Четыре времени года (Григорович) — ДО

ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА.

(ПОСВЯЩЕНО Н. С. БАХМЕТОВОЙ.)

Охъ, весною да безпольице, Лѣтомъ тяжкія работушки, Осенью да бездорожьице, Зимой — зимушка студеная. Простонародная пѣсня.

I.

Ну, тащися, сивка, Пашней, десятиной, Выбѣлимъ желѣзо О сырую землю. Красавица зорька Въ небѣ загорѣлась, Изъ большого лѣса Солнышко выходитъ Кольцовъ.

Заря только-что занималась.... Туманныя полосы, въ которыхъ тонули луга и пашни, начинали, однакожь, алѣть и расходиться; и только холмистыя поля, заслонявшія восходъ, оставались покрыты черною, холодною тѣнью.

Солнце далеко не показывалось надъ ними.

А между тѣмъ на смугломъ хребтѣ ихъ, обозначавшемся все рѣзче и рѣзче въ загоравшемся горизонтѣ, уже давнымъ-давно трудился пахарь. Угловатая профиль дряхлаго его туловища, согбеннаго годами и заботой, четко вырѣзывалась въ чистомъ, прозрачномъ небѣ вмѣстѣ съ профилью старой клячи, тащившей соху; вытянувъ длинную, кудластую шею свою, усиленно подогнувъ переднія ноги, она также трудилась, бѣдная, взрывая жосткую, неблагодарную почву; подлѣ бѣжалъ спотыкаясь жеребенокъ сосунчикъ, упорно прижимавшійся къ костлявымъ бокамъ ея своими жиденькими членами, покрытыми сѣрымъ пухомъ. За сохою слѣдила, то подымаясь на воздухъ, то припадая къ землѣ, цѣлая стая сизыхъ и бѣлыхъ полевыхъ голубей, искавшихъ завтракъ въ засвѣжо раскрытой бороздѣ, которую проводилъ пахарь.

По мѣрѣ того, какъ горизонтъ становился ярче и ярче, въ поляхъ и особенно въ лощинѣ, лежавшей по ту сторону горы и обращенной къ солнцу, все постепенно оживало и наполнялось звуками. Робкій голосъ овсянки и пѣночки откликнулся уже гдѣ-то на проталинкѣ; легкій вѣтерокъ пахнулъ сильнѣе, принося жирный запахъ только-что вспаханной нивы; тамъ, изъ-за темной кочки, тяжело взмахнулъ крылами грачъ, первая хлѣбная птица, и высоко поднялся въ сверкающемъ небѣ; лощина, потопленная золотыми лучами восхода, вскорѣ представила самую жизненную картину: по всѣмъ направленіямъ, вдали и вблизи, показались пахари съ ихъ лошадьми, тащившими сохи и бороны, которыя подпрыгивали на кочкахъ, влача за собою косматые пучки травъ, захваченныхъ зубцами. Отдаленные крики: «возлѣ», возлѣ!« или „ближе, ближе!“, которыми пахарь возбуждаетъ рвеніе лошади, заставляя ее въ тоже время держаться прямого направленія сосѣдней борозды, внятно раздавались въ чистомъ воздухѣ; слѣва лощина замыкалась длинною березовою рощей, усыпанной только-что распускавшимися почками. Милліоны голосовъ подымались оттуда: все вокругъ радовалось и улыбалось теплому весеннему утру....

Но старый пахарь, преданный весь своей работѣ, казалось, ничего не замѣчалъ; онъ выступалъ за сохой тѣмъ же медленнымъ, ровнымъ шагомъ, кладя борозду подлѣ борозды и постепенно спускаясь въ лощину. Это былъ мужикъ, уже согнутый и покрытый морщинами; лѣта его опредѣлить было, однакожь, трудно; есть время, гдѣ почти невозможно это сдѣлать; труды и забота рано кладутъ на лица поселянъ печать загрубѣлости, истомы и старости. Судя, впрочемъ, по широкой лысинѣ и сѣдымъ волосамъ, спускавшимся длинными прядями по обѣимъ сторонамъ щекъ, ему можно было дать лѣтъ пятьдесятъ съ лишкомъ; онъ былъ не большого роста, сухощавъ, костлявъ, но еще здоровъ и плотенъ; худенькое лицо его, покрытое синими и красными жилками, склонялось къ землѣ, его кормилицѣ — особенность, ни мало, однакожъ, не отнимавшая у него выраженія добродушія и какой-то ясности, которая просвѣчивалась во всѣхъ чертахъ, маленькіе сѣрые глазки, окруженные красными, больными вѣками, безпрерывно съуживались, что постоянно придавало дрцу старика видъ веселый и улыбающійся.

Итакъ, онъ усердно работалъ, не обращая ни на что вниманія; изрѣдка лишь остановится, понюхаетъ табачку изъ берестовой тавлинки, спрятанной за пазухой, или вдругъ повернется спиною къ рощѣ и, приложивъ ладонь къ глазамъ, что бы защитить ихъ отъ свѣта, пристально поглядитъ въ безкрайное поле, гдѣ пашетъ сынъ, — и снова за соху.

Солнце не на шутку начало уже припекать лысину его, когда онъ остановился, наконецъ, у межи и рѣшительно отеръ потъ. Взглянувъ тогда украдкою на сына, онъ дернулъ возжами; своротилъ соху, и пошелъ къ нему на-встрѣчу. Достигнувъ куста орѣшника, на которомъ висѣли двѣ сермяги, старикъ бросилъ возжи и принялся выжидать сына, успѣвшаго въ это время сдѣлать еще конецъ и возвращавшагося къ кусту.

