РС 1859 (ДО)

ГЛАВА I.

— Что ты мнѣ молвилъ, а? Что-о?… На родителя ты руку поднялъ.... Ну, Миколка, помни же ты, помни!.... Окромя того, что ты супротивничалъ.... Я тебѣ покажу, отецъ я тебѣ, али чужакъ, задыхающимся отъ гнѣва голосомъ проговорилъ крестьянинъ своему сыну и направился къ избной двери.

— Кузьма Петровичъ, радѣльщикъ, смилуйся ты надъ нимъ. Что еще аль!… Ужь Богъ его вѣдаетъ, что съ нимъ попритчилось; видишь, онъ и себя-то не помнитъ, не токма что.... Прости ты его, помилуй, забымшись это онъ тебѣ молвилъ.... Кланяйся Миколаха въ ноги отцу-то, винись, говорила мать, преграждая мужу выходъ изъ избы.

Сынъ, малый лѣтъ пятнадцати, стоялъ въ углу избы, блѣдный, дрожащій, изподлобья посматривая на отца.

— Пусти ты меня, пусти-и!… Что съ нимъ толковать; вишь ровно звѣрь смотритъ.... Ничего.... отцовской рукой брезгуетъ, пусть чужой отвѣдаетъ.... Пусти-и! сурово сказалъ Кузьма, оттолкнулъ отъ себя жену и вышелъ изъ избы, сильно хлопнувъ за собой дверью.

— Ну куда ты угодилъ, а? со слезами начала мать, подходя къ сыну.... Что ты это надѣлалъ, а? Отцовской руки на себѣ не перенесъ. Эко дѣло, подумаешь, ну хоть бы онъ тебя и поучилъ маненько; а то ну-ка ты что отцу родному молвилъ — не трошь де, поди прочь! Да опосля этось и виниться не хочешь, а? Повинись, Миколаюшка, ну ужь что дѣлать-то!… На то онъ и отецъ, чтобъ учить. Вѣдь онъ себя не пожалѣетъ, ужь такой ндравъ у него.... А ты поклонись отцу-то земно, можетъ и помилуетъ. На утрее-то и сходи, а теперь не замай — спать ложится.... Повинишься, а?… Молви мнѣ: повинишься?

— Ну — у! отвѣтилъ неопредѣленно Николай и пошелъ къ двери.

— Куда ты? Али теперь повиниться-то хочешь, подь съ Богомъ!…

— Нѣту, я спать.... въ сарай.

— А поисть-то ничего не хочешь? Проголодаешься къ утрею; перекусилъ бы чего.

Николай, вмѣсто отвѣта, махнулъ рукой и вышелъ изъ избы.

— Охъ горя, горя, тужила Аграфена, когда сынъ вышелъ. Экой отецъ, а? Что дѣлать, коли Господи-то чего не далъ… Колоткомъ-то, да биткомъ ничего не надѣлаешь.... Ни къ какому дѣлу не пригоденъ. Вѣдь не отъ него эта безталанность-то, отъ Господа.... Эку радость во всю-то жизнь жизненскую вижу.... Горькая моя доля, постылая.... Послѣднія слова она проговорила влѣзая на палати; вскорѣ одинъ храпъ раздавался по избѣ.

Такая сцена происходила въ домѣ Кузьмы Петрова, старосты села Стракова. За хорошаго человѣка слылъ между крестьянами Кузьма Петровъ. Двадцать лѣтъ, какъ онъ сидитъ въ старостахъ и не запомнятъ Страковцы, чтобъ сдѣлалъ что онъ не по правдѣ, не по истинѣ. Честный онъ мужикъ, прямой, не лихоимецъ, не воръ; уважаютъ его крестьяне и боятся; крутенекъ, говорятъ они, Кузьма Петровъ, да за то, Богъ съ нимъ, человѣкъ онъ справедливый, правду матку любитъ, на кривдѣ не выѣзжаетъ. Бѣда одна въ старостѣ — въ бѣдность онъ не вѣритъ. Откуда эта бѣдность, говоритъ онъ мужикамъ, и самъ же отвѣчаетъ: отъ лѣни; а лѣнь объясняетъ онъ отъ того, что языку волю даютъ, а работу забываютъ. А ужь куда какъ не долюбливаетъ бѣдныхъ Кузьма; на бѣдномъ онъ втрое болѣе спрашиваетъ противъ богатаго; богатый, разсуждалъ онъ, и себѣ и ближнему полезенъ, господамъ вѣрный слуга, а бѣдный и себѣ врагъ и ближнему зараза и барамъ въ тягость. Богатаго-то и поберечь надо, а бѣднаго, что траву дурную, изъ поля вонъ. И въ двадцать лѣтъ своего набольшества, перевелъ онъ эту дурную траву во царевы полки, — наборы помогли ему въ этомъ. Отъ того видно онъ въ бѣдность не вѣрилъ, что самъ онъ мужикъ богатень. Въ любой окрестной деревнѣ спросите объ немъ, всякій его знаетъ. Скопилъ онъ себѣ денежку бережьемъ, да умомъ, ремесломъ онъ ни какимъ отъ роду не занимался, торговать не торговывалъ, а видно въ самомъ дѣлѣ, онъ мало воли языку давалъ, но только стали его закромы полны, да и копѣйка завелась на черный день. Тысячникомъ звали его мужики въ околодкѣ.

