночамъ, что не хочетъ оставаться въ домѣ въ заперти; и такъ я перевелъ его въ конуру, находившуюся на дворѣ, спустилъ съ цѣпи и предупредилъ по деревнѣ, что всякій, кто подойдетъ къ нему слишкомъ близко, навѣрняка вернется съ прокушеннымъ горломъ. Потомъ и какъ будто невзначай спросилъ Айки, знаетъ ли онъ толкъ въ ружьяхъ? На увѣреніе его, что онъ «хорошее ружье сумѣетъ отличить отъ дурного», я пригласилъ его войти въ домъ и осмотрѣть мое. Это, сударь, скажу вамъ, настоящее ружьецо, замѣтилъ Айки, осмотрѣвъ двустволку, купленную мною нѣсколько лѣтъ тому назадъ въ Нью-Іоркѣ. Это не дастъ промаху.

— Айки, заговорилъ я: — открою тебѣ по секрету: мнѣ въ этомъ домѣ являлось привидѣніе.

— Неужто, сэръ? спросилъ онъ шопотомъ, жадно раскрывая глаза: — ужъ не женщина ли въ покрывалѣ?

— Не пугайся только, продолжалъ я: — привидѣніе было какъ будто твой двойникъ.

— Съ нами сила крестная!

— Айки, сказалъ я, крѣпко, даже дружески пожимая ему руку: — если только всѣ эти росказни про домовыхъ не бабьи выдумки, то величайшая услуга, которую я только могу оказать тебѣ, будетъ всадить добрый зарядецъ въ твоего двойника; и я это сдѣлаю, — ручаюсь тебѣ, — изъ этого самаго ружья, какъ только онъ опять попадется мнѣ на глаза.

Молодой человѣкъ поблагодарилъ меня и распростился нѣсколько поспѣшно, отказавшись даже выпить стаканъ ликера. У меня были свои причины, по которымъ я открылъ ему свою тайну: у меня никакъ не хотѣло изгладиться изъ памяти то обстоятельство, что онъ набросилъ шапку на колокольчикъ; надо же было случиться впослѣдствіи, что однажды ночью, когда этому колокольчику припала охота звонить, я замѣтилъ неподалеку отъ него предметъ, очень похожій на мѣховую шапку; замѣтилъ я также, что самый разгулъ шабаша совпадаетъ съ вечерами, которые онъ приходилъ посидѣть съ прислугою, чтобы придать ей бодрости.

Впрочемъ, я не хочу быть несправедливымъ въ отношеніи Айки. — Онъ искренно боялся этого дома и вѣрилъ, что въ немъ шалитъ нечистая сила; а между тѣмъ онъ выжидалъ только случая, чтооы сплутовать въ пользу укоренившагося повѣрія. Тоже самое было и съ «чудною дѣвкой»: она въ неподдѣльномъ ужасѣ ходила по дому, а между тѣмъ безобразно и сознательно лгала, не разъ поднимала преднамѣренно фальшивую тревогу и сама гремѣла, чтобы напутать насъ. Я наблюдалъ за обоими и положительно зналъ, что это было такъ. Не мѣсто здѣсь изслѣдовать причины этого страннаго, психическаго явленія; я удовольствуюсь тѣмъ, что сошлюсь на медиковъ, юристовъ и другихъ; каждому смышленому человѣку, занятія котораго изощряли способность наблюдательности, это явленіе, должно быть хорошо знакомо. Подобное состояніе духа такой же несомнѣнный и обыденный фактъ, какъ и любое другое настроеніе, подмѣченное наблюдателями; его-то, во всѣхъ вопросахъ подобнаго рода, и слѣдовало бы прежде всего принимать въ соображеніе.

