Заднепровские сцены (Глинка) — ДО

I.

Противъ городскаго сада стоялъ трехъэтажный каменный домъ довольно благовидной наружности. Внизу были двѣ лавки: книжная и бакалейная; средній этажъ отдавался въ наймы, а въ верхнемъ жилъ самъ владѣлецъ дома, купецъ 2-й гильдіи Матвѣй Ѳедотовичъ Кульбасовъ. Съ двѣнадцатилѣтняго возраста, когда еще Матвѣй Ѳедотовичъ былъ въ школѣ, Кульбасовъ занимался торговлею, вымѣнивая книги, бумагу и перья на бакалейные товары. Отецъ взялъ Матвѣя изъ школы и сдѣлалъ его сидѣльцемъ въ своей лавкѣ. Матвѣй оправдалъ ожиданія отца и оказалъ гораздо болѣе дѣятельности за прилавкомъ, нежели на школьной скамьѣ. Но видъ книгъ, кромѣ пріятной дремоты, возбудилъ въ немъ желаніе извлечь изъ нихъ существенную пользу. Зная, что учебныя книги въ-ходу и всегда требуются, онъ уговорилъ отца завести книжную лавку. Матвѣй ѣздилъ по ярмаркамъ и покупалъ книги, всякія, какія попадались — и учебныя, и романы, оригинальные и переводные.

Книжная лавка Кульбасова была ни больше, ни меньше, какъ безпорядочная кладовая. Книги различнаго формата стояли на полкахъ. Безпорядокъ былъ такого рода, что одна часть «Панорамы Вселенной» стояла на одной полкѣ съ «Библіотекою для Чтенія», замѣняя утраченный нумеръ этого журнала. Чтобъ сильнѣе подѣйствовать на покупателей, Матвѣй Ѳедотовичъ, посерединѣ лавки, на полкѣ, разставилъ книги въ переплетахъ, такъ-что золотыя буквы на переплетахъ рябили въ глазахъ у входящихъ въ лавку. Кульбасовъ имѣлъ удивительный даръ пріобрѣтать книги и при первомъ взглядѣ на покупателя, съ быстротою и сметливостью давалъ цѣну за книгу.

Кульбасовъ устроилъ библіотеку для чтенія и отдавалъ читать книги городскимъ жителямъ на недѣли и мѣсяцы, за весьма-умѣренную плату. Случилось, что женатый палатскій писарь зачиталъ «Камчадалку» и «Міръ въ маломъ видѣ» — презанимательную книгу съ картинками, раскрашенными не кистью, а пальцемъ, и такъ искусно, что на картинѣ, изображающей восходъ солнца, все было замазано зеленою краскою. Матвѣй Ѳедотовичъ не могъ хладнокровно стерпѣть потери такой драгоцѣнной книги и требовалъ съ потерявшаго возмездія. Палатскій писарь удовлетворилъ требованіе сушеными грибами, которые пришлись ему даромъ.

Матвѣю Ѳедотовичу наступалъ двадцать-третій годъ; отецъ хотѣлъ непремѣнно женить сына, да и Матвѣй Ѳедотовичъ былъ не прочь отъ семейной жизни и молодой жены.

Возлѣ дома Кульбасовыхъ стоялъ, какъ-будто величаясь своимъ каменнымъ достоинствомъ, домъ, принадлежавшій купеческой вдовѣ Аленѣ Селиверстовнѣ Петровой, недавно-овдовѣвшей послѣ трехлѣтняго замужства. Она вышла замужъ семнадцати лѣтъ, слѣдственно въ полномъ цвѣтѣ красоты и молодости. Послѣ года печальнаго вдовства, видя свое неловкое положеніе и сиротство двухъ дочерей своихъ, молодая вдова стала думать о новомъ замужствѣ; ей ужь видѣлись вдовьи сны, и она разсказывала, что третью ночь сряду снится ей покойникъ Петръ Аѳанасьевичъ, увѣщевающій ее не грустить и не маяться. Вдругъ, откуда ни возьмись, явился передъ нею Матвѣй Ѳедотовичъ, и Петръ Аѳанасьевичъ говоритъ ей: «вотъ тебѣ, Лёлинька, мужъ!» и, взявъ за руки жену и Матвѣя Ѳедотовича, покойникъ соединилъ ихъ. Сновидѣніе свое Алена Селиверстовна разсказывала кумѣ; та разсудила, что, видно, на то воля покойника, и ей нужно выйдти замужъ безпремѣнно за Матвѣя Ѳедотовича, и прибавляла, что пора перестать вдовьи слезы лить въ сиротствѣ и въ одиночествѣ. Матвѣй Ѳедотовичъ также чувствовалъ влеченіе къ прелестямъ вдовы. Книги тутъ пригодились ему: чтобъ подѣйствовать на воображеніе Алены Селиверстовны, онъ давалъ ей читать романы, гдѣ топились и рѣзались герои отъ несчастной любви.

Матвѣй Ѳедотовичъ просилъ отца быть сватомъ Въ воскресный день родитель его, надѣвъ новый длинный сюртукъ, распустивъ по жилету голубой бисерный снурокъ и положилъ въ карманъ старинные золотые часы, тщательно осмотрѣлся передъ зеркаломъ, помолился Богу и отправился сватать сына. По осени съиграли и свадьбу. Матвѣй Ѳедотовичъ поселился въ каменномъ домѣ жены своей и сдѣлался хозяиномъ двухъ лавокъ.