Начетчикъ былъ Кузьма и по воскреснымъ днямъ читалъ Сирахову Премудрость. Не пропускалъ онъ по воскреснымъ днямъ ни обѣдни, ни завтрени; но милостыню подавалъ съ разборомъ. Помогалъ онъ мужику, коли видѣлъ, что бѣда приключалась не отъ него самаго, а отъ гнѣва Божьяго. Крутъ Кузьма и не сговорчивъ и своеобыченъ; всѣхъ онъ мѣрялъ на свой аршинъ, самъ онъ работалъ до поту лица и хотѣлъ, чтобъ все вокругъ него трудилось до упаду. Скупъ онъ былъ и роскоши ненавидѣлъ въ мужикѣ. Не запомнятъ Страковцы, чтобъ когда нибудь онъ вырядился въ синій кафтанъ; попа знаютъ и въ рогожѣ, говаривалъ онъ. Врагъ онъ всѣхъ хороводовъ и гуляній; онъ во всѣхъ видѣлъ себя и себя ставилъ примѣромъ для всѣхъ.

Странное прозвище у Кузьмы Петрова — Красный. Богъ вѣсть, кто и за что далъ такое прозваніе Кузьмѣ. Самъ онъ лицемъ смуглый, волосомъ черный, жена его баба не то, чтобы снѣговидной бѣлизны. Говорятъ, у него дѣдушка былъ красенъ волосомъ и лицемъ; по немъ, можетъ быть, дали ему такое прозваніе. Это бываетъ. Такъ, напримѣръ, одна барыня въ сосѣднемъ Стракову сельцѣ дала одному изъ мужиковъ названіе Телемака, на основаніи его склонности къ безпашпортнымъ путешествіямъ; съ тѣхъ поръ весь его родъ зовется Телешовыми. Да не въ томъ дѣло! Пятнадцать лѣтъ, какъ женился Кузьма; женился онъ не по любви, не по увлеченію, а потому, что всѣ люди женятся, надо было и ему обзавестись домкомъ, отецъ съ матерью ветхи стали, стары; надо было ему молодую хозяйку въ домъ. Зналъ онъ на селѣ Аграфену бой-дѣвку; ткать ли, прясть ли, лѣтнія ли работы справлять, Аграфена всѣмъ взяла; одинъ водился за ней грѣшокъ — языкомъ почесать любила, слово на привязи не держала; Кузьма не смотрѣлъ на это много; женой будетъ, думалъ онъ, попривыкнетъ и смалчивать станетъ.

Въ выборѣ жены онъ не ошибся; ввелъ въ домъ бабу работяху. Не мало дивовались въ селѣ Аграфенѣ, откуда что у бабы бралось. Лѣтнимъ дѣломъ она и печь истопитъ, варево сваритъ, пироговъ напечетъ; все въ домѣ приберетъ, перемоетъ, выйдетъ въ поле не рано, а сдѣлаетъ много, всѣхъ бабъ опередитъ. Много слезъ пролила Аграфена въ первые годы замужства. Она была бабочка смазливая, молодая, веселая; ей бы какъ въ праздникъ въ хороводъ выйти, смотришь Кузьма и гонитъ ее домой, да еще поученье такое женѣ сдѣлаетъ, что бѣдняжкѣ стыдно на людей взглянуть, глаза поднять. Загонялъ онъ бабу до того, что изъ веселой, живой, она сдѣлалась какой-то робкой, запуганной, вѣчно жалующейся на горькую судьбу свою. Но не смотря на это, хозяйство ихъ шло въ гору и чаще откладывалась копѣйка лишняя. Черезъ годъ послѣ женитьбы, имъ Богъ даровалъ сынка, на другой — втораго. Перваго назвалъ Кузьма — Васильемъ, втораго Николаемъ. Росли и крѣпли мальчики вмѣстѣ, дѣля пополамъ и дѣтское горе и дѣтскую радость. До десятилѣтняго возраста они мало чѣмъ разнились другъ отъ друга. Вмѣстѣ лазили въ горшокъ съ кашей и пачкали себѣ и безъ того грязныя рожицы; вмѣстѣ играли въ снѣжки по зимамъ и лѣтомъ баландались вмѣстѣ въ одной грязной лужѣ. Съ десятилѣтняго возраста въ нихъ замѣчалась большая перемѣна. Вася смотрѣлъ тихимъ, робкимъ мальчикомъ, Николаша озорничалъ на всю деревню. Въ первомъ проглядывала какая-то домовитость, крохоборство.

