Таланты и поклонники

Оглавление

Персонажи

Александра Николавна Негина, актриса провинциального театра, молодая девица.

Домна Пантелевна, мать ее, вдова, совсем простая женщина, лет за 40, была замужем за музыкантом провинциального оркестра.

Князь Ираклий Стратоныч Дулебов, важный барин старого типа, пожилой человек.

Григорий Антоныч Бакин, губернский чиновник на видном месте, лет 30.

Иван Семеныч Великатов, очень богатый помещик, владелец отлично устроенных имений и заводов, отставной кавалерист, человек практического ума; ведет себя скромно и сдержанно, постоянно имеет дело с купцами и, видимо, старается подражать их тону и манерам; средних лет.

Петр Егорыч Мелузов, молодой человек, кончивший курс в университете и ожидающий учительского места.

Нина Васильевна Смельская, актриса, постарше Негиной.

Мартын Прокофьич Нароков, помощник режиссера и бутафор, старик, одет очень прилично, но бедно; манеры хорошего тона.

Гаврило Петрович Мигаев, антрепренер.

Ераст Громилов, трагик.

Вася, молодой купчик, приятной наружности и с приличными манерами.

Матрена, кухарка Негиной.

Обер-кондуктор.

Кондуктор.

Человек, служащий в вокзале.

Разного рода пассажиры и вокзальная прислуга.

Публика разного рода, более купеческая.

Примечания

Действие первое

Лица:

Явление I

Зайди денька через три-четыре; после бенефиста все тебе отдадим! А? Что? О, глухой! Не слышит. Бенефист у нас будет; так после бенефиста все тебе отдадим. Ну, ушел. Что долгу, что долгу! Туда рубль, сюда два… А каков еще сбор будет, кто ж его знает. Вот зимой бенефист брали, всего сорок два с полтиной в очистку-то вышло, да какой-то купец полоумный серьги бирюзовые преподнес… Очень нужно! Эка невидаль! А теперь ярмарка, сотни две уж всё возьмем. А и триста рублей получишь, нешто их в руках удержишь; все промежду пальцев уйдут, как вода. Нет моей Саше счастья! Содержит себя очень аккуратно, ну, и нет того расположения промежду публики: ни подарков каких особенных, ничего такого, как прочим, которые… ежели… Вот хоть бы князь… ну, что ему стоит! Или вот Иван Семеныч Великатов… говорят, сахарные заводы у него не один миллион стоят… Что бы ему головки две прислать; нам бы надолго хватило… Сидят, по уши в деньгах зарывшись, а нет, чтобы бедной девушке помочь. Я уж про купечество и не говорю – с тех что взять! Они и в театр-то не ходят; разве какой уж ошалеет совсем, так его словно ветром туда занесет… так от таких чего ожидать, окромя безобразия.

Явление II

А, Прокофьич, здравствуй!

Здравствуй, Прокофьевна!

Я не Прокофьевна, я Пантелевна, что ты!

И я не Прокофьич, а Мартын Прокофьич.

Ах, извините, господин артист!

Коли хотите быть со мной на «ты», так зовите просто Мартыном; все-таки приличнее. А что такое «Прокофьич»! Вульгарно, мадам, очень вульгарно!

Люди-то мы с тобой, батюшка, маленькие, что нам эти комплименты разводить.

«Маленькие»? Я не маленький человек, извините!

Так неужели большой?

Большой.

Так теперь и будем знать. Зачем же ты, большой человек, к нам, к маленьким людям, пришел?

Так, в этом тоне и будем продолжать, Домна Пантелевна? Откуда это в вас озорство такое?

Озорство во мне есть, это уж греха нечего таить! Подтрунить люблю, и чтобы стеснять себя в разговоре с тобой, так я не желаю.

Да откуда оно в вас, это озорство-то? От природы или от воспитания?

Ах, батюшки, откуда? Ну, откуда… Да откуда чему другому-то быть? Жила всю жизнь в бедности, промежду мещанского сословия: ругань-то каждый божий день по дому кругом ходила, ни отдыху, ни передышки в этом занятии не было. Ведь не из пансиона я, не с мадамами воспитывалась. В нашем звании только в том и время проходит, что все промеж себя ругаются. Ведь это у богатых деликатности разные придуманы.

Резон. Понимаю теперь.

Так неужто ж со всяким нежничать, всякому, с позволения сказать… Сказала б я тебе словечко, да обижать не хочу. Неужто всякому «вы» говорить?