Сыну было всего лѣтъ осьмнадцать; дѣтина былъ рослый, свѣжій, здоровый, съ русыми кудрями, падавшими скобками вдоль полныхъ щекъ, подернутыхъ первымъ пухомъ.

— Ну, что, Петрушка, умаялся? спросилъ старикъ, когда тотъ подошелъ къ нему валкимъ шагомъ.

— Ничего, батюшка, отвѣчалъ парень, тряхнувъ волосами и въ то же время отирая рукавомъ рубахи лобъ и щеки.

— То-то, продолжалъ подтрунивая отецъ: — зналъ только о сю пору челночкомъ на фабрикѣ пощелкивалъ… э! небось, пашенка не свой братъ: какъ разъ упаритъ! Ладно, выѣхали до зари, хошь росой маленько землицу-то посмочило, это бы не такъ еще уломался; ишь какъ ее нашу матушку присушило.... смерть!… Ну, чегожь стоишь? распрягай лошадей: пусть ихъ подберутъ травки, пока мы отдохнемъ да пообѣдаемъ.... Ухъ какъ упыхался! рубаху-то хоть выжми.

Они молча распрегли лошадей, пустили ихъ на паръ и снова сошлись къ кусту орѣшника; старикъ вынулъ изъ-подъ него плетеную берестовую котомку, выложилъ поочередно передъ сыномъ полновѣсный сукрой хлѣба, черный глиняный горшокъ, заткнутый ветошью, тряпицу съ солью, и оба дружно принялись за обѣдъ.

— Эхъ! кабы да къ эвтому лучку теперь либо огурчика! вотъ дѣло было бы ладно, замѣтилъ старикъ, между тѣмъ какъ сынъ, не смотря на такія прихоти, усердно вонзалъ бѣлые какъ кипень зубы въ ломоть чернаго хлѣба. — Да авось либо Господь насъ не оставитъ, продолжалъ отецъ, жадно прихлебывая изъ кувшина: — прошлый годъ ито великъ больно разстрой вышелъ, ничѣмъ-ничего не уродилось.... Неужто и нынче не создастъ намъ Господь хлѣбушка!…

— Съ чего бы, кажись, батюшка, быть нынѣ недороду? простодушно вымолвилъ парень: — ишь какія стоятъ вёдра! за прошлую весну, помнится, объ эту пору дождику переводу не было.

— Точно, годъ былъ мочливый, отвѣчалъ отецъ, заботливо качая головою: — да на нашу землицу не угодишь: песокъ да глина; до пахоты пошелъ дождь: землю смочило, и пахать сподручно; спахалъ ведра надыть для сѣва, ждать время не приходится; старики говорятъ: „сѣй въ золу да въ пору!“ И то сказать надо: упустишь сутки въ весну, въ осень недѣлей не нагонишь… Посѣялъ — опять надо просить у Бога дождичка, да ито въ уровень: пошелъ забойный — забьетъ, того и смотри, зернышко въ землю! тамъ поздній сѣвъ, овсы да гречиха — опять надыть тепло да ведра; старики сказываютъ, овесъ надо сѣять, когда голая нога не стынетъ на пашнѣ и листъ какъ есть развернется; тамъ опять подмочить его надо, какъ заборонишь… никакъ не угодишь! Много дождя — разступилась наша пашенка словно кисель; мало — пощла трескаться камень-камнемъ!… Вотъ теперь ужь какъ бы по настоящему дождя-то надо, присовокупилъ онъ со вздохомъ: — совсѣмъ одолѣли ведра, тепло такое стоитъ, того и смотри, засушь, ничему нѣтъ росту; вонъ, посмотри, озими-то какія голодныя: словно варомъ ихъ поварило, — онъ выразительно протянулъ жилистую свою руку на сосѣднюю ниву, покрытую реденькими зеленоватыми отпрысками: — давно пора бы птицѣ въ нихъ хорониться, а ихъ отъ земли не видать.... Эхъ, кабы на нихъ, на нашу матушку, тучку, онѣ бы сейчасъ какъ есть вздохнули; росой только и пробавляются. По всему сдается, и нынче быть сухменному лѣту; утренники студеные стоятъ, а день весь солнышко припекаетъ словно лѣтомъ… шутка, съ самого Еремѣя-запрягальника почитай дождя-то не было..... ишь какъ паритъ, словно въ жнитво, право, словно въ жнитво, продолжалъ онъ, проводя ладонью по лысинѣ: — ну, Петруха, сытъ, что ли?

— Сытъ, батюшка.

— И слава Господу Богу — эхма! прибавилъ онъ, ставъ на колѣни и тряхнувъ шутливо сына по плечу: — была бы у насъ мука, напекли бъ мы съ тобою пироговъ, да горе, что не дается!… Ну, я чай послѣ, работы и вздохнуть не грѣхъ…

Сказавъ это, старикъ запряталъ въ котомку остатокъ обѣда, бодро поднялся на ноги, посмотрѣлъ, гдѣ лошади, и, перекрестившись на востокъ, развалился подъ кустомъ, подложивъ руку подъ голову и прикрывъ лицо шапкою. Сынъ не замедлилъ послѣдовать его примѣру, и вскорѣ оба заснули сладкимъ сномъ, подъ шумокъ насѣкомыхъ, которыя жужжали и кружились надъ ихъ головами....

II.

Заодно съ весной Пробуждаются Ихъ зарѣтныя Думы мирныя. Кольцовъ.