Пойдетъ ли отецъ лошадь запрягать, — Вася непремѣнно ужъ тащитъ или хомутъ или седелку; матери случится корову доить, — Вася несетъ матери подойникъ. Николашу-же цѣлый день въ избу калачемъ не заманишь, вырѣжетъ онъ себѣ изъ рябины дудку, убѣжитъ, не оглядываясь, съ утра въ лѣсъ и дудитъ себѣ до самаго обѣда; послѣ обѣда ускользнетъ отъ отца, отправится съ поля на Волгу, спуститъ въ нее ноги гдѣ нибудь, присѣвши на камень, и поетъ себѣ во все горло до поздней ночи калину съ малиной. Знакомъ былъ Николаю за такія продѣлки зеленый березнякъ, да съ него все какъ съ гуся вода, отплачется, накричится, да опять въ лѣсъ или на Волгу. Задумывался Кузьма, глядя на сыновей своихъ, когда ужь ихъ возрастъ подходилъ къ шестнадцати годамъ, когда мальчикъ поль тягла начинаетъ барину править, когда баринъ, заботящійся о умноженіи населенія въ своемъ имѣніи, собственноручно ставитъ противъ его имени крестикъ и противъ имени какой нибудь дѣвушки, достигшей четырнадцатилѣтняго возраста, и похлопывая по ревизской сказкѣ самодовольно, говоритъ: еще пара, еще тягло, а тамъ и новая душа! И въ этотъ полугражданскій возрастъ нашего крестьянина, Николай ни къ какому дѣлу не былъ пригоденъ. За всякое дѣло онъ брался съ охотой, но какъ скоро осиливалъ его, освоивался съ нимъ, то кидалъ и больше никогда не принимался за него. Тупѣе брался Вася за то же дѣло, труднѣе и долѣе ознакомлялся съ нимъ, и сдружался потомъ съ этимъ дѣломъ, роднился какъ-то съ нимъ. Послѣдній обѣщалъ въ себѣ втораго Кузьму, въ Николашѣ же проглядывало что то не мужицкое, не грубое и не одно чувственное; иногда онъ, лежа на травѣ, заслушивался далекой пѣсни; идучи по полю съ бороной, онъ засматривался на заходящее солнце и багряную зарю; въ такія минуты невольно летѣла съ языка его пѣсня. До того любилъ онъ эту пѣсню, что среди работы кидалъ и борону и лошадь среди поля и бѣжалъ къ поющимъ, будь они хоть за двѣ версты отъ него. Надо правду сказать, сильно поучивалъ его Кузьма за такія продѣлки. Николай терпѣливо сносилъ это. Въ описанный нами вечеръ, было Николаю такое-же родительское поученье, и Богъ знаетъ почему, онъ не снесъ въ этотъ разъ такого наставленія, а принялъ оборонительное положеніе, всталъ противъ родительской власти. Можетъ быть потому, что безталаннымъ его величали во всемъ селѣ, можетъ быть!

На слѣдующее утро Кузьма вошелъ къ сыну въ сарай, когда тотъ еще покоился богатырскомъ сномъ. Остановился Кузьма передъ спящимъ Николаемъ и долго смотрѣлъ на него; вставай! сказалъ онъ, вдругъ какъ бы опомнясь, или, можетъ быть, подавляя отцовское чувство — любви, жалости къ сыну. Мгновенно, какъ бы пораженный электрическимъ ударомъ, судорожно вскочилъ на ноги Николай. Подемъ со мной! отрывисто сказалъ Кузьма. Николай поспѣшно, не безъ робости, накинулъ на плечи кафтанъ, надѣлъ шапку и вышелъ изъ сарая вмѣстѣ съ отцемъ. У сарая стояла лошадь, запряженная въ телѣгу.

— Садись! произнесъ Кузьма, влѣзая въ телѣгу.

— Батюшка!… выговорилъ было Николай; но отецъ прервалъ его просьбу такимъ суровымъ ну! что Николай безъ дальнихъ объясненій сѣлъ въ телѣгу. Шажкомъ двинулась лошаденка, они проѣхали гумно и выѣхали было уже на околицу, какъ вдругъ изъ за угла крайняго въ селѣ овина выбѣжала Аграфена. Съ воплями и рыданіями кинулась она прямо на лошадь.

— Батюшка, кормилецъ, Кузьма Петровичъ, куда ты свое малое дѣтище везешь, погубишь ты его; смилуйся, своя чай кровь, вопила Аграфена, цѣпляясь за поводья. Кузьма сошелъ съ телѣги, осторожно отвелъ жену къ сторонѣ, и потомъ въ два прыжка очутился опять въ телѣгѣ и понукалъ лошадь. Запрыгала по колеямъ телѣга, затреножила, какимъ-то особеннымъ галопомъ, понеслась лошаденка и бѣдная мать порывисто бѣжала за удаляющимися мужемъ и сыномъ.

— Схватите вы его, ай батюшки, сердечушко.... убьетъ онъ его, убьетъ! Забыла Аграфена, что ее никто не слышитъ, никто ей не поможетъ; запуганное женское воображеніе увѣряло ее въ томъ, что Кузьма строгій и суровый, привыкшій къ общему уваженію, къ общей покорности, не потерпитъ въ сынѣ супротивника отцовской власти и убьетъ его.

Но вотъ круто повернула лѣсомъ телѣга, взвилась сѣрымъ столбомъ пыль по дорогѣ и Кузьма съ сыномъ скрылись изъ глазъ Аграфены. Какъ снопъ, повалилась на пыльную землю бѣдная мать и вѣтеръ отнесъ крикъ почти безчувственной уже Аграфены совершенно въ противуположную сторону удаляющемуся Николаю.

ГЛАВА II.

Поздно вечеромъ измученная лошаденка тихой рысцой ввезла Кузьму въ богатое, торговое село Вьюшково; на концѣ улицы Кузьма остановилъ ее, медленно слѣзъ съ телѣги, оглядѣлся кругомъ — улица была пуста, взялъ подъ уздцы лошадь и подвелъ къ одному изъ домовъ.

— Кумъ Власъ, а кумъ Власъ! кричалъ Кузьма, постукивая кнутовищемъ по рамѣ избнаго окошка, — отвѣта не было. Кузьма усилилъ удары, окно отворилось и изъ него высунулась повязанная платкомъ голова.

— Кто тута? спрашивала высунувшаяся.

— Кумъ Власъ дома? въ свою очередь спросилъ Кузьма.

— Власъ-то?.. нѣту-ти… На что тебѣ-ко его?

— Гдѣ-жь онъ? сурово спросилъ Кузьма.

— Власъ-то?… нѣту молъ, нѣту. На что тебѣ большака-то? съ недовѣрчивостію спрашивала хозяйка дома.

— Я тебя спрашиваю, гдѣ-жь онъ, ну! возвышая голосъ, сказалъ Кузьма.

— Власъ-то… Къ Воняченскому барину уѣхалъ, колеса увезъ, — отягать присылали… Да на что тебѣ его?....