Да, в простонародии все на «ты»…

«В простонародии»! Скажите, пожалуйста! А ты что за барин?

Я барин, я совсем барин… Ну, давай на «ты», мне это не в диковину.

Да какая диковина; обыкновенное дело. В чем же твоя барственность?

Я могу сказать тебе, как Лир: каждый вершок меня – барин. Я человек образованный, учился в высшем учебном заведении, я был богат.

Ты-то?

Я-то!

Да ужли?

Ну, что ж, божиться тебе, что ли?

Нет, зачем? Не божись, не надо; я и так поверю. Отчего же ты шуфлером служишь?

Я не chou-fleur и не siffleur, мадам, и не суфлер даже, а помощник режиссера. Здешний-то театр был мой.

Твой? Скажите на милость!

Я его пять лет держал, а Гаврюшка-то был у меня писарем, роли переписывал.

Гаврила Петрович, ампренер здешний?

Он самый.

Ах ты, горький! Так вот что. Значит, тебе в этом театрашном деле счастья бог не дал, что ли?

Счастья! Да я не знал, куда девать счастье-то, вот сколько его было!

Отчего ж ты в упадок-то пришел? Пил, должно быть? Куда ж твои деньги девались?

Никогда я не пил. Я все свои деньги за счастье-то и заплатил.

Да какое ж такое счастье у тебя было?

А такое и счастье, что я делал любимое дело. Я люблю театр, люблю искусство, люблю артистов, понимаешь ты? Продал я свое имение, денег получил много и стал антрепренером. А? Разве это не счастье? Снял здешний театр, отделал все заново: декорации, костюмы; собрал хорошую труппу и зажил, как в раю… Есть ли сборы, нет ли, я на это не смотрел, я всем платил большое жалованье аккуратно. Поблаженствовал я так-то пять лет, вижу, что деньги мои под исход; по окончании сезона рассчитал всех артистов, сделал им обед прощальный, поднес каждому по дорогому подарку на память обо мне…

Ну, а что ж потом-то?

А потом Гаврюшка снял мой театр, а я пошел в службу к нему; платит он мне небольшое жалованье да помаленьку уплачивает за мое обзаведение. Вот и все, милая дама.

Тем ты только и кормишься?

Ну нет, хлеб-то я себе всегда достану; я уроки даю, в газеты корреспонденции пишу, перевожу; а служу у Гаврюшки, потому что от театра отстать не хочется, искусство люблю очень. И вот я, человек образованный, с тонким вкусом, живу теперь между грубыми людьми, которые на каждом шагу оскорбляют мое артистическое чувство. Что это за книги у вас?

Саша учится, к ней учитель ходит.

Учитель? Какой учитель?

Студент. Петр Егорыч. Чай, знаешь его?

Знаю. Кинжал в грудь по самую рукоятку!

Что больно строго?

Без сожаленья.

Погоди колоть-то: он жених Сашин.

Жених?

Там еще, конечно, что бог даст, а все-таки женихом зовем. Познакомилась она с ним где-то, ну и стал к нам ходить. Как же его назвать-то? Ну и говоришь, что, мол, жених; а то соседи-то что заговорят! Да и отдам за него, коли место хорошее получит. Где ж женихов-то взять? Вот кабы купец богатый; да хороший-то не возьмет; а которые уж очень-то безобразны, тоже радость не велика. А за него что ж не отдать, парень смирный, Саша его любит.

Любит? Она его любит?

Отчего ж его не любить? Что, в самом деле, по театрам-то трепаться молодой девушке! Никакой основательности к жизни получить себе нельзя!

И это ты говоришь?

Я говорю, и уж давно говорю. Ничего хорошего, окромя дурного.

Да ведь твоя дочь талант, она рождена для сцены.

Для сцены-то для сцены, это точно, это уж что говорить! Она еще маленькая была, так, бывало, не вытащить ее из театра; стоит за кулисами, вся трясется. Муж-то мой, отец-то ее, был музыкант, на флейте играл; так, бывало, как он в театр, так и она за ним. Прижмется к кулисе, да и стоит не дышит.

Ну, вот видишь. Ей только на сцене и место.

Уж куда какое место прекрасное!

Да ведь у нее страсть, пойми ты, страсть! Сама же ты говоришь.

Хоша бы и страсть, да хорошего-то в этом нет, похвалить-то нечего. Это вот вам, бездомовым да беспутным.

О, невежество! Кинжал в грудь по рукоятку!