Солнце далеко перешло половину неба, когда Петръ разстался съ отцомъ и вновь очутился одинъ-одинешенекъ посреди полей. Несмотря на усердіе и готовность, съ какою принимался онъ за работу, легко было замѣтить, однакожь, что мысли его частенько отрывались отъ сохи и уносились Богъ знаетъ куда; борозда шла тогда косѣе, кляча тащила лѣнивѣе, а наконецъ и вовсе останавливалась; и каждый разъ спохватится нашъ молодякъ, проворно подыметъ голову, дернетъ возжами, а тамъ, смотришь, опять зазѣвался, повѣсилъ нивѣсть зачѣмъ голову, и снова пошла косить борозда подъ сошникомъ.

Уже передвоилѣ онъ съ грѣхомъ пополамъ половину нивы, когда разъ, поднявъ голову, увидѣлъ вдалекѣ, на дорогѣ, вившейся посреди пашенъ, какъ-будто что-то бѣлѣлось. Онъ невольно остановилъ лошадь и сталъ вглядываться; вскорѣ зоркій глазъ его различилъ бабу, которая несла что-то на спинѣ и, какъ казалось, направлялась прямо въ его сторону. Живой человѣкъ въ полѣ не диковинка! Но какъ бы тамъ ни было, появленіе бабы, по-видимому, сильно запугало парня; щеки его загорѣлись, что кумачъ, онъ поспѣшно поворотилъ соху такъ-чтобы проходившая мимо баба не могла его узнать, и, нагнувъ голову, принялся за работу.

Къ несчастію, дорога прилегала прямо къ его нивѣ; и трудно было послѣ этого, чтобы проходившій по ней своякъ и особенно баба, завидя молодого парня, рѣшилась пройти мимо, не перекинувшись словомъ.

Такъ и случилось.

Поровнявшйсь съ нивой, баба остановилась, сбросила съ плечь свертокъ холста и принялась ждать, пока парень вернется къ дорогѣ.

Бабенка была еще моложавая; въ одеждѣ ея замѣтно было болѣе щегольства, чѣмъ у простой крестьянки. Несмотря на будни, изъ-подъ коротенькой поневы выглядывали узорчатые, строченые коты, обутые на босую ногу: широкая грудь была перехвачена темнымъ ситцевымъ передникомъ съ большими жолтыми разводами; на головѣ пестрѣлъ яркій писаный платокъ, широкіе концы котораго падали на плечи рубашки, вышитые краснымъ и синимъ гарусомъ. Свѣжее лицо ея было красно и лоснилось на солнцѣ какъ сафьянъ; черные маслистые глазки, увѣнчанные двумя сходившимся дугами черныхъ бровей, бѣгали какъ у мышенка и, вмѣстѣ съ вздернутымъ, раздвоеннымъ на концѣ носомъ, придавали ея физіономіи что-то бойкое, наглое, игривое, — свойство, особенно послѣднее, имѣющее, какъ извѣстно, силу полонить сердца мигачей фабричныхъ, служивыхъ и подгородныхъ, гульливыхъ мѣщанъ.

— Здравствуй, Петруша, сказала она заманчиво, когда парень остановилъ передъ ней соху и неловко приподнялъ шапку: — какъ поживаешь?…

— Ничего, ладно… отвѣчалъ Петръ, нагибаясь къ подсошнику, чтобы скрыть свою неловкость.

— Что больно спѣсивъ сталъ? продолжала бабенка, подбочениваясь и потряхивая головою.

— А что мнѣ спѣсивиться! а нешто..... я ничего..... сказалъ Петръ, разглаживая волосы.

— Какъ ничего! въ одномъ селѣ живемъ, а хоть бы слово сказалъ.... и на улицѣ-то не подойдешь… не стать бы, кажись, тебѣ со мною спѣсивиться…

— Рази меня на то отецъ вызвалъ на пашню, возразилъ Петръ запинаясь: — сама, чай, знаешь, здѣсь не на фабрикѣ работа, да и время-то рабочее.

— Вотъ то-то теперь работа! перебила она поддразнивая: — ты думаешь, я не знаю…

— Что ты знаешь! подхватилъ онъ, плохо скрывая равнодушіе.

— Ишь какой! ловокъ больно, думаешь люди-то глупѣе тебя....

— Да что ты знаешь?…

— А вотъ знаю же! знаю! произнесла бабенка съ нѣкоторой досадой: — совокъ, да неловокъ: прежде и тово и сево.... а на деревню пришелъ, и глядѣть не хочешь

— Чего тебѣ-то отъ меня надо? съ сердцемъ спросилъ Петръ.

— Чего? проговорила переминаясь бабенка: — чего? а! такъ ты вотъ какъ! заключила она, какъ бы не зная уже, что отвѣчать: — ладно же, ладно, не впервые намъ съ тобой встрѣчаться!… я те припомню!

— Ладно, припоминай сколько хочешь: я тебя не боюсь....

— Ой ли?… Ну, хорошо, бойся и не бойся, припомнишь, припомнишь! вымолвила она, взваливая на плечи свертокъ холста. — Припомнишь! продолжала она, направляясь въ путь: — припомнишь! прибавила она, обернувшись еще разъ и останавливаясь посреди проселка.

— Ладно, ладно, ступай своей дорогой, сказалъ Петръ, погоняя лошадь.

— И пойду.... что ты думаешь, не пойду; а вотъ пойду же, пойду… думаешь, больно мнѣ нужно! много васъ шушеры, лохмотниковъ окаянныхъ!…

— Ступай, ступай!…

— Не спрошусь тебя! прокричала она, яростно размахивая руками и снова останавливаясь.

На этотъ разъ Петръ ничего уже не отвѣчалъ, повернулся къ ней спиной и тронулъ возжами.