— Надо, рѣзко перебилъ ее Кузьма, и немного помолчавши, промолвилъ: все едино, отворяй ворота.

— Да никакъ изъ Красавина, Кузьма Петровичъ, ась?

— Ну-у! сквозь зубы промычалъ Кузьма.

— Тотчасъ, тотчасъ отопру, родной. Мнѣ старымъ дѣломъ и не въ домекъ, слышу, ровно бы голосъ-то Кузьмы Петровича, а въ теми-то въ лицо признать и не могу, ровно…

— Нечего калякать-то, отпирай! перебилъ ее съ сердцемъ Кузьма.

— Тотчасъ, тотчасъ, батюшка! Голова скрылась. Чрезъ нѣсколько минутъ, въ окошкѣ этой избенки сверкнулъ огонекъ, а потомъ и ворота со скрыпомъ отворились. Кузьма въѣхалъ на дворъ. Курицы, пробужденныя шумомъ въѣхавшей телѣги, тяжело перелетѣли съ одного нашеста на другой, а страдающій безсонницей пѣтухъ привѣтствовалъ нежданнаго гостя своей оглушительной, однообразной пѣсней.

— Добро пожаловать, кланяясь говорила приземистая, рябая старуха, освѣщая дворъ дымно пламенѣющей лучиной. Изъ какихъ мѣстъ Богъ несетъ, все ли по добру, по здорову? Ай, батюшки, отцы родные, вскричала она, чтой-то это у тебя въ телѣгѣ-то, никакъ человѣкъ лежитъ. Не надѣлалось ли что съ тобой путемъ-то, дорогой?

— Слава Богу, ничего, съ неудовольствіемъ отвѣтилъ Кузьма, распрягая лошадь.

— Такъ кто-жъ этотъ-то? спросила старуха.

— Миколка! сквозь зубы отвѣтилъ Кузьма и вывелъ лошадь изъ оглоблей. Сѣно есть? спросилъ онъ.

— Какъ не быть, батюшка! Да за что-жь ты его голубчика по рукамъ то перевязалъ?.. Али дѣтскимъ дѣломъ укралъ что?

— Такъ надо; гдѣ у тебя сѣно-то?

— А вонъ тамъ въ забенькѣ, въ уголку. Старуха показала пальцемъ темный уголъ двора.

— Такъ что-жъ ты его, роднаго не ослабодишь, продолжала она.

Кузьма не отвѣчалъ и повелъ лошадь къ сѣну.

Старуха робко подошла къ телѣгѣ, она подозрѣвала что-то недоброе, заглядывала въ телѣгу, освящая ее лучиной. Николай лежалъ въ глубинѣ телѣги, вверхъ лицомъ, руки были скручены у него позади спины, шапка валялась въ ногахъ; всклокоченные, какъ видно, чужой рукой волосы закрывали до половины его лице.

— Миколаюшка, а Миколаша? робко спрашивала Акулина, такъ звали хозяйку, подозрѣвая въ Николаѣ убитаго.

Николай подумалъ было привстать, но силы измѣнили ему, онъ упалъ опять навзничь въ телѣгу.

— Аль тебѣ не ловко, болѣзный, дай-ка я поправлю тебѣ, развяжу рученьки-то, соболѣзнуя говорила старуха.

— Не трошь его! повелительно вскричалъ Кузьма, услышавши намѣреніе старухи.

— Веди въ избу! сказалъ онъ, подходя къ телѣгѣ.

— А его-то какъ?… неужто такъ покинешь, чай избился онъ ѣдучи, смотри: силушки нѣтъ подняться.

— Пойдемъ въ избу, рѣзко проговорилъ Кузьма. Акулина взглянула еще разъ на Николая, — ей стало жаль его. Она обратилась съ рѣчью къ Кузьмѣ.

— Лѣто, — лѣто, а все ночь-то холодная, иззябнетъ онъ, глядь-ко, вѣдь въ одномъ кафтанишкѣ лежитъ.

— Ничто ему. Какъ бы убѣжать не хотѣлъ, въ избѣ бы теперь спалъ. Подемъ!

Кузьма и Акулина скрылись за низенькой избной дверью. На дворѣ настала темнота и тишина, Николай лежалъ въ телѣгѣ съ открытыми глазами. Въ головѣ его было какъ-то пусто, дрожь пробирала его до костей, онъ силился заснуть и не могъ; нѣсколько разъ пробовалъ онъ поворотиться съ одного бока на другой, но каждое движеніе наносило ему такую боль, что онъ вскрикивалъ. Среди ночи, когда Николай, какъ говорятъ, позабылся, кто-то подошелъ къ нему, развязалъ руки, стащилъ съ телѣги и проводилъ въ избу. Спи! сказалъ освободитель; по голосу Николай узналъ отца. Какъ ни силился Кузьма побѣдить въ себѣ родительское чувство, но оно взяло верхъ и вотъ почему онъ привелъ сына въ избу. Николай сунулся на первую лавку и заснулъ богатырскимъ сномъ. На другое утро разбудилъ его толчекъ въ плечо; онъ судорожно вскочилъ съ лавки; передъ нимъ стоялъ отецъ и массивный Власъ. Николай зналъ Власа — кузнеца еще въ первые дѣтскіе годы. Кузнецъ былъ страшилищемъ для всѣхъ мальчиковъ. Сажень безъ вершка росту, съ клинообразной сѣдой бородой, съ раскосыми, на выкатѣ, глазами, сутуловатый, вѣчно выпачканный сажей, смотрящій на свѣтъ Божій изъ подлобья, Власъ и не въ мальчикѣ производилъ непріятное, отталкивающее впечатлѣніе. Матери, крестьянки пугали неугомонныхъ ребятъ Кузнецомъ Власомъ, и въ цѣломъ околодкѣ среда мальчишекъ Власъ слылъ Кузнецомъ — букой. Надо добавить къ портрету Кузнеца еще то, что онъ во всѣхъ своихъ движеніяхъ было крайне угловатъ, поступь у него была такая, какъ будто онъ вмѣсто ногъ ставилъ на землю разомъ пудовъ десять; смотрѣлъ при разговорѣ всегда въ сторону, при отвѣтахъ всегда какъ-то грубо улыбался; а голосъ былъ у него такой сиплый, такой непріятный, что однажды жена сотскаго сказала ему: «что ты, батька, говорить не умѣешь, только ротъ раскроешь, такъ словно лѣшій на колѣнѣ берцу переломитъ.» Можетъ быть слышала жена сотскаго, какъ лѣшій на колѣнѣ берцу ломаетъ, а можетъ быть и не слыхала; но она имѣла право предполагать, что непріятно звучитъ у людей въ ушахъ, когда лѣшій примется березы на колѣнѣ ломать; на то онъ Лѣшій, чтобъ непріятное людямъ дѣлать.