Да ну тебя с кинжалами! У вас путного-то на сцене немного; а я держу свою дочь на замужней линии. Со всех сторон там к ней лезут, да подлипают, да глупости разные в уши шепчут… Вот князь Дулебов повадился, тоже на старости лет ухаживать вздумал… Хорошо это? Как ты скажешь?

Князь Дулебов! Кинжал в грудь по рукоятку!

Ох, уж много ты очень народу переколол.

Много.

И все живы?

А то как же? Конечно, живы, и все в добром здоровье, продли им, господи, веку. На-ка, вот, отдай!

Это что ж такое?

Роль. Это я сам переписал для нее.

Да что ж это за парад такой? На тонкой бумаге, связано розовой ленточкой!

Ну, да уж ты ей отдай! Что тут разговаривать!

Да к чему ж эти нежности при нашей бедности? Небось ведь за ленточку-то последний двугривенный отдал?

Хоть и последний, так что ж из этого? Ручки у нее хорошенькие, душка еще лучше; нельзя же ей грязную тетрадь подать.

Да к чему, к чему это?

Что ты удивляешься? Все это очень просто и естественно; так и должно быть, потому что я в нее влюблен.

Ах, батюшки! Час от часу не легче! Да ведь ты старик, ведь ты старый шут; какой ты еще любви захотел?

Да ведь она хороша? Говори: хороша?

Ну, хороша; так тебе-то что ж?

Кто ж хорошее не любит? Ведь и ты тоже хорошее любишь. Ты думаешь, коли человек влюблен, так сейчас гам… и съел? Из тонких парфюмов соткана душа моя. Где ж тебе это понять!

А ведь ты чудак, как посмотрю я на тебя.

Слава богу, догадалась. Я и сам знаю, что чудак. Что ж ты меня обругать, что ли, этим словом-то хотела?

. Никак, князь подъехал? И то он.

Ну, так я уйду тут, через кухню. Адье, мадам.

Адье, мусье!

Явление III

Дома нет, ваше сиятельство, уж извините! В гостиный двор пошла.

Ну, ничего, я подожду.

Как угодно, ваше сиятельство.

Вы делайте свое дело, не беспокойтесь, пожалуйста, я подожду.

Вот мы и съехались, князь.

Ну, что же, здесь не тесно и для двоих.

Но, во всяком случае, один из нас лишний, и этот лишний – я. Уж такое мне счастье; заехал к Смельской, там Великатов сидит, молчит.

А вы бы разговаривали. Вы разговаривать умеете, значит, шансы на вашей стороне.

Не всегда, князь. Великатов и молчит-то гораздо убедительнее, чем я говорю.

Да почему же?

Потому что богат. А так как, по русской пословице: «С богатым не тянись, а с сильным не борись», – то я и ретируюсь. Великатов богат, а вы сильны своей любезностью.

Ну, а вы-то чем же хотите взять?

Смелостью, князь. Смелость, говорят, города берет.

Города-то, пожалуй, легче… А впрочем… уж это ваше дело. Коли не боитесь проигрыша, так отчего ж и смелость не попробовать.

Я лучше готов потерпеть неудачу, чем пускаться в любезности.

У всякого свой вкус.

Ухаживать, любезничать, воскрешать времена рыцарства – уж это не много ли чести для наших дам!

У всякого свой взгляд.

Мне кажется, очень довольно вот такой декларации: «Я вот таков, как вы меня видите, предлагаю вам то-то и то-то; угодно вам любить меня?»

Да, но ведь это оскорбительно для женщины.

А уж это их дело, оскорбляться или нет. По крайней мере, я не обманываю; ведь не могу же я, при таком количестве дел, заниматься любовью серьезно: зачем же я буду притворяться влюбленным, вводить в заблуждение, возбуждать, может быть, какие-нибудь несбыточные надежды! То ли дело договор.

У всякого свой характер. Скажите, пожалуйста, что за человек Великатов?

Я об нем знаю столько же, сколько и вы. Очень богат; великолепное имение в соседней губернии, свеклосахарный завод, да еще конный, да, кажется, винокуренный. Сюда приезжает он на ярмарку; продавать ли, покупать ли лошадей, уж я не знаю. Как он разговаривает с барышниками, я тоже не знаю; но в нашем обществе он больше молчит.

Он деликатный человек?

Даже очень: никогда не спорит, со всеми соглашается, и никак не разберешь, серьезно он говорит или мистифирует тебя.

Но он очень учтивый человек.