Встрѣча съ краснощекой бабенкой, казалось, еще сильнѣе закручинила молодого пахаря.

И было, впрочемъ, изъ чего:

Въ бытность Петра на фабрикѣ, передъ тѣмъ, чтобы отправиться ему къ отцу, лукавый натолкнулъ его на солдатку Домну (такъ звали бабенку). Оба, какъ на зло, были изъ одной деревни. Домна, баба вострая, которой въ-частую приходилось бражничать съ фабричными ребятами, подсѣла къ нему и, благо парень въ ту пору былъ простоватъ, давай вертѣть имъ какъ покромкой. Только и бѣды-то всей было, что Петръ занялъ у хозяина двугривенный, да погрунили надъ нимъ день-другой парни. Недѣли двѣ спустя послѣ этого, наступила Святая, и Петръ, по уговору, распрощался съ хозяиномъ фабрики и пошелъ на лѣто къ отцу, въ сосѣднюю деревню, откуда была также и Домна.

Гдѣ ужь и быть веселью какъ не на Святой! Знамое дѣло, въ деревнѣ не каждый день праздникъ. Пошли хороводы да пѣсни. Дѣвки понадѣли пестрые платки, парни красныя рубахи съ синими ластовицами, схватились за руки, и началось раздолье. Глядѣлъ такъ-то Петрушка, глядѣлъ на старостову дочку, да мысли къ ней и припали. Полюбить развѣ долго? Разъ взглянулъ, другой взглянулъ, поговорилъ въ третій, въ хороводѣ прошелъ, и дѣлу конецъ: запала зазнобушка, бродятъ по ней мысли и день и ночь, что брага молодая, незаквашёная! Забылъ Петрушка и фабрику, и парней фабричныхъ, и Домну солдатку. И дѣвка-то, кажись, старостина-то дочка, непрочь была отъ парня. Прошла Святая, — стоятъ оба на заваленкѣ, каждый на своей, да переглядываются промежъ себя, ни дать ни взять — звѣздочки перекатныя въ синемъ небѣ, когда на немъ ни облачка. Проходитъ еще недѣля, и вдругъ, откуда ни возьмись, къ рабочему времени и Домна перебралась въ деревню. Бѣды тутъ большой опять-таки для Петра не было, да парень-то больно былъ новый, тихій: боялся, не наягозила бы чего тараторливая баба. Начнетъ болтать, сплететъ нивѣсть что, а тамъ, глядь, и Парашка перестанетъ съ нимъ кланяться. Вотъ почему такъ усердно избѣгалъ онъ встрѣчи съ солдаткой и смутился, когда столкнулся съ нею глазъ-на-глазъ въ. полѣ.

Раздумье, овладѣвшее имъ, было такъ сильно, что онъ не замѣтилъ, даже, какъ подъѣхалъ къ нему отецъ

— Порѣшилъ, что ли, нивку-то? спросилъ старика, пристально оглядывая поле.

— Послѣднюю борозду провожу, батюшка, оторопѣвъ, отвѣчалъ сынъ.

— Эхъ, рѣдко запахалъ вонъ тотъ клинъ! У! э!… а еще домкомъ собираешься жить; говорилъ: не тормози руки, вымолвивъ старикъ, уперши ладони въ бока и слегка, подсмѣиваясь надъ парнемъ, съ котораго валилъ потъ.

— Никакъ не осилишь, батюшка: ишь какая сушь…

— Ладно, ладно хорошо еще, до свѣту выѣхали: успѣли передвоить… Пойдемъ домой; солнышко садится, старуха-то наша ждетъ, я чай, не дождется....

Они перекинули на плечи сермяги, перевернули сѣхи сошникомъ кверху и выбрались на дорогу.

Скаты полей начинали уже покрываться огненнымъ заревомъ заката; сизая, зубчатая тѣнь отъ рощи, куда тянулась дорога, постепенно захватывала окрестность; съ востока небо заволакивалось тучами; въ воздухѣ замѣтно холодѣло.

Вскорѣ наши мужички достигли опушки рощи и, немного погодя, скрылись между деревьями, успѣвшими уже окончательно распуститься въ продолженіи дня. Тутъ Петръ оставилъ свою лошадь позади; приблизился къ отцу, и оба пошли рядышкомъ.

Все вокругъ дышало той весеннней прохладой и сыростью, долго еще не покидающей лѣса, гдѣ, несмотря на засушъравнинъ, часто подъ грудами прошлогоднихъ листьевъ, рядомъ съ новой травкой, дотаиваетъ въ-тихомолку пластъ рыхлаго, темнаго снѣгу. Съ обѣихъ сторонъ проселка, врѣзаннаго глубоко въ землю и исполосованнаго корнями, тѣснились кусты вербы, орѣшника, жимолости; ихъ красные и голубоватые прутья, лишенные еще зелени, ярко пестрѣли надъ черною, влажною почвой. Мѣстами на глинистую окраину проселка свѣшивался крутой бугоръ мху, изъ-подъ котораго сочилась вода, падавшая капля за каплей въ ближнюю колею, заваленную сучьями и покрытую плесенью. Кое-гдѣ между бѣлѣвшими стволами, березъ прорѣзывалась лужайка, охваченная золотымъ лучемъ солнца; жиденькая ея травка пестрѣла сквозившимися листами ландышей и фіялокъ, которыя разливали тонкій запахъ въ сыромъ вечернемъ воздухѣ. По мѣрѣ того, какъ Петръ и отецъ его забирались далѣе, кругомъ дѣлалось тише и тише, такъ-что постукиваніе бороны, прыгавшей по корнямъ, одно раздавалось въ рощѣ.