Такъ вотъ каковъ былъ съ внѣшней стороны Кузнецъ Власъ.

— Вотъ тебѣ хозяинъ, указавъ на Кузнеца сказалъ Николаю Кузьма, уважай ему, слушайся, о побѣгѣ и думать забудь, перенимай его науку. Хорошо учиться станешь; на Петровки домой возьму, а то и не кажись лучше.

Кузьма взялся за шапку, помолился образамъ, потокъ обратился съ поклономъ къ Власу.

— Ну, Кумъ, прощенья просимъ, такъ ужъ… значитъ.... объ чемъ я тебѣ говорилъ, такъ такъ чтобъ и было.

— Такъ чтобъ и было… идіотически усмѣхаясь, отвѣтилъ Власъ.

Кузьма еще разъ перекрестился, отдалъ поклонъ всѣмъ присутствовавшимъ въ избѣ и вышелъ за двери, за нимъ послѣдовали Кузнецъ и старуха Акулина.

Николай бросился было вслѣдъ за отцомъ, но потомъ мгновенно обернулся назадъ и не сѣлъ, а почти упалъ на лавку.

Въ ушахъ раздавалась послѣдняя фраза отца: а то и не кажись лучше, мысль же Николая замерла на томъ, что онъ работникъ, батракъ.

— Хошь завтракать? раздался надъ самымъ ухомъ Николая сиплый голосъ кузнеца. Николай молчалъ, не до завтрака ему было.

— А не хошь, знать у тебя губа дура, на работу ступай, разомнись маненько, чѣмъ бариномъ-то сидѣть. Ступай за мной, насмѣшливо сказалъ Власъ и пошелъ вонъ изъ избы; за нимъ безсознательно побрелъ Николай.

Неподалеку отъ дома стоялъ какой то закоптѣлый, почернѣвшій сарай, это была кузница. Три рабочихъ били страшными молотами по раскаленному до бѣла желѣзу, когда взошли въ кузницу Власъ съ Николаемъ. Болѣзненно отдавались въ головѣ Николая эти удары молотами.

— Митяйка, отдайсь отъ мѣховъ, слышь уйди, вскричалъ Власъ.

Грязный, въ рубищѣ Митяйка отошелъ.

— Мотри, говорилъ Власъ, взявши Николая за рукавъ зипуна. Вотъ какъ качай, въ перемежку, не сильно, не вдругъ, а въ перемежку, какъ слѣдовать должно. Вотъ тебѣ дѣло. Примайсь, начинай.

Николай не слыхалъ наставленій Власа, онъ взялся машинально за дѣло. Дѣло не клеилось. Онъ поднялъ разомъ оба мѣха и вскричалъ отъ боли въ рукахъ, такъ сильно исколотило его дорогой.

— Чертъ, не такъ! съ какимъ-то дикимъ, звѣрскимъ взглядомъ вскричалъ Власъ, выбранилъ Николая еще крѣпчайшимъ словомъ и вмѣсто того, чтобъ вразумить малаго, сильно ударилъ его кулакомъ по затылку.

Этотъ ударъ возвратилъ Николая къ сознанію; онъ схватилъ близъ лежащій молотъ и кинулся вонъ изъ кузницы. Двое рабочихъ хотѣли было загородить ему дорогу, но поднятый молотъ и отчаянный взглядъ Николая заставили уступить ему выходъ изъ кузницы.

— Держи его, разбойника, держи! бѣшено кричалъ Власъ.

Тѣ-же двое работниковъ кинулись вслѣдъ Николаю. Послѣдній не пробѣжалъ и десяти саженъ, какъ отъ безсилія лежалъ на землѣ.

— Неси его, разбойника, въ сѣнникъ. Я тебя выучу, скорохода экого. Разъ другой поколочу, смирнѣй будешь. Такіе совѣты давалъ кузнецъ безчувственному Николаю. Сонъ принялъ опять въ свои объятія Николая, какъ только его внесли въ сѣнникъ и бросили на полъ. Этотъ день и ночь Николай не открывалъ глазъ.