Уж слишком даже: в театре решительно всех по именам знает, и кассира, и суфлера, и даже бутафора, всем руку подает. А уж старух обворожил совсем; все-то он знает; во все их интересы входит; ну, одним словом, для каждой старухи сын самый почтительный и предупредительный.

А из молодых он, кажется, никому особого предпочтения не дает и держится как-то в стороне от них.

С этой стороны, князь, будьте покойны, он вам соперник не опасный; он как-то сторонится от молодых и никогда первый не заговаривает: когда обратятся к нему, так у него только и слов: «Что прикажете? что угодно?»

А может быть, это рассчитанная холодность, он хочет заинтересовать собою?

Да на что ему рассчитывать! Он завтра или послезавтра уезжает.

Да… разве?

Наверное. Он мне сам говорил; у него уж все приготовлено к отъезду.

Жаль! Он очень приятный человек, такой ровный, спокойный.

Мне кажется, его спокойствие происходит от ограниченности; ума не скроешь, он бы в чем-нибудь выказался; а он молчит, значит, не умен; но и не глуп, потому что считает за лучшее молчать, чем говорить глупости. У него ума и способностей ровно столько, сколько нужно, чтобы вести себя прилично и не прожить того, что папенька оставил.

В том-то и дело, что папенька оставил ему имение разоренное, а он его устроил.

Ну, прибавим ему еще несколько практического смысла и расчетливости.

Пожалуй, придется и еще что-нибудь прибавить, и выйдет очень умный, практический человек.

Как-то верить не хочется. А впрочем, мне все равно, умен ли он, глуп ли; вот что богат очень, это немножко досадно.

Неужели?

Право. Как-то невольно в голову приходит, что было бы гораздо лучше, если бы я был богат, а он беден.

Да, это для вас лучше, ну а для него-то?

А мне черт его возьми; что мне до него! Я про себя говорю. Однако пора и за дело. Уступаю вам место без бою. До свиданья, князь!

Прощайте, Григорий Антоныч!

Явление IV

Ушли, не дождались?

Вы что за эту квартиру платите?

Двенадцать рублей, ваше сиятельство.

Тут сыро, должно быть?

По деньгам и квартира.

Надо будет переменить. А там что?

Спальня Саши, а направо-то моя комната, а там кухня.

Мизерно. Да… конечно, так невозможно.

По средствам, ваше сиятельство.

Пожалуйста, не говорите, чего не понимаете. Хорошей актрисе нельзя так жить, ну, нельзя, я вам говорю, невозможно. Это неприлично.

Какие же достатки?

Что такое за слово: «достатки»?

Из каких доходов, ваше сиятельство?

Какое же нам дело до ваших доходов?

Да где ж взять-то, ваше сиятельство?

Ну, «где взять»! Кому нужно! Никому до этого дела нет; где хотите, там и берите. Только так нельзя, это… это… ну, просто неприлично, да и все тут.

Вот кабы жалованье…

Ну, там жалованье или что другое, это уж ваше дело.

Бенефисты очень плохи берем.

А кто виноват? Чтобы брать большие бенефисы, нужно знакомство хорошее, нужно уметь его выбрать, уметь обходиться…, Я могу вам назвать лиц десять, которых нужно привлечь на свою сторону; вот и великолепные бенефисы будут: и призы и подарки. Это дело простое, давно всем известное. Нужно принимать у себя порядочных людей… А где же тут! Что это такое? Кто сюда поедет?

А ведь, кажется, публика ее любит, а вот в бенефист так… ничем не заманишь.

Какая публика? Гимназисты, семинаристы, лавочники, мелкие чиновники! Они рады все руки себе отхлопать, по десяти раз вызывают Негину, а уж ведь он, каналья, лишнего гроша не заплатит.

Что правда, то правда, ваше сиятельство. Конечно, кабы знакомство, так уж совсем другое дело.

Само собой. Публику винить нельзя, публика никогда виновата не бывает; это тоже общественное мнение, а на него жаловаться смешно. Надо уметь заслужить любовь публики. Надо, чтоб постоянно окружала вашу дочь богатая молодежь, ну, а главными-то, собственно, ее друзьями были бы мы, солидные люди. Все мы целый день заняты, кто семейными и хозяйственными делами, кто общественными, у нас свободны только несколько часов вечером; где же удобнее, как не у молодой актрисы отдохнуть, так сказать, от бремени забот, одному – хозяйственных, а другому – о вверенном его управлению ведомстве или районе.