Сидѣльцемъ у Матвѣя Ѳедотовича былъ мѣщанинъ Ѳедя, у котораго впослѣдствіи развилось сильное поползновеніе къ различнымъ плутнямъ, за что ему и было отказало. Самому Матвѣю Ѳедотовичу сидѣть постоянно въ лавкѣ было невозможно: по дѣламъ торговли, онъ иногда ѣздилъ по уѣздамъ и деревнямъ на ярмарки. Дочерей посадить за прилавокъ Алена Селиверстовна и слышать не хотѣла и рѣшительно объявила мужу, что не позволитъ дочерямъ сидѣть за прилавкомъ:

— У меня. Агаша съ Наташею не такъ воспитаны, чтобъ быть прикащицами. Мы, слава-Богу, не мѣщане какіе-нибудь! Авось попадется намъ и порядочный прикащикъ. Не всѣ же такіе, какъ Ѳедька!

Старшая дочь Алены Селиверстовны, Агаѳья Петровна, была полная дѣвушка; цвѣтъ волосъ она имѣла рыжій и мазала ихъ медвѣжьимъ жиромъ: ей сказали, что отъ этого средства волосы чернѣютъ. Станъ ея не былъ строенъ, а лицо усѣяно веснушками, и при взглядѣ на нее казалось, что гдѣ-то ее прежде видѣли; дѣйствительно оказывалось, что Агаши безпрестанно мелькаютъ передъ глазами. Наталья Петровна была годомъ моложе сестры и повыше ростомъ, не мазала волосъ медвѣжьимъ жиромъ и отличалась необыкновенною сонливостью. О характерѣ сестеръ ничего нельзя сказать положительнаго, потому-что у дѣвушекъ того круга, къ которому онѣ принадлежали, характеръ развивается большею частью только послѣ замужства, когда онѣ сами дѣлаются хозяйками. Любимымъ развлеченіемъ сестеръ было разсказывать другъ другу утренніе сны. Если сны были сложны и темны, онѣ доставали изъ комода толстую книгу, въ истертомъ картонномъ переплетѣ; листы этой книги были пропитаны жиромъ, отчего и книга, казалось, разбухла. На заглавномъ листѣ красовалось слово: Оракуль — Оракулъ самый полный, вышедшій въ Москвѣ въ двадцатыхъ годахъ, съ Снотолкователемъ и Кабалою. При этомъ случаѣ являлась работница Морька и просила дѣвушекъ посмотрѣть въ каракулѣ, что значитъ и ея сонъ.

— Агаша, Наташа! что вы не идете пить горячее? кричала изъ другой комнаты Алена Селиверстовна.

Сестры, спрятавъ книгу въ комодъ, шли къ матери пить чай и занимались хозяйствомъ; въ праздникъ, возвратясь отъ обѣдни, обѣдали и ложились отдыхать; вечеромъ выходили гулять въ городской садъ или заходили въ гости, гдѣ наслушивались городскихъ новостей. Матвѣй Ѳедотовичъ былъ хлѣбосолъ и любилъ угостить и выпить съ хорошимъ человѣкомъ.

Алена Селиверстовна часто страдала болью подъ ложкою, но только въ крайнихъ случаяхъ прибѣгала къ помощи доктора, всегда пользуясь домашними средствами. Максимычъ, старый сосѣдъ, большой знатокъ въ практической медицинѣ, подавалъ свои совѣты Кульбасовымъ. Однажды у Матвѣя Ѳедотовича сдѣлался тифусъ; по заведенному обыкновенію, Алена Селиверстовна не вдругъ послала за докторомъ, а прежде посовѣтовалась съ Максимычемъ, что ей дѣлать съ больнымъ мужемъ. Сосѣдъ присовѣтывалъ поставить предъ глазами больнаго кулебяку съ визигою, окорокъ ветчины, ватрушекъ, сельдей и паюсной икры.

— Можетъ-быть, говорилъ Максимычъ: — больной, какъ взглянетъ на столъ, аппетитъ у него и возбудится; а какъ попроситъ чего-нибудь, тотчасъ ему и давайте. Это ужь я по себѣ знаю, что какъ поѣшь хорошенько — всякую болѣсть какъ рукою сниметъ.

— Послушай-ка, Матвѣй Ѳедотычъ, сказала Алена Селиверстовна мужу: — Агаша съ Наташею вечоръ приступили ко мнѣ: возьми имъ французскаго учителя. И то правду сказать, мы средство имѣемъ: отчего же и не побаловать дѣтей? Намедни на гуляньѣ, какъ полковая музыка играла, встрѣтилась намъ Taрасьиха съ дочкою; какую же она штуку выкинула! Вѣришь ли, мы всѣ три отъ стыда сгорѣли! Стоимъ предъ нею, да и мнемся. Тарасьиха такъ и трещитъ по-французски.

— Ну, да, возьми пожалуй изъ гимназіи; пускай ихъ забавляются.

— Изъ гимназіи-то учитель, чай, дорого возьметъ; а мнѣ Максимычъ говорилъ, что лучше взять какого-нибудь со стороны побѣднѣе. Онъ не дорого и возьметъ.

По рекомендаціи того же Максимыча, Кульбасовы взяли учителя преподавать французскій языкъ дочерямъ. Учитель посадилъ дѣвушекъ за латинскую грамматику и началъ мучить надъ склоненіями. Наталья Петровна часто, склоняя слово mensa, говорила сестрѣ, что ее клонитъ дремота. Желая узнать успѣхи дочерей во французскомъ языкѣ, Алена Селиверстовна попросила жену совѣтника проэкзаменовать ихъ. Совѣтница, увидя латинскую грамматику, сказала Кульбасовой, что она по-латинѣ не знаетъ. Алена Селиверстовна пришла въ ужасъ и послала за учителемъ и Максимычемъ. Учитель явился и увѣрялъ, что для ихъ же пользы началъ учить ея дочерей по-латинѣ, потому-что латинскій языкъ есть корень языка французскаго.