На слѣдующее утро, путемъ поучивши Николая, Власъ отвелъ опять его въ кузницу и отдалъ его подъ строгій надзоръ рабочимъ. Николай принялся сначала за дѣло съ энергіей, но эта энергія скоро охладѣла въ немъ, въ барскомъ домѣ онъ такъ отвыкъ отъ работы, что самое легкое дѣло казалось ему чуть не каторжнымъ. Тяжелой, убійственной жизнью показалась Николаю жизнь кузнеца. Жаркая, душная атмосфера кузницы, грязь, чернота, повседневное однообразіе, вѣчно раскаленное желѣзо, подниманіе и опусканіе мѣховъ, крики рабочихъ, брань, суровость хозяина, все это опротивѣло Николаю. Жизнь внѣ кузницы представляла не болѣе отраднаго, она была чисто животнымъ отправленіемъ. Приходилъ Николай съ работы; рябая, впрочемъ добрая хозяйка подвигала ему и еще тремъ рабочимъ большую чашку со щами. Щи уничтожались мгновенно, за ними слѣдовала каша, за кашей — обремененіе желудка, дальше послѣобѣденный отдыхъ или сонъ. Просыпаясь, Николай встрѣчалъ тотъ-же тяжелый, черный, машинный трудъ

Живутъ-же люди! скажутъ на это.

Да, живутъ!.. отвѣчу я; но Николаю эта жизнь была не въ жизнь; видно онъ въ «безталанный часъ родился на свѣтъ».

Черезъ недѣлю Николая не было въ селѣ. Ночью, потихоньку онъ вышелъ изъ избы, долго молился на желтую церковь сельскую и убѣжалъ. Куда?… Куда глаза глядѣли.

ГЛАВА III.

Вотъ именно благодатная сторонушка. Вотъ вамъ напримѣръ приволжское село Красавино. Село это — деревня, какъ деревня: сѣрыя бревенчатыя избы, крытыя соломой, скромно поднимаютъ свои кони отъ такой же сѣрой земли. Вотъ выбѣжала впередъ избенка сѣрая, дряхлая и совѣстно ей стало выставлять какъ будто на показъ свой старый срубъ, прикрыла она свою наготу развѣсистой, плакучей березой и спокойно доживаетъ подъ сѣнью ея свой вѣкъ вмѣстѣ съ владѣльцемъ бобылемъ. А вотъ рядомъ съ ней другая изба; эта крѣпче, здоровѣе первой, не стыдится она своей молодцоватости, глядитъ прямо въ очи честному народу, не укрывается березой, терпитъ жаръ и стужу одна одинешенька. Крыша на ней не тесовая, да врядъ ли уступитъ тесовой, — не жалѣлъ мужикъ соломы, клалъ вволю, крѣпко на крѣпко нажималъ ее ногами, еще крѣпче приперъ жердинами, чтобъ не торчала къ верху, не топорщилась, а лежала, какъ люди велѣли. Не много поодаль, изба — домъ. Строенъ онъ на широкую руку: крыша тесовая, окна въ двухъ этажахъ чистыя, свѣтлыя, хоть въ барскій домъ, такъ годятся. Подоконники съ вырѣзью, а конь-то вверху размахнулся, словно рога у стараго оленя, а сдѣлалъ его простой топоръ, да буравчикъ. А вонъ взгляните на конецъ околицы, стоитъ тутъ старуха, развалина-изба. И она была когда-то бодра и крѣпка, а теперь лежитъ совсѣмъ на боку; одна половинка воротъ еле-еле лѣпится на ржавой петлѣ; поросла дорожка къ ней бурьяномъ, травой — оконъ какъ будто и не бывало, объ огородномъ плетнѣ и помину нѣтъ, растаскалъ его расчетливый сосѣдъ мужикъ къ себѣ на растопку. Некому поправить ее, некому подновить, владѣлецъ ея бобыль давно лежитъ на погостѣ; одинъ вѣтеръ, въ осеннюю пору врываясь въ окна, гудитъ и шумитъ, нарушая покой ея. Сжалился надъ ней дубъ сосѣдъ, подставилъ ей свою грудь — стволъ, пускай-де опрется на меня старуха, понѣжитъ свои старыя косточки, вѣдь не разломитъ меня, не отниметъ моей силы ни на волосъ. За этой избенкой выглядываютъ овины съ гладко уколоченными ладонями, стоги сѣна, амбары; а на пригоркѣ съ миромъ стоитъ желтая церковь, окруженная сотней деревянныхъ, безъимянныхъ крестовъ, а дальше магазея съ потовымъ крестьянскимъ хлѣбомъ, отложеннымъ на черный день, а тамъ на выходѣ изъ села и часовня съ старыми образами и съ кружкой для доброхотныхъ дателей, а дальше вьется и изливается среди зелени тележная дорога, а еще дальше блеститъ крутобережная покойная Волга съ десятками селъ и деревень, а на самомъ кругозорѣ лѣсъ плаваетъ въ синевѣ неба и манитъ къ себѣ въ непрозримую даль. Въ одномъ изъ такихъ селъ былъ праздникъ годовой, гулянье шло во всю ивановскую. Отъ большаго до малаго, все разодѣлось по праздничному. Кумачь, синее сукно, сѣрое сукно, астраханка, китайка, ситецъ, штофъ пестрѣли на мужикахъ и бабахъ. День какъ нарочно для праздника выдался ясный, ни облачка на небѣ не видно, мужику это и по рукѣ, пусть-де грѣетъ солнце, паръ костей не ломитъ. На единственной улицѣ этого села, цѣлый рядъ бѣлыхъ холщевыхъ навѣсовъ привлекалъ женскій и дѣтскій взоръ разнообразіемъ лакомствъ, отъ неудоботающаго леденца до пряника, сушеника, все было тутъ въ усладу крестьянскому женскому и дѣтскому вкусу. Колоколъ, шатеръ, гдѣ продается вино, красовался въ сторонѣ. Безостановочно входили туда и выходили группы крестьянъ, то въ черезъ чуръ веселомъ, то въ черезъ чуръ раздраженномъ состояніи. Одни, поматывая головой и разводя руками, силились доказать толпѣ, что въ мірѣ семъ все суета суетствъ, другіе же оплакивали двадцать лѣтъ умершихъ сродственниковъ. Третьи, о, на лицахъ третьихъ величайшій изъ психологовъ ничего бы не прочелъ, въ эти минуты отъ нихъ далека была всякая человѣческая мысль. Все на селѣ или пѣло, или ѣло, или пило. Среди общаго безпорядочнаго движенія, мѣрно плылъ хороводъ; то грустно, уныло неслась отъ него пѣсня, то вдругъ размашисто, бурливо, шумно подхватывалась сотней здоровыхъ мужскихъ голосовъ и далеко окликала окрестность. Уханьямъ, крикамъ, остротамъ, смѣху — конца не было. Все было весело, счастливо, шумно слилось въ одну семью.