Но возвратимся къ нашему обществу. Первымъ нашимъ дѣломъ послѣ того какъ мы всѣ оказались на лицѣ, было — распредѣлить между собою спальни по жеребью. Исполнивъ это и осмотрѣвъ всей компаніей не только каждую спальню, но и весь домъ, мы приступили къ распредѣленію между собою различныхъ хозяйственныхъ обязанностей, поступая точь въ точь, какъ если бы мы вели кочевой образъ жизни, или были на охотѣ, или потерпѣли кораблекрушеніе. Потомъ я сообщилъ разные слухи, ходившіе о женщинѣ подъ покрываломъ, о совѣ, о барчукѣ Б., а такъ же и другіе, еще болѣе туманные, какъ то о какомъ-то смѣшномъ призракѣ старухи, бродившемъ взадъ и впередъ по лѣстницамъ и таскавшемъ съ собою призрачный же круглый столъ, а такъ же о какомъ-то безплотномъ шутѣ, котораго никому еще не удавалось поймать. Многія изъ этихъ вѣрованій, — я твердо убѣжденъ въ этомъ, — наши слуги сообщали другъ другу подобно тому какъ сообщается зараза, — безъ посредства слова. Потомъ мы торжественно засвидѣтельствовали другъ передъ другомъ, что собрались сюда не за тѣмъ, чтобы морочить, или быть обмороченными, что въ нашихъ глазахъ было почти одно и тоже. Сознавая лежащую на насъ отвѣтственность, мы обязывались оставаться вѣрными самимъ себѣ и строго изслѣдовать истину. Мы сговорились, чтобы каждый, кому послышится ночью какой нибудь необыкновенный шумъ, причину котораго онъ пожелаетъ узнать, постучался ко мнѣ въ дверь; наконецъ было рѣшено, чтобы въ крещенье, въ послѣдній день святокъ, каждый изъ насъ довелъ до всеобщаго свѣдѣнья, для общаго назиданья, результатъ своихъ личныхъ опытовъ за послѣднее время, считая со дня нашего общаго водворенія въ проклятомъ домѣ; до тѣхъ поръ положено было молчать, если только не представится какого нибудь особеннаго уважительнаго повода нарушить этотъ уговоръ.

Вотъ вамъ перечень и характеристика членовъ нашего общества:

Во первыхъ — мы съ сестрою; при киданьи жеребій, сестрѣ досталась ея комната, мнѣ же комната барчука Б. За ними слѣдовалъ нашъ двоюродный братъ, Джонъ Гершель, названный такъ въ честь великаго астронома: я убѣжденъ, что лучшаго человѣка еще не видывали у телескопа. Съ нимъ была его жена, — очаровательное созданіе, — на которой онъ женился весною того же года. Я былъ того мнѣнія (принимая въ соображеніе нѣкоторыя обстоятельства), что не совсѣмъ благоразумно было брать ее съ собою; потому что нельзя ручаться за послѣдствія фальшивой тревоги въ такое время; но полагаю, что онъ лучше меня зналъ что дѣлать и я долженъ сознаться, что, будь она моей женою, я ни за что бы не могъ оторваться отъ этого яснаго личика, дышавшаго любовью. Имъ досталась комната съ часами. Альфредъ Стерлингъ, милѣйшій, двадцати восьмилѣтній юноша, къ которому у меня почему-то особенно лежитъ сердце, занялъ "двойную комнату, " которая прежде была моею; комната эта получила свое названіе оттого, что въ ней вмѣщалась уборная, съ двумя огромными окнами, рамы которыхъ, сколько я ни подпиралъ ихъ клиньями, не переставали дребезжать во всякую погоду, какъ при вѣтрѣ, такъ и въ безвѣтріе. Альфредъ выдаетъ себя за порядочнаго развратника, но онъ слишкомъ умный и хорошій малый, чтобы быть имъ на дѣлѣ; вѣроятно онъ давно уже заявилъ бы себя чѣмъ нибудь путнымъ, но вся бѣда въ томъ, что отецъ оставилъ ему небольшое независимое состояніе, фунтовъ въ двѣсти годового дохода, вслѣдствіе чего единственнымъ его занятіемъ до сихъ поръ было — проживать по шести сотъ фунтовъ. Впрочемъ, я утѣшаю себя надеждою, что банкиръ его обанкрутится или онъ соблазнится принять участіе въ спекуляціи, гарантирующей двадцати процентный доходъ, потому что, я убѣжденъ, — стоить ему раззориться и его карьера сдѣлана. Белиндѣ Бетсъ, лучшей пріятельницѣ моей сестры, даровитой, восхитительной молодой дѣвушкѣ, выпала на долю «картинная комната.» Белинда соединяетъ замѣчательный поэтическій талантъ съ дѣльностью и положительностью и «стоитъ» по выраженію Альфреда, за назначеніе женщины, за права женщины, за реабилитацію женщины, словомъ, принимаетъ участіе во всемъ, въ чемъ попадается слово «женщина», во всемъ, что должно бы было быть, но чего еще нѣтъ, или же что существуетъ, хотя и не должно бы существовать.