Уж это очень мудрено для меня, ваше сиятельство. Вы вот эти-то слова Саше и скажите.

Да, скажу, непременно скажу, я за этим и приехал.

Да вот, кажется, и она бежит.

Только уж вы нам не мешайте!

Ах, помилуйте, да разве я своему детищу враг.

Что ты так долго? Князь тебя давно дожидается.

Явление V

Ах, моя радость, я вас заждался.

Извините, князь! с бенефисом все хлопочу, такая мука…

Скажите, пожалуйста, мой дружочек…

Что вам угодно?

Как эта пьеса, что вы в последний раз играли?…

«Уриель Акоста».

Да, да… Прекрасно вы играли, прекрасно. Сколько чувств, благородства! Не шутя вам говорю.

Благодарю вас, князь.

Странные пьесы нынче пишут; не поймешь ничего.

Да она уже давно написана.

Давно? Чья же она, Каратыгина или Григорьева?

Нет, Гуцкова.

А! Гуцкова… знаю, знаю. Еще у него есть комедия, прекрасная комедия: «Русский человек добро помнит».

То Полевого, князь.

Ах, да… я смешал… Полевого… Николай Полевой. Он из мещан… По-французски выучился самоучкой, ученые книги писал, всё с французского брал… Только он тогда заспорил с кем-то… с учеными или с профессорами. Ну где же, возможно ли, да и прилично ли! Ну, ему и не велели ученых книг писать, приказали водевили сочинять. После сам был благодарен, большие деньги получал. «Мне бы, говорит, и не догадаться». Что вы так печальны?

Много хлопот, князь.

Вам, моя красавица, надо веселее быть, вам еще рано задумываться; старайтесь развлекать себя, утешать чем-нибудь. Вот мы сейчас с вашей матушкой говорили…

Об чем, князь?

Разумеется, о вас, мое сокровище, а то о чем же! Вот квартира у вас нехороша… Нельзя актрисе, хорошенькой девушке, в такой избе жить; это неприлично.

Не хороша квартира? Ну, так что же? Я и сама знаю, что бывают квартиры лучше этой… Вам бы, князь, пожалеть меня, не напоминать мне о моей бедности, я и без вас ее чувствую каждый час, каждую минуту.

Да разве я вас не жалею? Я вас очень жалею, красавица моя.

Так вы жалейте про себя, ваше сиятельство! Мне нет никакой пользы от ваших сожалений, а слышать их неприятно. Вы находите, что моя квартира не хороша; а я нахожу, что она удобна для меня, и мне лучше не надо. Вам моя квартира не нравится, вам неприятно бывать в такой квартире, так ведь никто вас не принуждает.

Не горячитесь, не горячитесь, моя радость! Вы не дослушаете, да и сердитесь на человека, который вам предан всей душой… Так нельзя…

Извольте говорить, я слушаю.

Я человек деликатный, я никогда никого не оскорбляю, я известен своей деликатностью. Я бы никогда не посмел осуждать вашу квартиру, если б не имел в виду…

Чего, князь?

Предложить вам другую, лучше гораздо.

За ту же цену?

Ну, какое вам дело до цены?

Я что-то не понимаю, князь.

Вот видите ли, мое блаженство, я человек очень добрый, нежный – это тоже всем известно… я, несмотря на свои лета, до сих пор сохранил всю свежесть чувства… я еще до сих пор могу увлекаться, как юноша…

Я очень рада; но какое же отношение имеет все это к моей квартире?

Очень просто. Разве вы не замечаете? Я люблю вас… Лелеять вас, баловать… это было бы для меня наслаждением… это моя потребность; у меня очень много нежности в душе, мне нужно ласкать кого-нибудь, я без этого не могу. Ну, подойдите же ко мне, мой птенчик!

Вы с ума сошли!

Грубо, мой друг, грубо!

Да с чего вы вздумали? Помилуйте! Я вам никакого повода не подавала… Как вы осмелились выговорить?

Потише, потише, мой дружочек!

Это что ж такое! Приехать в чужой дом и ни с того ни с сего затеять глупый, обидный разговор.

Потише, потише, пожалуйста! Вы еще очень молоды, чтобы так разговаривать.

Вот это мило! «Вы еще молоды»! Значит, молодых можно обижать сколько угодно, и они должны молчать.

Да какая тут обида? В чем обида? Дело самое обыкновенное. Вы не знаете ни жизни, ни порядочного общества и осмеливаетесь осуждать почтенного человека! Что вы, в самом деле! Вы меня обижаете!

Ах, боже мой! Нет, это выше сил…

На все есть приличная форма, сударыня! В вас совсем нет благовоспитанности; не нравится вам мое предложение, вы должны были все-таки поблагодарить меня и высказать ваше нежелание учтиво или как-нибудь на шутку свести.

Ах, оставьте меня, пожалуйста! Не нужно мне ваших нравоучений. Я сама знаю, что мне делать, сама знаю, что хорошо, что дурно. Ах, боже мой!… Да не желаю я вас слушать.

Да что же вы кричите?

Отчего ж мне не кричать? Я у себя дома, кого ж мне бояться?

Прекрасно! Только вы помните, моя радость, что я обиды не забываю.

Ну, хорошо, хорошо, буду помнить.

Извините, я думал, что вы девица благовоспитанная; я никак не мог ожидать, что вы от всякой малости расплачетесь и расчувствуетесь, как кухарка.

Да ну, хорошо; ну я кухарка, только я желаю быть честной.

И поздравляю вас! Только честности одной мало, надо быть и поумнее, и поосторожнее, чтобы потом не плакать. Билета мне не присылайте, я не поеду на ваш бенефис, мне некогда; а если вздумаю, так пошлю взять в кассе.

Явление VI

Что такое? Что тут у вас? Князь уехал? Уж не рассердился ли он?

Да пускай его сердится!

Что ты! Опомнись! Перед бенефистом-то? Да в уме ли ты?

Да ведь невозможно! Что он говорит! Кабы вы послушали!

А тебе что! Пускай говорит. От его слов тебя не убудет.

Да ведь вы не знаете, что он говорил; что ж вы мешаетесь не в свое дело?

Очень я знаю, оченно прекрасно все это знаю, что мужчины говорят.

И можно это слушать равнодушно?

А что ж такое! Городи, сколько хочешь. Пусть его мелет в свое удовольствие, а ты знай посмеивайся!

Ах, не учите! Оставьте, пожалуйста! Я знаю, как вести себя.

Уж и видно, что знаешь: перед самым бенефистом побранилась ты с таким человеком!

Маменька, да разве вы не видите, что я расстроена? Я дрожу вся, а вы ко мне пристаете.

Нет, ты погоди! Ты выслушай от матери резон! Как же это перед бенефистом браниться, ежели которые люди тебе нужные?… Не могла ты подождать-то? Ну, после бенефиста бранись сколько хочешь, я тебе ни слова не скажу. Потому нельзя тоже им и волю давать; ограничить следует. Ах, мол, ты пугало огородное!…

Маменька, да довольно уж…

Нет, постой! А перед бенефистом ты должна была учтиво…

Да я и не бранилась, я только обиделась и сказала, чтоб он оставил меня в покое.

Вот и глупа, вот и глупа! Ты бы, как можно, старалась учтивее. «Мол, ваше сиятельство, мы завсегда вами оченно довольны и завсегда вами благодарны; только подлостев таких мы слушать не желаем. Мы, мол, совсем напротив того, как вы об нас понимаете». Вот как надо сказать! Потому честно, благородно и учтиво.

Что сделано, то сделано; нечего теперь об этом толковать!

Я вот и не ученая, да знаю, как с людьми разговаривать; а тебя еще учитель учит…

Что вы еще об учителе?… Ведь не понимаете вы этого ничего, так нечего вам и мешаться не в свое дело.

Да чего понимать-то? Обнаковенно студент… Эка важность какая, скажите пожалуйста! Не барон какой-нибудь!… Видали мы этого звания-то довольно. Только на разговоре их и взять… Голь на голи да голью погоняет. Только один форс, а сертучишка нет порядочного.

Что он вам сделал… ну, за что вы? За что вы и меня-то мучаете?

Ну, да как же, эка особа! И говорить про него не смей! Нет, матушка, никто мне не запретит, захочу вот, так и обругаю, в глаза обругаю. Самые что ни есть обидные слова подберу, да так-таки прямо ему и отпечатаю… Вот ты и знай, как с матерью спорить, как с матерью разговаривать.

Уйдите!

Вот еще; «Уйдите»! Да уходи сама, коли тебе со мной тесно.

Вон кто-то подъехал, кажется… Уйдите, маменька! Кому интересно наши с вами умные разговоры слушать!