— Медвѣдя ведутъ, медвѣдя ведутъ! раздалось въ толпѣ. Изъ устъ въ уста перенеслись эти клики, старый и малый, все кинулось на срѣтенье дорогому нежданному гостю. Въ концѣ улицы громадный бурый медвѣдь гордо выступалъ съ своимъ вожакомъ, около него подпрыгивала коза, пощелкивая своими деревянными скулами. Населеніе села густымъ кругомъ замкнулось около медвѣдя и съ замираніемъ сердца ждало зрѣлища. Зрѣлище началось, зрѣлище, знакомое всякому во всѣхъ своихъ подробностяхъ, кто хоть изрѣдка посѣщаетъ деревню. Не надоѣдаетъ оно нашему крестьянину потому, что это вызываетъ его на остроту и насмѣшку, а куда какъ любитъ русскій человѣкъ въ веселый часъ посмѣяться и сострить. Вотъ медвѣдь прихрамываетъ, тяжело ступаетъ; это онъ представляетъ, какъ старуха на барщину идетъ, немочь ее одоѣла, старость ее сломила. Слышатся въ толпѣ насмѣшки въ родѣ такомъ.

— Тетка Ѳекла, а тетка Ѳекла, вѣдь Марья-то Ивановна у тебя переняла, сейчасъ умереть, издѣвается какой нибудь весельчакъ парень надъ отживающей старухой.

Старуха въ свою очередь отгрызается.

— Полно хабалъ, не съ твоей ли бабушки родимой.

— Ить ты хватила, изъ ума знать выжила, бабушку-то вотъ четвертый десятокъ за упокой поминаютъ, а Марья-то Ивановна всего третій годъ за мужемъ, не коли перенять. А право ся ужъ что упираться, какъ есть съ тебя. Гляди, ребята, обращается насмѣшникъ къ толпѣ: ишь ты Марья — то ровно наша Ѳекла Спиридоновна ногу то колесомъ несетъ. Платомъ оповяжи Марью Ивановну, все единственно будетъ Ѳекла Спиридоновна, наша то маненечко посмуглѣй будетъ.

Такъ ли? ха, ха, ха.

Такъ, вѣрно, вѣрно! раздается въ толпѣ. Иногда насмѣшка замѣняется такими разсужденіями:

— Ишь ты животина вѣдь, а слово понимаетъ наше, значитъ человѣкъ до всего можетъ дойти, все можетъ сдѣлать.

— Это что! перебиваетъ какой нибудь резонеръ старикъ. Это не диво, что наше русское, значитъ, слово понимаетъ; я тебѣ вотъ что скажу; значитъ татаре вотъ медвѣдей водятъ, такъ бормочетъ онъ это, ты самъ, значитъ, человѣкъ, а не звѣрь, въ толкъ не возьмешь, ровно мельница мелетъ, а вотъ медвѣдь то понимаетъ, подижь ты и штуку разную представляетъ, вотъ что значитъ наука-то, ты не понимаешь, а медвѣдь понимаетъ.

— Понимаетъ? а? спрашиваютъ изъ толпы.

— Какъ есть! значитъ татаринъ ему слово свое скажетъ, ты не понимаешь какую онъ значитъ штуку долженъ приставить, а медвѣдь то приставляетъ, да, приставляетъ.

— Эка поря, подижъ ты! восклицаютъ мужики, почесывая затылокъ.

А гдѣ нибудь въ сторонкѣ раздаются пискливые возгласы крестьянокъ: Молчи, Варюха, гляди, ишь ты, ишь ты, хи, хи, хи! За смѣхомъ слѣдуютъ: поталкиваніе другъ друга локтями, ужиманья и перешептыванья. Все удовольствіе обыкновенно оканчивается тѣмъ, что медвѣдь, по приказанію вожака, троекратно кланяется до земли, потомъ получаетъ шапку съ головы своего хозяина и обходитъ на заднихъ лапахъ толпу. Пятаки и гривны, гроши сыплются туда довольно щедро, камердинеръ же графскій, во имя общественнаго мнѣнія, непремѣнно кинетъ туда гривенника два, три и самодовольно озираетъ толпу. За тѣмъ медвѣдь уже нормальнымъ образомъ слѣдуетъ обратно. Толпа долго, долго провожаетъ его глазами, а ребятишки, вопреки всѣмъ запрещеніямъ матерей и тятекъ, проводятъ медвѣдя до слѣдующей деревни. На этотъ разъ крестьянамъ предстояло болѣе эстетическое наслажденіе. Вожакъ, собравши деньги, обратился къ толпѣ съ такой рѣчью:

— А вотъ моя коза, больно пѣть горазда, ужъ какъ затянетъ, да на балалайку подладитъ, ужъ ажно жарко, больно она у меня дошла до пѣсень-то.

— Для че не спѣть, пой коза! раздалось изъ толпы. Хорошо споешь награжденье будетъ. Съ духомъ сберись! Со чувствіемъ пой. Снимай поняву-то, а то не ловко. Понява снялась, коза преобразилась. Среди толпы стоялъ красавецъ парень, русые кудри бѣжали до плечь и рѣзко окаймляли его загорѣлое лице; открытый, большой лобъ, голубые, полные свѣта и жизни глаза, крупность чертъ лица, все говорило о сильной, могучей натурѣ. На немъ былъ синій шугай, или поддѣвка, ремень съ наборомъ стягивалъ его по бедрамъ, черезъ плечо висѣла на тесмѣ балалайка. Толпа приготовилась слушать, она чего то ждала отъ этого пѣвца, поразилъ ли ее чистый костюмъ, что рѣдко встрѣчается въ оборванной козѣ, или физіономія самаго пѣвца поразила ее, но говоръ смолкъ. Пѣвецъ снялъ съ плечь балалайку и небрежно ударилъ по струнамъ. Мужички навострили и глаза и уши; да, правду сказать, было чего поглядѣть и послушать. Парень вошелъ въ пассію, все заговорило въ немъ, глаза переполнились свѣтомъ, плечи, руки, все было въ движеніи, пальцы бѣгали по струнамъ, голосъ то замиралъ, то усиливаясь, обдавалъ жаромъ слушавшихъ. Въ толпѣ слышалось: важно!

— Эхъ, ма! Кабы годовъ десятокъ съ костей и я бы подтянулъ, ужъ оченно онъ забираетъ, эхъ вы! воспламеняясь, говорилъ беззубый старикъ и, подернувъ плечами, началъ было пѣть.

— Нишкни, слышь дѣдушка не гоже, ну гдѣ тебѣ съ кисельными зубами! Не мѣшай, поталкивая его, говорилъ молодой парень. Онъ весь обратился въ слухъ.

— Ухъ вы! Держись шапка! вскрикнулъ пѣвецъ, раскатился свистомъ и перемѣнилъ пѣсню, раздалось

Ай во лузяхъ, ай во лузяхъ,

Таки во лузяхъ, зеленыхъ во лузяхъ

Выросла, выросла,

Выростала трава шелковая.

Разцвѣли, разцвѣли,

Разцвѣли цвѣты лазоревые…

Толпа подхватывала пѣсню, подъухивала. Молодежь пустилась въ пляску. Пѣвецъ торжествовалъ, онъ видѣлъ, что онъ подвинулъ, воодушевилъ толпу; среди общей пляски онъ забылся, не видалъ ничего окружающаго. Сильнѣе и сильнѣе звучалъ его металлическій голосъ, все скорѣе и скорѣе бѣгали его правильные пальцы по струнамъ. Среди самаго разгара пѣсни онъ почувствовалъ, что кто-то ему сильно сжалъ плечо, онъ повернулся назадъ и поблѣднѣлъ, предъ нимъ стоялъ Кузьма, его отецъ. Опустились руки у Николая, голосъ прервался на самой высокой нотѣ. Толпа замѣтила, что пѣвецъ смолкъ, замѣтила его смущеніе и вотъ раздались крики: что жъ ты малой, ухнемъ! Николай молчалъ. Отецъ сказалъ ему сурово: подемъ. Николай закинулъ за плечо гитару, подошелъ къ вожаку и промолвилъ:

— Ну, спасибо братъ, теперь нѣтъ у меня своей волюшки. Домой иду. Спасибо за твою за хлѣбъ, за соль.

— Какъ такъ? спросилъ въ изумленіи вожакъ.

— Такъ, до.... мой, сквозь слезы, сказалъ Николай, не поминай лихомъ, коли добромъ не за что. Прости!

Пѣвецъ подошелъ къ Кузьмѣ, Кузьма глядѣлъ на него совершенно равнодушно, какъ будто и не былъ ему отцемъ, ему совѣстно было признаться предъ этой веселой толпой, что этотъ бродяга — пѣсельникъ его сынъ. Кузьма выходилъ изъ толпы, Николай безмолвно слѣдовалъ за нимъ.

Вожакъ былъ изумленъ такой внезапной неожиданной развязкѣ и безсмысленно глядѣлъ вслѣдъ удаляющемуся Николаю. Не менѣе была поражена и толпа. Пѣсня смолкла, лица многихъ сдѣлались какъ то грустными, недовольными. Но Кузьма съ сыномъ уже былъ на краю улицы, вотъ и послѣдній домъ деревни миновали они, вышли уже и на дорогу. Кузьма молчитъ и тяжелой поступью подвигается впередъ, а Николай чаще и чаще оглядывается назадъ; на душѣ у него становится тяжеле и тяжеле, его пугаетъ безвыходное будущее положеніе, подчиненность, зависимость, а отрадное прошедшее кажется теряющимся на всегда.

— Такъ гдѣ ты пропадалъ цѣлые два года бездомокъ? вскричалъ внезапно оборотившійся Кузьма, когда уже деревня скрылась изъ глазъ. Стыдъ положилъ на мою голову, бродяга лѣсной, на селѣ-то пальцами тычутъ, какой де ты отецъ, а еще староста, сына не усмотрѣлъ, бродяжничать пустилъ. Ишь промыселъ какой нашелъ! Глаза Кузьмы блистали изъ подъ густо нависшихъ бровей, лице разгорѣлось и судорожно подергивалось. Николай молчалъ.