— Эхъ, какъ холодкомъ-то хорошо итти, словно жерновъ съ плечь снялся! началъ старикъ, снимая шапку. — Что это за весна, право, кажись я такой и не запомню.... Бѣда, коли долго будетъ такъ-то стоять, куда тяжко будетъ: ничего не уродится!… придется: ни вонъ, ни въ избу!… Нашъ оброкъ не то чтобъ непосильный, что Бога гнѣвить! — а все внести его надо по осень; пятьдесятъ рублевъ деньги большія въ такіе годы.... Вотъ вѣдь и женить тебя пора, Петруха, прибавилъ онъ послѣ молчка: — что глаза-то на меня уставилъ! вѣстимо, пора…

Онъ взглянулъ на сына и невольно усмѣхнулся, видя, какъ тотъ осадилъ тотчасъ же назадъ и замялся.

— Самъ вѣдаешь, продолжалъ отецъ поглаживая лысину и стараясь принять заботливое выраженіе: — старъ я сталъ, одинъ работы не осилю, да и старуха наша одна съ домомъ не управится; братишки еще махонькіе: что въ нихъ!… Тебѣ съ Миколы восьмнаднатый годъ пошелъ; я на то тебя изъ фабрики на пашню и вызвалъ.... а ты думаешь зачѣмъ?… Время старикамъ подсоблять… Ума вотъ только не приложу, присовокупилъ старикъ, изкоса поглядывая на сына, который шелъ, понуря голову: — кого бы въ снохи взять; въ своей деревнѣ одна Карпова Парашка на выданьи.... да та не по насъ — отецъ артачится добре много: не отдаетъ даромъ, знай молъ старосту!!.. Вотъ развѣ изъ чужой какой вотчины засватать....

— Слушай, батюшка, что я тебѣ скажу, вымолвилъ Петръ, запинаясь и обращая къ отцу зардѣвшее лицо свое: — я, кажись, о сю пору ни тебѣ, ни матери ни въ чемъ не перечилъ и впредь изъ твоей воли не выступлю.... только ты, батюшка, не неволь меня въ эвтомъ дѣлѣ....

— А развѣ я тебя неволю? экой дурень! къ слову только пришлось, отвѣчалъ старикъ, поглядывая на сына смѣющимися своими глазками: — въ семьѣ и каша гуще, пора молъ парнюху женитѣ, — вотъ что!… А и то сказать: батрака, что ли, подрядилъ ты за меня старика, я вотъ про что толкую....

— Я нѣшто отнѣкивался когда отъ работы? сказалъ Петръ, едва скрывая досаду: — нѣшто пѣнялъ я на васъ? Дѣлай со мной что хочешь, твоя воля; а изъ чужой деревни не возьму за себя дѣвку.... лучше смерть принять!…

— А чтожь такъ? спросилъ старикъ, ухмыляясь въ бороду.

— А вотъ что, возразилъ парень съ рѣшимостью: — окромя карповой Парашки никого за себя не возьму!…

— А что, развѣ полюбилась?.. Ишь разгасился какъ! сказалъ отецъ, давъ на этотъ разъ полную волю своему смѣху: — Эхъ, вы! вамъ бы только была взрачная да осанистая! А что въ нихъ, въ сухопарыхъ-то, ну хошь бы въ карповой Паранькѣ? Съ лица-то ея не воду намъ пить!… Ну, ну, что голову-то повѣсилъ, полюбилась, такъ полюбилась, я не перечу, коли ты ей любъ; она дѣвка не гуляща — что худое говорить — дѣвка сытая, хорошая дѣвка; да вѣдь яжь те говорю, Карпъ даромъ ее не отдаетъ....

— Такъ чтожь, батюшка, рази у насъ рукъ не стало? Годъ только-что начался, время много до осени....

— Эхъ! голова-то у те, видно, только для шапки и сдѣлана.... дурень, дурень! слышь, говорятъ тебѣ: отецъ восемдесятъ рублевъ за нея выкупу проситъ, а у насъ въ домѣ алтына нѣту; послѣднія деньги, что были, за корову отдали.... малолѣтокъ ты, что ли? вишь весна какая: завтра Егорье, а травы отъ земли не видать; — чего ужь тутъ ждать по-осени....

— Да что ты, батюшка, загадываешь, — время раннее, можетъ еще уродитъ намъ Господь, — самъ говорилъ ты намедни, ласточки рано прилетѣли.... И то сказать, станъ у меня теперь поставили: все штуку хошь одну миткалю вытку; вотъ-те и тридцать рублевъ лишку....

— Лишку! эхва! а оброкъ забылъ?… пятьдесятъ ргублевъ оброку....

— Погоди, батюшка, братишки малы, малы, а все въ лѣто шпуль намотаютъ рублей на тринадцать; да корова къ осени отелится — я чай. Въ городѣ-то все рублевъ десятокъ дадутъ за телка....

— Ладно, ну-ткасъ, перебилъ отецъ, выставляя лѣвую руку впередъ и принимаясь загибать правою палецъ за пальцемъ: — считай: тридцать рублевъ, да тринадцать, да еще десять, — сколько по твоему, выходитъ?…

— Пятьдесятъ три рубля, съ запинкою отвѣчалъ парень.

— Тото-же, отдать оброкъ, — три рублишка, и останется тебѣ на сватьбу....

— Я чай, ржицы-то продашь хоть на сколько-нибудь, вымолвилъ Петръ нетвердымъ голосомъ.

— На это считать спозаранку нечего: что еще Богъ дастъ.