Так вот не уйду же. Ишь ты… Сама разобидит мать как нельзя хуже, да еще разные претензии представляет… «Умные разговоры». Не глупее я тебя с студентом-то с твоим, с лохматым.

Великатов! В первый раз к нам… а у нас тут…

Не беспокойтесь, сударыня, мамзель Негина, знаменитая актриса, обращение не хуже вас знаем… Только я тебе это припомню.

Смельская с ним.

Да-с, вот люди умеют же…

Какие лошади, какие лошади!

Смельская-то катается, а мы пешечком ходим.

Явление VII

Пожалуйте, пожалуйте, Нина Васильевна!

Здравствуйте, Домна Пантелевна! Гостя к вам привезла, Ивана Семеныча Великатова.

Ах, очень приятно познакомиться. Давно я вас знаю, в театре часто видала, а познакомиться не приводилось.

Здравствуй, Саша! Я сбиралась к тебе, уж и шляпу надела, а Иван Семеныч и заехал; ну, и увязался со мной. Ты не сердишься? Она ведь у нас затворница.

Ах, что ты! Я очень рада. Вам бы давно догадаться, Иван Семеныч.

Не смел, Александра Николавна; я человек робкий.

Да, уж робкий – похоже!

Скажите лучше, гордый.

Вот уж это ты напрасно; Иван Семеныч человек обходительный со всеми, я сама это видала. Гордости этой в них совсем нет.

Совсем нет, Домна Пантелевна.

Я люблю правду говорить.

Я тоже, Домна Пантелевна.

Садитесь, Иван Семеныч.

Не беспокойтесь, сделайте одолжение! У вас, вероятно, какие-нибудь дела есть; вы на нас не обращайте внимания. Я с Домной Пантелевной побеседую.

Вот что, Нина…

Неужели?

Да. Не знаю, что и делать.

Как же быть-то? Да ты бы…

Да что вы, в самом деле, шепчетесь? Нешто это учтиво?

Не мешайте им! У всякого свои дела.

Какие дела! Всё пустяки. Ведь я знаю, про что говорят. О тряпках. Вот у них дела-то какие!

Для нас с вами тряпки – пустяки, а для них – важное дело.

Платьишка нет к бенефисту, да и денег-то.

Ну, вот видите! А вы говорите, что пустяки. Курочки-то это ваши?

Которые?

А вот кохинхинские.

Нет, где уж нам кохетинских разводить! Были две гилянки да две шпанки, а петух русский; орел, а не петух – да всех разворовали.

А вы любите курочек-то, Домна Пантелевна?

До страсти, батюшка, всякую птицу люблю.

Явление VIII

Позвольте вас познакомить! Петр Егорыч Мелузов. Иван Семеныч Великатов.

Ах, знаете ли, Иван Семеныч, ведь Петр Егорыч – студент; он жених Сашин.

Очень приятно с вами познакомиться.

Что же тут приятного для вас? Ведь это фраза. Ну, познакомились, так и будем знакомы. Вот и все.

Совершенно справедливо; очень много говорится пустых фраз, я с вами согласен; но то, что я сказал, извините, не фраза. Мне приятно, что артистки выходят замуж за порядочных людей.

Да, коли так… благодарю вас!

Пойдем, Нина, я тебе покажу платье! Посмотри, можно ли из него сделать что-нибудь! Извините, что мы вас оставляем! Но я знаю, что вам не будет скучно: вы будете разговаривать с образованным человеком, это не то, что с нами. Маменька, пойдемте! Отоприте шкаф!

Явление IX

Книжки и тетрадки.

Да, учимся понемножку.

И успехи есть?

Некоторые, так сказать, относительные.

И того довольно. Времени у Александры Николавны мало: чуть не каждый день новая пьеса, надо и рольку подготовить, и о костюме подумать. Не знаю, как вы полагаете, а мне кажется, что это довольно затруднительно: учить и роли и грамматику вместе.

Да, удобств больших не представляет.

По крайней мере, есть стремление, есть охота, и то уж великое дело. Честь вам и слава.

Да за что же слава-то, например?

За благородные намерения. Кому же в голову придет актрису грамматике учить!

Да вы смеетесь, может быть?

Нисколько, помилуйте; я никогда себе не позволю. Я очень люблю молодых людей.

Уж будто?

Очень люблю их слушать… это освежает душу. Такие благородные, высокие замыслы… даже завидно.

Чему же тут завидовать? Кто ж вам мешает иметь благородные, высокие замыслы?