— Что тутъ съ своими корнями въ глаза-то лѣзть? развѣ я тебя нанимала обучать латинскому языку? Шутка сказать, прошло полгода, а онѣ самой малости по-французскому сказать не умѣютъ. И ты, батюшка, хорошъ, продолжала она, обращаясь къ Максимычу: — вздумалъ дочерей моихъ по-латински учить!

— Напрасно тревожитесь, Алена Селиверстовна, отвѣчалъ Максимычъ: — Миша правду говоритъ, что латинскій языкъ корень французскаго, и онъ хотѣлъ фундаментально передать его дщерямъ вашимъ.

— Да что изъ этого толку-то вышло? Въ-полгода все еще на четвертой страничкѣ сидятъ, и книгу-то приволокъ такую толстую, что ее въ десять лѣтъ не одолѣешь. Нешто нѣтъ потоньше? Зачѣмъ это имъ все знать, что тамъ написано? Нужно, чтобъ онѣ умѣли сказать что-нибудь разговорное. Я тебѣ, Максимычъ, разъ спустила. По твоей милости, Матвѣй Ѳедотычъ чуть-было на тотъ свѣтъ не отправился. Вотъ тебѣ двери…

И французскій языкъ былъ навсегда оставленъ.

Въ десять часовъ утра, въ январскій морозъ, Матвѣй Ѳедотовичъ, прозябнувъ въ лавкѣ, пришелъ наверхъ погрѣться. Въ гостиной ждалъ его одинъ человѣкъ, пришедшій поговорить по какому-то дѣлу. Кульбасовъ налилъ гостю стаканъ чая и предложилъ ему подлить въ чай ямайскаго. Хозяинъ и гость сидѣли на диванѣ, обитомъ штофомъ изъ стараго платья Алены Селиверстовны. Предъ диваномъ стоялъ столъ карельской березы и четыре кресла, по два въ рядъ. Надъ диваномъ висѣли два поясные портрета. Матвѣй Ѳедотовичъ былъ написанъ, неизвѣстно почему, съ широкимъ лбомъ и толстою шеею, а у него былъ узкій лобъ и длинная шея. Но живописецъ, вѣроятно, держался мнѣнія, что широкій лобъ признакъ большаго ума — взялъ да и написалъ широкій лобъ. Алена Селиверстовна была изображена въ бѣломъ платьѣ, въ красной турецкой шали на плечахъ, и съ огромными руками, сложенными на груди, какъ у покойницы. На головѣ у нея нарисовано было что-то очень-странное… подумаешь, парикъ напудренный, станешь всматриваться — нѣтъ, кажется, токъ, или турецкая чалма… долго будешь сомнѣваться и отгадывать. Даже Агаша вопрошала «Оракула», что нарисовалъ мокринскій живописецъ: у маменьки на головѣ, токъ или чепчикъ? и не могла получить никакого отвѣта. Но Кульбасовы были довольны портретами… Въ залѣ пѣла канарейка и чиликалъ скворецъ. Морька ужь во второй разъ принесла самоваръ и сказала:

— Хозяинъ, къ твоей милости пришли.

— Да кто пришедъ?

— Заднѣпровскіе, старуха съ парнемъ.

— Зачѣмъ? Спроси толкомъ.

Работница ушла и скоро возвратилась.

— Баютъ, что ты знаешь, отъ лекаря пришли.

— А, ну, знаю! Веди ихъ сюда! Вы, сударь, не прогнѣвайтесь, что при васъ маленько покалякаю съ старухою. Александръ Владиміровичъ мнѣ прикащика рекомендуетъ. Признаться, насолили мнѣ эти сидѣльцы: коммиссія съ ними!

Въ комнату вошла старуха; съ нею пришелъ молодой человѣкъ лѣтъ двадцати, рослый, румяный, неловкій. Она перекрестилась на образъ и поклонилась хозяину и гостю.

Старуха была высока, худощава. На ней былъ черный ватошный капотъ, а на головѣ шапочка обшитая бѣличьимъ мѣхомъ; изъ-подъ мѣха виднѣлись сѣдые волосы и придавали рѣзкимъ чертамъ ея патріархальную важность. Лицо этой женщины было такъ замѣчательно-благородно, что невольно оставалось въ памяти. Сѣрые большіе глава старухи не имѣли непріятной старческой желтизны, и въ нихъ какъ-будто отражалась мысль.

Матвѣй Ѳедотовичъ взялся за подбородокъ, потомъ взялъ бороду въ кулакъ и провелъ по ней рукою во вою длину, пытливо смотря на старуху и на молодаго человѣка.

— Я прослышала, батюшка, что вашей милости прикащикъ требуется, сказала старуха: — вотъ мой сынъ, можетъ, вамъ по нраву будетъ. Кланяйся! прибавила она повелительно, обращаясь и молодому человѣку. — если пожелаете, милостивецъ, возьмите его на испытаніе.

— Эхъ, матушка! какое тутъ испытаніе? Пыталъ я, да не много выпыталъ. А какъ звать-то тебя?

— Анною, батюшка, Григорьевною.

— Ты изъ какого званія?

— Покойникъ мужъ мой прежде купцомъ былъ, да разорили насъ лиходѣи. Не слыхали ли вы, батюшка, про Межжерова?

— Слыхалъ, много слыхалъ! Говорятъ, честная душа былъ, по добросердечію и опростоволосился. На кого бѣда не бываетъ! всѣ подъ Богомъ ходимъ.