— А сѣно-то! воскликнулъ парень, какъ бы спохватившись.

— Экой ловкій какой! ну, а какъ дожди пойдутъ къ Петрову дню, да подмочитъ его на покосѣ… тогда что?

— Да что ты взаправду, батюшка, все къ худому загадываешь! съ сердцемъ произнесъ Петръ.

— Ну, Петруха, знать, больно полюбилась тебѣ Карпова Парашка, заключилъ отецъ, заливаясь смѣхохмъ, крутя головою и ударяя ладонями по поламъ. — Дѣлай, какъ-знаешь, присовокупилъ онъ серьёзнѣе: — приневоливать не стану, а только коли годъ выйдетъ плохой, да денегъ на оброкъ въ обрѣзъ хватитъ, — не видать тебѣ ея какъ ушей своихъ.

Между тѣмъ, какъ они такъ разсуждали, деревья постепенно рѣдѣли, и вдругъ на крутомъ изгибѣ проселка оба очутились прямо противъ заходящаго солнца, лучи котораго потопляли въ этомъ мѣстѣ расщелину рощи. Вскорѣ передъ ними открылся широкій лугъ, спускавшійся накатомъ къ деревнѣ.

— Погляди, Петруха, радостно воскликнулъ старикъ, указывая на востокъ, окутанный сизою тучей: — никакъ, замолаживать начинаетъ!… Эхъ, кабы Господь дождичка послалъ.... Господи! прибавилъ онъ, снимая шапку и крестясь набожно на востокъ: — создай намъ теплую воду и тихую росу!…

Петрушка снялъ шапку и также перекрестился.

— Ну вотъ, Петруха, плакались мы съ тобой, произнесъ старикъ, лицо котораго вмигъ повеселѣло: — вотъ, можетъ статься, и благодать небесная!… ишь какъ небо-то съ той стороны позаволакиваетъ!… дай, то Господи!… пойдетъ дождь, — не о чемъ будетъ кручиниться, — сватай тогда любую невѣсту; тебѣ Парашка, а намъ, старикамъ, покой да хлѣбъ святой.... Пойдемъ скорѣй домой; я чай, на деревнѣ ненарадуются!… иди дружней....

Въ радости, старикъ не замѣчалъ, какъ сынъ поминутно отставалъ, снималъ шапку, глядѣлъ пристально на приближавшуюся тучу и крестился, произнося шопотомъ: „создай, Господи, тихую воду и теплую росу…“

Лугъ, по которому змѣился теперь проселокъ, ограничивался съ-лѣва крестьянскими капустниками, околицей и задами деревни, — амбарами, ригами и клѣтушками, перехваченными плетнями, надъ которыми кое-гдѣ высились столѣтніе ветлы, усѣянные гнѣздами; съ-права лугъ замыкался песчаными берегами рѣки и холмистыми полями. На одномъ изъ загибовъ рѣки, далеко далеко, новая, только-что выстроенная мѣльница показывала изъ-за ветлъ свою новую тесовую кровлю, охваченную солнцемъ.

Вскорѣ старикъ и сынъ его остановились у околицы.

III.

Дождь, дождь На бабину рожь, На дѣдову пшеницу. На дѣвкинъ ленъ, Поливай ведромъ!!.. Простонародная пѣсня.

Улица была уже окутана тѣнью и только макушки крышъ, обращенныя къ закату, горѣли какъ вылитыя изъ золота. Почти у каждой завалинки, загроможденной сохами и боронами, толпился народъ. Ребятишки носились въ-запуски вокругъ часовнѣ и окружавшихъ ее березокъ; топанье лошадей, пущенныхъ безъ путъ, на улицу, скрипъ воротъ, крикъ дѣтей, пронзительный визгъ бадьи, которую безпрестанно подымали и опускали у водопоя, наполняли деревню веселымъ гамомъ.

Петръ и отецъ подъѣхали къ кривой избенкѣ и остановились передъ воротами; распрегши лошадей, они загремѣли щеколдой и вступили на топкій, узенькій дворъ, обнесенный кругомъ сплошнымъ соломеннымъ навѣсомъ, бросавшимъ густую тѣнъ, въ которой мелькали телѣга, сломанное колесо, ободья, корыто, оглобли. Полдесятка куръ отозвались тотчасъ же звонкимъ кудахтаньемъ съ своихъ жердочекъ. Изъ самаго темнаго угла двора, загороженнаго плетнемъ, внезапно раздалось протяжное мычанье послѣ котораго надъ плетнемъ показалась бѣлая голова коровы.

Старикъ, не останавливаясь ни на минуту, пошелъ не взглянулъ даже на овецъ и барана, которые, вытуливъ на него глаза свои, казалось, чего-то ждали, и принялся оглядывать корову. Увидя себя предметомъ такого вниманія, животное, — съ радости, вѣроятно, — дунуло такъ сильно мокрыми своими ноздрями въ корыто, куда нагнулся было хозяинъ, что, тугъ же напустило ему въ лицо цѣлое облако отрубей и пыди.

— Эхъ! Христосъ съ тобой! вымолвилъ онъ, протирая глаза и отступая шагъ назадъ: — знать, соскучилась стоять? Погоди, погоди, завтра на травку выпустятъ. Эй, Петруха! подь-ка сюда, прибавилъ онъ, обращаясь къ сыну, который развѣшивалъ хомуты.... Старуха наша хоть и не велитъ похваляться, а надо сказать правду, — погляди-ка, — знатная животина попалась намъ; на всемъ селѣ другой такой не найдешь, — ей-Богу, правда; ишь утробистая какая! присовокупилъ онъ, трепля ее самодовольно по ребрамъ.