Нет, где же нам, помилуйте! Нас проза жизни одолела. И рад бы в рай, да грехи не пускают.

Какие же грехи за вами водятся?

Тяжкие. Практические соображения, материальные расчеты – вот наши грехи. Постоянно вращаешься в сфере возможного, достижимого; ну, душа-то и мельчает, уж высоких, благородных замыслов и не приходит в голову.

Да что вы называете благородными замыслами?

А такие замыслы, в которых очень много благородства и очень мало шансов на успех.

Явление X

Все это, душа моя, не годится.

Я и сама вижу. Новое делать – будет очень дорого.

Да как же быть-то! ведь нельзя же… Поедемте, Иван Семеныч!

К вашим услугам. Честь имею кланяться!

Какие у вас лошади! Вот бы прокатиться как-нибудь.

Когда вам угодно, прикажите только. Домна Пантелевна, мое почтение! А как вы на мою тетеньку похожи.

Да ужли?

Ведь это удивительно… такое сходство… чуть не назвал вас тетенькой.

Да зовите, за чем дело стало!

Ну, едемте! Прощай, Саша! Прощайте!

До свидания, тетенька!

Ах, прокурат! (Негиной.) А ты говоришь, он гордый! ничего не гордый. Уж на что еще обходительнее. (Уходит.)

Явление XI

Как покатили! Что за прелесть! Счастливая эта Нина; вот характер завидный.

Ах, медвежьи объятья!… До смерти не люблю. Нет, Петя, оставь меня!

Саша, да ведь я от тебя еще ни одной ласки не видал. Хороши жених с невестой!

После, Петя, после. Дай мне немного успокоиться! Мне теперь не до того.

А коли не до того, так давай учиться!

Какое ученье! У меня бенефис из головы нейдет; платья нет, вот моя беда.

Не о платье же мы будем говорить, это не мой предмет; по этой части я в преподаватели не гожусь.

Ох, мне теперь не преподавание нужно, а деньги.

Ну, и по этой части я тоже швах. Вот получу место, запрягусь; тогда будем жить безбедно. Ну, что ж мы будем делать? А вот что, Саша: давай примемся за исповедь!

Ах, мне всегда это как-то неловко!

Ты меня стыдишься?

Нет, а как-то вот тяжело… неприятно.

Надо побороть в себе это неприятное чувство. Ведь ты меня просила учить тебя жить; ну, как же я стану тебя учить, не лекции же читать? А вот ты мне говоришь, что ты чувствовала, говорила и делала; а я тебе говорю, как надо чувствовать, говорить и поступать. Так ты постепенно и улучшаешься и со временем будешь…

Что буду, милый мой?

Будешь совсем хорошей женщиной, такой, какой надо, как это нынче требуется от вашего брата.

Да, я тебе благодарна. Я уж и так много лучше стала, я сама это чувствую… А все тебе обязана, голубчик… Ну, изволь.

Садись со мной рядом!

Ну, вот слушай! Нынче утром заезжал ко мне князь Дулебов. Говорил, что у меня квартира нехороша, что так жить неприлично; ну, я немножко обиделась, сказала, что коли моя квартира ему не нравится, так никто его не принуждает бывать здесь.

Молодец, Саша! Далее!

Далее, предложил мне переехать на другую квартиру, хорошую.

Зачем это ему?

А затем, что у него очень много нежности в душе и что ему, видишь ты, ласкать некого.

Вот силлогизм неожиданный! Так как мне ласкать некого, а ласкать нужно, то эта квартира не хороша, и вы должны переехать на новую квартиру. Ай да князь! Одолжил.

Ты вот смеешься, тебе весело, а я расплакалась.

Так и надо: мне смеяться, а тебе плакать.

Да почему же это?

Да ты подумай! Если бы от таких разговоров тебе очень весело было, а я бы заплакал, хорошо ли бы это было?

(подумав). Да, уж это было бы очень нехорошо. Ах ты, головка! Скажи мне, Петя, отчего ты такой умный?

Умный или нет, еще это вопрос; но что я умней многих вас, в этом нет сомнения. И умней оттого, что я больше думаю, чем говорю; а вы больше говорите, чем думаете.

Ну, теперь уж я тебе скажу самую сокровенную вещь… Только ты, пожалуйста, не сердись! это уж наш порок женский. Я сегодня позавидовала.

Кому ты можешь завидовать, милая? В чем?

Да только ты не сердись! Смельской… что она так весело живет, катается на таких лошадях. Дурно, знаю, что дурно.