— Такъ вотъ, батюшка, Межжеровъ былъ мой сожитель. Стало, небезъизвѣстно вашей милости, что, по довѣренности, онъ и въ бѣду впутался. Остались мы только съ дѣтьми, да съ сумою; только и пристанища было, что домишко, гдѣ голову приклонить; а то пришлось бы подъ чужимъ угломъ умереть. Покойникъ, мой мужъ, не могъ тоску осилить: грустилъ, тосковалъ, да и лишился разсудка. Осталась я одна съ несмысленными ребятишками: старшему, Семену, седьмой годъ былъ; оспа пришла къ нему — онъ и ослѣпъ. Дочь кое-какъ выростила: въ Москвѣ послалъ Богъ добрыхъ людей; они приголубили сироту и меня своими милостями не оставляли. А вотъ, меньшой, Илья, здѣсь налицо: за него и бью твоей милости челомъ. Что будетъ изъ него — Богъ знаетъ; а теперь худаго за нимъ я не видала, баловствомъ пороковъ не прикрывала; по милости отца Аѳанасія, Илья три года въ монастырѣ жилъ служкою; тамъ и грамоту уразумѣлъ; церковную и гражданскую печать бойко читаетъ. Раздумье взяло меня, какъ просить вашу милость? Только на то и надѣюсь, что Александръ Владимірычъ Макаровъ знаетъ меня давно; онъ и Илью своими милостями не оставляетъ. Да и Сергѣй Борисычъ Ишкинъ, мокринскій помѣщикъ, также знаетъ все наше семейство: у него, въ Москвѣ, дочь моя два года жила. Онъ васъ проситъ не отказать мнѣ.

При словахъ: «Ишкинъ васъ проситъ», натянутое выраженіе совершенно сгладилось съ лица Матвѣя Ѳедотовича, и эти простыя слова, высказанныя старухой, пріятно подѣйствовали на самолюбіе Кульбасова; но, какъ тонкій политикъ, онъ не показалъ того, что было у него на сердце, и, качая головой, протяжно началъ говорить:

— Оно все такъ, можетъ-быть, сынъ твой и хорошій малый, да я-то, матушка, такимъ лиходѣемъ обведенъ былъ, что сказать не умѣю. Какъ думаете, Иванъ Васильевичъ, вѣдь нужно же сидѣльца? Изъ рогожи его не сошьешь.

Гость поднялъ брови, помѣшалъ ложечкой въ стаканѣ и посмотрѣлъ на старуху.

— Позвольте-ка мнѣ, Матвѣй Ѳедотычъ, замѣтить, сказалъ онъ: — тутъ есть одно обстоятельство, которое требуетъ разъясненія. Ты, матушка, говорила, что у тебя сынъ по седьмому году ослѣпъ. Хорошо! родятся и вовсе слѣпые; а который ему теперь годъ?

— Тридцать-второй, мой батюшка; онъ у меня былъ первый.

— Не о томъ рѣчь. Ты говорила, что въ Москвѣ бывала и что тамъ у тебя есть благодѣтели. Отчего ты не привела туда сына и не просила, чтобъ его приняли тамъ въ заведеніе? Тамъ, мать моя, берутъ и слѣпыхъ, и глухихъ, и нѣмыхъ, и всѣхъ содержатъ на казенный счетъ. Неразумно, мать моя, неразумно!

— Думала я и сама объ этомъ, когда матушка императрица Марія Ѳеодоровна такое заведеніе устроила; да ужь поздно было: Семену четырнадцатый годъ пошелъ; да онъ у меня столяръ хорошій вышелъ. Истинно, Богъ слѣпца умудряетъ. Семенъ и слѣпой мнѣ помогаетъ кормиться.

Гость промолчалъ и допилъ стаканъ чаю.

— Теперь мнѣ съ тобою толковать недосугъ, сказалъ Матвѣй Ѳедотовичъ. — А что у насъ сегодня, какой день?

— Середа, середа, Матвѣй Ѳедотычъ. Знаете, намъ нельзя дней забыть; сегодня же почтовый день, отвѣчалъ гость.

— Хорошо; такъ ты, любезная, приходи ко мнѣ въ воскресенье. Понедѣльникъ тяжелый день — его мимо; а во вторникъ мы къ прилавку парня поставимъ.

Гость всталъ съ дивана, взглянулъ на часы и сказалъ:

— Ого! ужь половина двѣнадцатаго! Пора намъ, Матвѣй Ѳедотычъ!

— Идемъ, такъ идемъ! Жена! хозяйка! Алена Селиверстовна! поди-ка сюда.

— Что, батюшка, тебѣ нужно? отвѣчала Алена Селиверстовна, показываясь однимъ бокомъ въ дверяхъ, и, махнувъ рукою, медленно вошла въ комнату.

— Вотъ, матушка, поговори съ гостьею; а я по дѣлу пойду.

И Кульбасовъ съ гостемъ ушли. Алена Селиверстовна скоро познакомилась съ Анною Григорьевною. Она обласкала старуху, усадила ее и приказала работницѣ согрѣть самоваръ.

— Шуточное ли дѣло, мать моя! вѣдь изъ Заднѣпровской Улицы пришла. Чай и кости-то у тебя всѣ прозябли, говорила Алена Селиверстовна. — Садись и ты, мой батюшка.

— Ничего, матушка; благодаримъ за ласку; молодъ еще и постоитъ! отвѣчала Анна Григорьевна.

Принесли самоваръ. Хозяйка угощала, разспрашивала Анну Григорьевну про ея нужды и семейную жизнь.