— Демьянычъ! а, Демьянычъ! что те тамъ надыть?… чего не видалъ! послышался полусердитый, дребезжащій голосъ на другомъ концѣ навѣса.

Старикъ проворно заслонилъ плетень и, вынырнувъ изъ-подъ клѣти вмѣстѣ съ сыномъ, очутился въ нѣсколькихъ шагахъ противъ жены, — крошечной старушки съ вдавленными плечами и грудью, которая торопливо пробиралась по кирпичикамъ и полѣньямъ, разбросаннымъ для хода по двору, отъ крылечка до навѣса.

Поступь ея и движенія отличались необыкновенною суетливостію и прыткостію; худенькое желтоватое лицо, сморщенное преждевременно пареньемъ въ печахъ, работой, зноемъ и всякими другими невзгодами, на-половину только выглядывало изъ подъ синяго прорваннаго платка, небрежно окутывавшаго голову; сразу можно было узнать въ ней тѣхъ хлопотушекъ домохозяекъ, охотиницъ до мелочного порядка, вѣчно суетящихся, вѣчно бѣгающихъ отъ печурки до коморы, отъ коморы до клѣти, самоуправно распоряжающихся всѣмъ домомъ и наполняющихъ его ворчаньемъ, стоящимъ, впрочемъ, лучше иной ласки.

— Ну что ты, старый дурень, прости Господи, глаза-то уставилъ, проговорила она скороговоркою, приправляя каждое слово быстрымъ движеніемъ головы и рукъ и едва сохраняя равновѣсіе на полѣнѣ, вертѣвшемся подъ ногами: — небось, извести захотѣлось животину-то?… Стоитъ себѣ старый дурень да похваливаетъ. — Стоитъ да похваливать, продолжала она, горячась болѣе и болѣе и наступая на мужа, который стоялъ, почесывая затылокъ и ухмыляясь въ бороду: — небось, много у тебя коровъ-то?… хочется, вѣрно, чтобъ она издохла какъ у Стегнѣя.... тьфу!!..

Тутъ старуха плюнула съ сердцемъ черезъ правую руку наземь, какъ это водится обыкновенно, чтобы отвести вліяніе дурного глаза, и тотчасъ же, измѣнивъ недовольный голосъ, обратилась къ сыну:

— Охъ! касатикъ ты мой.... что не веселъ, родной? аль больно измаялся?… поди въ избу, болѣзный, поди, киселику поснѣдай.... ишь отецъ-то словно чужакъ тебѣ достался.... ступай, кормилецъ… Ну чего буркулы-те уставилъ? стоитъ да глядитъ! прибавила она, гнѣвно обращаясь къ мужу.

— Ладно, ладно, иду, отвѣчалъ тотъ, посмѣиваясь: — эхъ кабы хозяйка намъ молочка вынула, Петруха.... Я чай, сказали бы мы ей спасибо.... ась?…

— Да, есть у меня молоко, нарочно такъ вотъ и припасла про васъ, какже!… ступай-ка, вороты-те отопри лучше, ишь ребята стучатъ....

Заботливость оказалась, однакожь, лишнею: ворота протяжно скрипнули, и на дворъ вбѣжали два мальчика, лѣтъ по десяти. На одномъ была лишь прорванная рубашенка; руками, вынутыми изъ рукавовъ, болталъ онъ за пазухой, наполненной бабками, и глядѣлъ изъ-подлобья; другой, смуглый, кудрявый, держалъ между пальцами какое-то подобіе утки изъ муравленой глины, которую не выпускалъ изо рта, издавая такіе пронзительные звуки, что куры, усѣвшіяся-было а жердочкѣ, поскакали внизъ и забѣгали, какъ угорѣлыя, по двору.

— Тятька! закричали въ одинъ голосъ парнишки: — пусти насъ на водопой!…

Демьянъ, не слушая возраженій своей старухи, начавшей-было браниться за баловство, посадилъ ребятъ на лошадь, отворилъ ворота, выпустилъ ихъ на улицу и пошелъ въ избу, за Петромъ, который стоятъ уже на крылечкѣ и умывалъ лицо изъ горшечка съ четыремя горлышками, болтавшагося на перекладинкѣ противъ двери.

Минуту спустя, старуха вошла за ними въ избу, таща потихонечку подъ полою горшокъ молока.

— На, касатикъ, покушай, съ Богомъ, сказала она, ставя передъ сыномъ, подлѣ деревянной солоницы, наполненной комками соли, огромную чашку съ киселемъ: — въ полѣ-то, я чай, проголодался, сердечный

— Ну, старуха, засушь какая! напасть да и только, началъ Демьянъ, опрокидывая послѣ каждаго глотка ложку къ закраинѣ чашки: — коли Господь не создастъ нынче дождичка, быть опять недороду…

Прошло нѣсколько минутъ молчанія, послѣ которыхъ старуха украдкою взглянула на мужа, отошла къ перегородкѣ, отдѣлявшей избу отъ печи, и кивнула ему оттуда пальцемъ.

— Демьянычъ, подь-ка сюда.... вымолвила она.

Старикъ опрокинулъ ложку, всталъ изъ-за стола и пошелъ за перегородку.

— Быть дождю, таинственно шепнула она ему на ухо: — я, касатикъ ты мой, ономнясь въ колодезь-то мошку подсыпала…

Старикъ недовѣрчиво покачалъ головою, сѣлъ къ столу и продолжалъ ужинать.

— Старуха, а, старуха!…

— Ну, что еще? спросила она быстро, высовывая голову.