— Я родилась-то, матушка, Алена Селиверстовна, не могу тебѣ въ точности сказать, въ какомъ мѣстѣ; слышала только отъ благодѣтелей моихъ, что должно быть не здѣсь. Кто были родители мои — и того не знаю. Выростила меня не родная матушка; не видала я ласки родительской; сиротствую я съ той поры, какъ увидѣла Божій свѣтъ. Видно, надъ колыбелью моею не пѣсенки пѣлись, а горючія слезы лились. Не на радость, видно, была я отцу и матери, и что перенесла на своемъ вѣку — знаетъ про то душа моя да Творецъ милосердый. Еще милость Господня, какъ глазъ не выплакала. Ты, матушка, можетъ-быть, слыхала, что былъ у насъ намѣстникомъ Григорій Осипычъ Былинъ; онъ въ этой должности находился долгое время; еще старшій-то сынъ его на помѣщицѣ Варгуниной женился…

— Знаю, знаю! Они у насъ товаръ забираютъ. Признаться тебѣ, я Варгуниху-то не люблю: горда больно, и головой не кивнетъ.

— Ну, да это, вѣдь, другое племя; старики-то были простые, милосердые люди. Покойница Марья Мартыновна разсказывала мнѣ, какъ попала я къ нимъ въ домъ. Разъ, вечеромъ, въ глубокую осень, пошелъ человѣкъ сѣни за бариномъ запирать; Григорій Осипычъ изъ гостей поздно пріѣхалъ. Глядь… дверь-то не притворяется; слуга нагнулся и увидѣлъ корзину, простую корзину, въ чемъ бѣлье кладутъ; а въ корзинѣ ребенокъ, платкомъ драдедамовымъ покрытъ, посинѣлъ отъ холода и ужь не плачетъ. Человѣкъ испугался, да къ барину; баринъ самъ вышелъ въ сѣни, взялъ ребенка, принесъ въ горницу, позвалъ супругу, да и говорить: «Ну вотъ намъ Богъ прибылъ далъ». Она, моя голубушка, не оттолкнула младенческую душу, вынула ребенка изъ корзины и стала распеленывать. Рубашка на младенцѣ была батистовая; на шеѣ надѣтъ былъ золотой крестикъ на голубой лентѣ и ладонка съ запискою: Во имя Бога милосердаго, дайте пріютъ несчатной сиротѣ. Дѣвочка наречена во святомъ крещеніи Анною; семи мѣсяцевъ. Вотъ, матушка, эта записочка и теперь у меня на-груди. Я жила и умру съ нею. Ужь вѣрно, родителямъ моимъ не весело было меня въ чужой домъ прикинуть. Я по себѣ сужу: легче бы ноги и руки обрубили, чѣмъ дѣтей моихъ по бѣлу свѣту размыкали. Тѣло мое поболитъ, да и перестанетъ, а за дѣтей душа страдаетъ!

Анна Григорьевна потупила голову, и крупныя слезы падали на черный платокъ ея. Алена Селивестровна также прослезилась и съ участьемъ смотрѣла на разсказчицу. Илья, глядя на мать, которую привыкъ уважать и любилъ горячо, перемѣнился въ лицѣ, и фуражка выпала изъ рукъ его. Анна Григорьевна посмотрѣла на образъ и продолжала: — Царица небесная не дала умереть мнѣ, слабому ребенку, отъ холода и голода. По имени благодѣтеля моего назвали меня Григорьевою. Григорій Осипычъ говорилъ, что въ грѣхъ бы себѣ поставилъ отдать изъ дома сироту безпріютную. Выростили меня мои покровители, любили какъ свое дѣтище, не попрекали брошеннаго подкидыша, наградили по возможности и выдали замужъ. Мужъ мой честный былъ человѣкъ, изъ купеческаго званія; жила я съ нимъ, могу сказать, въ любви и довольствѣ; но, видно, не та доля моя была! Можетъ-быть, на мнѣ зарокъ лежалъ, и я мужу, недумано, негадано, бѣду накликала — и прошла жизнь моя не такъ, какъ слѣдовало! Родился у меня ужь третій ребенокъ — вотъ Илья-то. Оборотами да торговлею жили, славу Богу, не хуже другихъ. На бѣду нашу, мужъ въ подряды вступилъ. Я говорила покойнику-мужу: «осмотрись — ты этимъ дѣломъ никогда не занимался — чтобы не пришлось намъ съ ребятишками по міру идти». Покойникъ сталъ таиться отъ меня — и ухлопалъ вѣсь капиталъ. Собрали мы кое-что, да вотъ и отправились мыкаться до бѣлому свѣту; мужъ захотѣлъ умереть на родинѣ, вотъ мы пріѣхали сюда да и купили домишко за Днѣпромъ. Тутъ мой мужъ недолго и маялся: съ горя стало на него помѣшательство находить. Тосковалъ покойникъ, на меня и на дѣтей глядя, сталъ заговариваться, а потовъ и совсѣмъ помѣшался. Такъ и отдалъ онъ Господу душу. Осталась я одна съ тремя сиротами; что было цѣннаго, все распродала… Ходила я какъ шальная; соберу, бывало, дѣтей, пою имъ пѣсни; а у самой сердце такъ и надрывается отъ тоски; голова кружится. Хозяйства въ домѣ никакого не вела; сама обносилась; дѣти оборвались, ни присмотрѣны, ни ухожены. Какъ вспомню, матушка, какая я страшная грѣшница, такъ даже сердце замретъ! Еще какъ Господь меня милуетъ! Бывало, въ сумерки, возьму слѣпаго своего Семена (онъ по пятнадцатому году тогда былъ), пойду съ нимъ къ отцу на могилу; сядемъ мы съ нимъ на могилѣ; начну я плакать и роптать; сама не помню, что дѣлаю, а время стояло холодное. Тутъ Господь, видно для сиротъ, меня, многогрѣшницу, помиловалъ. Я захворала и долго въ безпамятствѣ была. Пролилась на меня святая благодать — послалъ Богъ сиротамъ благодѣтелей: призрѣли и защитили ихъ. Отъискали меня теперешніе здѣшніе помѣщики Ишкины. Я съ ними познакомилась, когда еще жила у моихъ покровителей: Ишкины были съ ними въ родствѣ. Увидѣли они, что я въ такомъ положеніи, дѣтей взяли къ себѣ, а ко мнѣ прислали доктора и женщину, чтобъ за мною присматривала; лечили меня на свой счетъ. Какъ оправилась я отъ болѣзни, точно туманъ спалъ съ глазъ моихъ и увидѣла я, къ какой погибели шла и дѣтей вела въ омутъ. Послѣ сказали мнѣ, что у меня была бѣлая горячка. Когда я совсѣмъ выздоровѣла, возблагодарила я Господа и своихъ благодѣтелей и пошла въ Кіевъ; съ-тѣхъ-поръ положила себѣ каждогодно ходить туда же.

Выслушавъ исторію Анны Григорьевны, Алена Селиверстовна сказала:

— Много вытерпѣла ты, матушка, но явно помиловалъ тебя Господь. Ужь ты о сынѣ своемъ не горюй: я поговорю Матвѣю Ѳедотычу, чтобъ онъ взялъ парня твоего въ сидѣльцы; можетъ, онъ меня и послушаетъ.

Потомъ Алена Селиверстовна повела Анну Григорьевну по комнатамъ, чтобъ показать ей домъ и свои хозяйство, а на прощаньѣ сунула ей въ руку денегъ и дала узелокъ съ чаемъ и сахаромъ. Денегъ Анна Григорьевна не взяла, а за гостинецъ поблагодарила.

— Захаживай, Григорьевна, смотри же, безпремѣнно приходи! сказала Кульбасова, провожая гостью.

II.

Возвращаясь домой, Анна Григорьевна усердно помолилась и поставила свѣчку на деньги, вырученныя отъ продажи стола и двухъ скамеекъ, сдѣланныхъ слѣпымъ.

— Ну, Илья, молись Богу! кажется, быть тебѣ при мѣстѣ.

— Да ужь онъ безпремѣнно возьметъ меня; Александру Владимірычу не откажетъ. Только бы Кульбасовъ взялъ меня къ себѣ, я ужь заслужу его милость.

— То-то, смотри, молись да не кичись! На меня много не надѣйся: я ужь стара становлюсь. Думай теперь самъ о себѣ; помни, что у тебя сестра останется.

— А что, матушка, сестра скоро прійдетъ домой?

— Что у тебя память-то коротка стала? Она ушла на цѣлый день. Вѣдь у Кузьминыхъ приданое шьютъ. Ужо пойдемъ къ Александру Владимірычу поблагодарить его за всѣ милости.

Перейдя деревянный мостъ, перекинутый черезъ Днѣпръ, они повернули направо и пошли по длинной и пустой улицѣ, гдѣ тянулись безконечные заборы и стояли бѣдные домишки, занесенные сугробами снѣга. На самомъ концѣ Заднѣпровской Улицы стоялъ домъ Анны Григорьевны, кругомъ обнесенный полуразвалившимся заборомъ; съ улицы виднѣлась только крыша съ двумя закоптѣлыми трубами. Илья подошелъ къ калиткѣ и постучался. Со двора раздался лай, собака вылѣзла изъ-подъ воротни на улицу и бросилась къ Ильѣ.

— Что, Арапка, обрадовался? сказалъ Илья. Калитка отворилась.

— Здравствуй, Семенъ! Ты одинъ? спросила Анна Григорьевна.

— Одинъ.

Анна Григорьевна сама заперла калитку, взяла Семена за руку и всѣ трое вошли на деревянное крыльцо. Домъ Анны Григорьевны стоялъ на небольшомъ дворѣ, гдѣ выстроенъ былъ сарай, примыкавшій къ саду, въ которомъ росли березы, ели и нѣсколько яблонь. На дворѣ, у калитки, подлѣ конуры Арапки, лежали сѣти, покрытыя рогожею, и лодка, опрокинутая вверхъ дномъ. Въ сараѣ сидѣли на на шестѣ куры съ тремя доморощенными пѣтухами; тамъ же стояла телега съ рогожнымъ верхомъ, и у одного стойла ѣла сѣно рыжая кобыла — единственная роскошь въ домѣ; была и корова, но она пала, и Анна Григорьевна не могла еще собраться съ деньгами купить другую. Въ темныхъ сѣняхъ были три двери: первая вела въ комнаты, вторая — въ кухню, а третья — на чердакъ, куда шла узкая лѣстница. Первая комната изъ сѣней была довольно-велика, съ четырьмя окнами; два изъ нихъ выходили на дворъ и два другія — въ садъ. Хотя сѣнная дверь была обита войлокомъ, но въ комнатѣ постоянно ходилъ вѣтеръ. Стѣны были оклеены русскими газетами двадцатыхъ годовъ. Около стѣны стояли стулья, обитые черною кожею, а въ углу конторка съ доскою, обитая также черною кожею, порыжѣвшею отъ времени; на конторкѣ лежали ноты, на которыхъ буквы были сдѣланы выпукло изъ воска; тутъ же лежалъ кларнетъ и «Творенія Тихона Задонскаго». Между конторкою и печью дверь, ведущая въ угольную комнату съ однимъ окномъ; лежанка занимала почти половину ея. У стѣны, между окномъ и лежанкою, стоялъ диванъ съ высокою спинкою, на который нельзя было садиться обыкновеннымъ порядкомъ, а нужно было какъ-то вскарабкиваться. У дивана стоялъ столъ, покрытый ветхою, но чистою скатертью. Подлѣ лежанки дверь въ спальню Анны Григорьевны — душную, маленькую комнату, безъ свѣта и воздуха. Единственное небольшое окно было заколочено доскою, вслѣдствіе ссоры съ сварливою сосѣдкою. Мѣщанка Сысоевна не пожалѣла на дѣло о заколоченномъ окнѣ красненькой и торжествовала, что отняла свѣтъ у ненавистной ей Межжорихи. За спальней была кухня, за кухнею еще комната, гдѣ жилъ слѣпой Семенъ съ братомъ; она же называлась и столярною.

Старшій сынъ Анны Григорьевны, Семенъ, ослѣпъ на седьмомъ году отъ рожденія. И въ дѣтствѣ сознавалъ онъ свое горькое положеніе и не менѣе взрослаго скорбѣлъ о потерѣ зрѣнія; онъ понялъ, что слѣпота его тяготитъ бѣдную мать и что онъ сталъ безлолезенъ самому себѣ. У семилѣтняго Семена сдѣлалась оспа; ребенокъ горѣлъ, и страшный зудъ мучилъ его; одна только мать не боялась заразительной болѣзни сына и ухаживала за нимъ. Болѣзнь стала проходить, но исказила лицо его. Однажды Семенъ проснулся и долго не могъ открыть глазъ; онъ дотронулся до нихъ рукою и закричалъ. Крикъ его заставилъ содрогнуться Анну Григорьевну; она бросилась къ сыну; Семенъ дико кричалъ:

«Маменька, маменька! мнѣ темно!»

Анна Григорьевна наклонилась къ нему и, убѣжденная въ истинѣ, упала на колѣни подлѣ постели ребенка, потомъ нѣжно обняла его, какъ-бы желая ласками своими разогнать мракъ, окружающій сына. Когда Анна Григорьевна оставалась одна, ей часто слышался крикъ Семена: «Маменька, маменька! мнѣ темно!» Съ семи лѣтъ весь міръ сосредоточился у Семена въ памяти и сердцѣ. Онъ былъ необыкновенно-чувствителенъ, безпредѣльно прявязанъ къ матери и угадывалъ, когда она была больна или грустила. Все обыкновенное, ежедневное, все то, что въ умѣ дѣтей не оставляетъ никакихъ слѣдовъ, было имъ замѣчаемо; разсказывали ли сказку, читали ли ему — обо всемъ онъ привыкъ разсуждать, и мысль его не сосредоточивалась въ болѣзненной скорби, но приводила его къ обдуманной покорности — и въ сердцѣ его образовался міръ неразъединенный съ природою и развилась особенная нѣжность и любовь къ окружающимъ. Семенъ страстно любилъ музыку; звуки ласкали его и вызывали къ новой жизни. Предъ нимъ носились знакомые образы, освѣщенные прелестью дневнаго свѣта, еще мелькавшаго въ его воображеніи. Онъ научился играть на кларнетѣ, пѣлъ псальмы и духовныя пѣсни. Одинъ, безъ вожатаго, уходилъ онъ, въ теплый лѣтній вечеръ, на беретъ Днѣпра, протекавшаго въ двухъ стахъ шагахъ отъ дома, садился на уединенномъ берегу и игралъ на кларнетѣ. По рѣкѣ тянулись длинные плоты, и мужики, гнавшіе лѣсъ, приставали на ночлетъ, разводили огни и, готовя ужинъ, пѣли заунывныя пѣсня. Семенъ слушалъ ихъ, и свѣжій воздухъ отъ рѣки вѣялъ ему въ лицо. Онъ чувствовалъ, какъ хорошъ былъ вечеръ, какъ полны заманчивой прелести окрестности, дремлющія въ таинственномъ ночномъ мракѣ; но для него нѣтъ живой природы: вокругъ него бродятъ мрачные призраки безъ свѣта, безъ жизни! Онъ еще грустнѣе игралъ на кларнетѣ, переливая въ звуки свою завѣтную думу и молитву.

Научившись дѣйствовать долотомъ и пилою, онъ ощупью стругалъ доски, дѣлалъ мёбель, чинилъ замки и точилъ изъ дерева табакерки. Роста былъ Семенъ нѣсколько-выше средняго. Худой, съ лицомъ изрытымъ оспою, онъ не былъ непріятенъ; но черты его лица оживлялись привѣтливою улыбкою. Въ праздничные дни, надѣвъ длинный суконный сюртукъ и взявъ палку, Семенъ шел въ церковь, гдѣ всегда становился на клиросѣ, молился и пѣлъ. Храмъ Божій былъ для него второе небо. Я помню простую рѣчь Семена, когда, бывало, ребенкомъ, гулялъ я съ нимъ по берегу Днѣпра. Живое сочувствіе къ природѣ, его нѣжная любовь и кротость, съ какою выражался онъ — все привлекало къ нему.

Другой сынъ Анны Григорьевны — Илья. Семенъ думая, куда бы опредѣлить брата, и рѣшилъ, чтобъ онъ искалъ мѣста въ прикащики.

Маша, единственная дочь Анны Григорьевны, жила съ нею до пятнадцатилѣтняго возраста и была постояннымъ ея товарищемъ. Нѣсколько лѣтъ назадъ, Анна Григорьевна отправилась въ Москву и остановилась у старинныхъ знакомыхъ своихъ, помѣщиковъ Ишкиныхъ, любившихъ старуху и принимавшихъ живое участіе въ ея несчастіяхъ. Ишкины полюбили Машу, просили мать оставить дѣвочку у нихъ, обѣщая скоро пріѣхать въ ту губернію, гдѣ жила Анна Григорьевна, въ помѣстье, доставшееся имъ по наслѣдству. Межжерова не могла отказать людямъ, которымъ была обязана ласкою и помощью, и хотя съ грустью, но согласилась оставить у нихъ дочь. Живя въ домѣ богатыхъ людей, Маша привыкла смотрѣтъ и держать себя барышнею. Она выучилась различнымъ рукодѣльямъ (для этого Анна Григорьевна и оставила ее въ Москвѣ), а дочери Ишкиныхъ занимались и умственнымъ образованіемъ Маши. Старшая выучила Машу грамотѣ и даже проходила съ ней курсъ исторіи. Маша въ годъ могла ужь понимать почти все, что барышни говорили по-французски. Меньшая выучила Машу играть на фортепьяно и пѣть модные романсы; голосъ у Маши былъ хорошъ и слухъ очень развитъ. Анна Григорьевна радовалась, когда получала отъ дочери письма, написанныя красиво и грамотно, но со вздохомъ говорила Семену, что боится за Машу, когда, послѣ роскошной жизни, она увидитъ нужду своихъ родныхъ.

Чрезъ два года Ишкина собралась въ деревню, находившуюся въ семидесяти верстахъ отъ города, гдѣ жила Анна Григорьевна, и въ началѣ мая, изъ Мокрина, имѣнія Ишкиныхъ, пріѣхалъ къ ней посланный съ извѣстіемъ, что господа въ деревнѣ и просятъ Анну Григорьевну немедленно ѣхать повидаться съ Машей. Прогостивъ у нихъ нѣсколько дней, старуха почти-насильно увезла дочь домой. Сердце Маши грустно забилось при взглядѣ на маленькій домъ матери, и она съ перваго дня стала скучать дома, гдѣ единственною роскошью былъ чай, которымъ семъя лакомилась по праздникамъ. Томительное однообразіе постоянно дѣйствовало на душу дѣвушки. Мелочныя домашнія хлопоты, приготовленіе скуднаго обѣда, стукъ въ мастерской слѣпаго брата — все это заставляло Машу невольно вздыхать о роскошной жизни у Ишкиныхъ. Дома ей не съ кѣмъ было ни поговорить, ни посмѣяться; мать все работала, а братъ по вечерамъ игралъ на кларнетѣ такъ заунывно, что сердце ея обливалось кровью, и она тихонько плакала. Анна Григорьевна скоро замѣтила, что Маша тоскуетъ, и что жизнь у богатыхъ людей поселила въ ней отвращеніе отъ тягостныхъ домашнихъ нуждъ, оттолкнула сердце ея отъ родныхъ; опытность ея угадала тревогу и скуку дочери, и она съ ужасомъ увидѣла свою ошибку, что такъ долго позволила Машѣ отвыкать отъ трудовой жизни, для которой родилась она.

Въ угольной комнатѣ съ огромною лежанкою, на которой спалъ старый сѣрый котъ и стоялъ ясно-вычищенный самоваръ, сидѣла на диванѣ Маша и шила. На столѣ горѣла свѣча въ большомъ жестяномъ подсвѣчникѣ. Илья сидѣлъ у стола и обклеивалъ гравированныя картинки, изображающія сельскіе и городскіе виды и женскія головки. Работу эту Илья досталъ отъ кондитера, пользовавшагося огромною извѣстностъю не по изяществу произведеній своего искусства, а потому, что былъ одинъ въ городѣ, и желающіе поневолѣ должны были лакомиться его пирожными. Кондитеръ вздумалъ поновить свою лавку и, перемѣнивъ обои, нашелъ нужнымъ украсить стѣны картинами и отдалъ Ильѣ картонировать гравюры за весьма-умѣренную плату.

— Завтра непремѣнно кончу совсѣмъ и снесу картинки, сказалъ Илья, обратясь къ матери.

— Оканчивай, оканчивай, отвѣчала она: — да спроси кондитера, чтобъ сказалъ про тебя, если кто пожелаетъ заказать работу.

— Я ужь просилъ его, матушка. Маша, если я завтра получу деньги, я тебѣ обнову куплю.

— Благодарю; это совсѣмъ ненужно; ты зваешь, мы вѣчно въ деньгахъ нуждаемся, а ты вздумалъ еще мнѣ обновы покупать.

— Что жь купить тебѣ?

— Мнѣ ничего ненужно, рѣзко сказала Маша.

Мать какъ-будто не замѣтила тона Маши, а брать не обратилъ на него вниманія.

Въ комнату вошелъ Семенъ и сѣлъ возлѣ матери.

— Что это у васъ такая тишина и твоего голоса, Маша, неслышно? Поговори что-нибудь; вѣдь ты долго жила въ столицѣ.

На глазахъ Маши навернулись слезы; она вздохнула и наклонила голову надъ работою.

— О чемъ намъ говорить, братецъ? Все ужь переговорено, отвѣчала она.

— Гу такъ почитай мнѣ Тихона Задонскаго. Я давно не слыхалъ, какъ ты читаешь; а я люблю твой голосъ. Матушка говорила мнѣ, что ты и писать мастерица.