— Кисель-то какой у тебя нынче знатный. Вотъ такъ ужь кисель… продолжалъ онъ, усмѣхаясь: — густъ только что-то… я чаялъ, ты молочкомъ его поразбавишь.... ей, ссуди молочкомъ! право, спасибо скажемъ. — Петруха, проси у матери, — чего зѣваешь…

— Да что ты, одурѣлъ нынче, что ли? прости Господи! ишь его!… Ну, ну, на тебѣ, на, ѣшь! на, на!… проговорила она, смягчая постепенно голосъ и ставя на столъ горшокъ съ молокомъ.

— Ай-да хозяйка! вотъ такъ уважила! ну, разсказывай, что дома дѣлала?

— А что дѣлала, вѣстимо что, не баклуши била.

— Понавѣдывался кто въ избу?

— Вѣстимо, ворчала она, суетясь у печки: — свѣтъ не безъ добрыхъ людей.

— Ктожь былъ?

— Кто! кто!… а тебѣ что? были, да и полно. — Дарья была!

— Ой ли! ну, что, отступилась отъ нея лихоманка?

— Да, какъ бы не такъ, отступится! тутъ невѣсть еще какъ другой-то болѣсти не приступитъ — совсѣмъ извелась, сердечная.

— А что?

— Вѣстимо что: во тоскѣ да во кручинѣ живетъ, одни побои да понуканья, только и видитъ. Тугъ и безъ лихой болѣсти непроживешь. Мужъ пьяница, охаверникъ, — чтобъ ему, собакѣ, на томъ свѣтѣ… тьфу! Парнишечка-то въ послѣднее время больно измаялъ ее: грыжа у него показалась; ночь за нимъ ходитъ, не смигнетъ: болѣзная такая; день отъ мужа некуда голову преклонить. Охъ, вѣстимо, все бы притерпѣлось, какъ бы не онъ, охаверникъ проклятый! Сохнетъ, бездольная, словно порошинка; рада, рада, коли хлѣбушка корочку слезами-те горькими смочетъ; изо-дня-въ-день плоше да плоше, убивается кажиной день, горькая; право, такъ-то жаль бабенку; смирная такая.... А все отъ недобраго глаза сухота-то припала; все эта вѣдьма Домна, все она, проклятая!

— Да полно, старуха, такъ ли? мало ли что говорятъ бабы; она, можетъ, и въ мысляхъ не держала…

— Вотъ еще разсказывать сталъ! заговорила съ жаромъ старуха: — бабы, я чай, видѣли, какъ она проклятая идетъ, идетъ за ней, нагнулась, недобрая, взяла изъ-подъ ея слѣда земли да и бросила по-вѣтру; она давно на нее злобу имѣла.... Она и мальчишку-то сглазила… Подошла объ самое заговенье: Дарья стоитъ, такъ-то, лиха не чая, и держитъ его: „Экой, говоритъ, у те брюхастый парнишка!“ Съ той самой поры съ нимъ и попритчилось: сухота припала; я еще надоумила съ уголька спрыснуть, это бы совсѣмъ померъ… Бабы, я чай, сами видѣли: что имъ врать-то? Давно бы пора ее изъ деревни выгнать: пускай идетъ къ своему Никанору на фабрику, пусть тамъ и безчинствуетъ съ нимъ....

— Э-ге-ге! никакъ дождичекъ не на-шутку сбирается: ишь какъ заволокло, неожиданно перебилъ старикъ, нагибаясь къ окну: — дай-то Господи! Петруха, пойдемъ на улицу: я чай, весь народъ туда валитъ порадоваться Божей милости; пойдемъ, старуха, и ты....

Едва успѣли всѣ трое ступить въ сѣни, какъ яростный ударъ грома прокатился надъ избою.

— Демьянычъ, Демьянычъ! кричала старуха, крестясь и метаясь какъ угорѣлая: — тащи скорѣй лопату на дворъ.... гдѣ она?… вонъ, вонъ, въ углу… тащи ее скорѣе на дворъ: оброни, помилуй, бѣда прилучится: громъ упадетъ на крышу.... А что, касатикъ, впервые нынче громъ-то? спросила она шопотомъ у мужа, когда тотъ вынесъ лопату.

— Впервые; а что?

— Слава тебѣ Господи, что въ скоромный день… Охъ, родной ты мой, присовокупила она таинственно, наклоняясь къ его уху: — это бы во весь годъ, какъ есть, коровы не стали давать молочка…

Тутъ она вышла на крылечко и набожно перекрестилась.

Громъ между тѣмъ прокатился во второй и третій разъ, и когда старики присоединились къ сыну, который стоялъ уже на заваленкѣ и глазѣлъ на народъ, толкавшійся подъ каждыми воротами, крупныя капли запрыгали на пыльной дорогѣ, и вскорѣ дождь полилъ какъ изъ ведра.

— Создай, Господи, тихую воду и теплую росу, говорили послѣ каждаго громового удара Демьянъ и его старуха, крестясь на небо.

Со всѣхъ сторонъ, сквозь густое покрывало дождя, мелькали руки, которыя подымались и творили крестное знаменіе; многіе выходили даже на середину улицы, заглянуть, на-долго ли обложило небо. Заваленки и подворотни наполнялись мужиками, бабами, ребятами; даже дряхлыя старушки-бабушки, много дней не сходившія съ печки, и тѣ показались въ толпѣ съ грудными внучками на рукахъ. Посреди шума и хлестанья ливня слышались отовсюду радостныя восклицанія; мальчишки и дѣвчонки бѣгали какъ угорѣлые по лужамъ, хлопая въ ладоши и припѣвая съ крикомъ и визгомъ: