Бесприданница

Действующие лица

, вдова средних лет; одета изящно, но смело и не по летам.

, ее дочь, девица; одета богато, но скромно.

, из крупных дельцов последнего времени, пожилой человек, с громадным состоянием.

, очень молодой человек, один из представителей богатой торговой фирмы; по костюму европеец.

, молодой человек, небогатый чиновник.

, блестящий барин, из судохозяев, лет за 30.

.

, клубный буфетчик и содержатель кофейной на бульваре.

, слуга в кофейной.

.

.

, тетка Карандышева.

.

Оглавление

Примечания

Действие первое

Лица

, вдова средних лет; одета изящно, но смело и не по летам.

, ее дочь, девица; одета богато, но скромно.

, из крупных дельцов последнего времени, пожилой человек, с громадным состоянием.

, очень молодой человек, один из представителей богатой торговой фирмы; по костюму европеец.

, молодой человек, небогатый чиновник.

, блестящий барин, из судохозяев, лет за 30.

.

, клубный буфетчик и содержатель кофейной на бульваре.

, слуга в кофейной.

Явление первое

Никого народу-то нет на бульваре.

По праздникам всегда так. По старине живем: от поздней обедни все к пирогу да ко щам, а потом, после хлеба-соли, семь часов отдых.

Уж и семь! Часика три-четыре. Хорошее это заведение.

А вот около вечерен проснутся, попьют чайку до третьей тоски…

До тоски! Об чем тосковать-то?

Посиди за самоваром поплотнее, поглотай часа два кипятку, так узнаешь. После шестого пота она, первая-то тоска, подступает… Расстанутся с чаем и выползут на бульвар раздышаться да разгуляться. Теперь чистая публика гуляет: вон Мокий Парменыч Кнуров проминает себя.

Он каждое утро бульвар-то меряет взад и вперед, точно по обещанию. И для чего это он себя так утруждает?

Для моциону.

А моцион-то для чего?

Для аппетиту. А аппетит нужен ему для обеду. Какие обеды-то у него! Разве без моциону такой обед съешь?

Отчего это он все молчит?

«Молчит»! Чудак ты. Как же ты хочешь, чтоб он разговаривал, коли у него миллионы! С кем ему разговаривать? Есть человека два-три в городе, с ними он разговаривает, а больше не с кем; ну, он и молчит. Он и живет здесь не подолгу от этого от самого; да и не жил бы, кабы не дела. А разговаривать он ездит в Москву, в Петербург да за границу, там ему просторнее.

А вот Василий Данилыч из-под горы идет. Вот тоже богатый человек, а разговорчив.

Василий Данилыч еще молод; малодушеством занимается; еще мало себя понимает; а в лета войдет, такой же идол будет.

Явление второе

Мокий Парменыч, честь имею кланяться!

А! Василий Данилыч! Откуда?

С пристани.

Встречали кого-нибудь?

Встречал, да не встретил. Я вчера от Сергея Сергеича Паратова телеграмму получил. Я у него пароход покупаю.

Не «Ласточку» ли, Василий Данилыч?

Да, «Ласточку». А что?

Резво бегает, сильный пароход.

Да вот обманул Сергей Сергеич, не приехал.

Вы их с «Самолетом» ждали, а они, может, на своем приедут, на «Ласточке».

Василий Данилыч, да вон еще пароход бежит сверху.

Мало ль их по Волге бегает.

Это Сергей Сергеич едут.

Ты думаешь?

Да похоже, что они-с… Кожухи-то на «Ласточке» больно приметны.

Разберешь ты кожухи за семь верст!

За десять разобрать можно-с… Да и ходко идет, сейчас видно, что с хозяином.

А далеко?

Из-за острова вышел. Так и выстилает, так и выстилает.

Ты говоришь, выстилает?

Выстилает. Страсть! Шибче «Самолета» бежит, так и меряет.

Они едут-с.

Так ты скажи, как приставать станут.

Слушаю-с… Чай, из пушки выпалят.

Беспременно.

Из какой пушки?

У них тут свои баржи серёд Волги на якоре.

Знаю.

Так на барже пушка есть. Когда Сергея Сергеича встречают или провожают, так всегда палят. Вон и коляска за ними едет-с, извозчицкая, Чиркова-с! Видно, дали знать Чиркову, что приедут. Сам хозяин, Чирков, на козлах. — Это за ними-с.

Да почем ты знаешь, что за ними?

Четыре иноходца в ряд, помилуйте, за ними. Для кого же Чирков такую четверню сберет! Ведь это ужасти смотреть… как львы… все четыре на трензелях! А сбруя-то, сбруя-то! — За ними-с.

И цыган с Чирковым на козлах сидит, в парад-ком казакине, ремнем перетянут так, что, того и гляди, переломится.

Это за ними-с. Некому больше на такой четверке ездить. Они-с.

С шиком живет Паратов.

Уж чего другого, а шику довольно.

Дешево пароход-то покупаете?

Дешево, Мокий Парменыч.

Да, разумеется; а то, что за расчет покупать. Зачем он продает?

Знать, выгоды не находит.

Конечно, где ж ему! Не барское это дело. Вот вы выгоду найдете, особенно коли дешево-то купите.

Нам кстати: у нас на низу грузу много.

Не деньги ль понадобились? Он ведь мотоват.

Его дело. Деньги у нас готовы.

Да, с деньгами можно дела делать, можно. Хорошо тому, Василий Данилыч, у кого денег-то много.

Дурное ли дело! Вы сами, Мокий Парменыч, это лучше всякого знаете.

Знаю, Василий Данилыч, знаю.

Не выпьем ли холодненького, Мокий Парменыч?

Что вы, утром-то! Я еще не завтракал.

Ничего-с. Мне один англичанин — он директор на фабрике — говорил, что от насморка хорошо шампанское натощак пить. А я вчера простудился немного.

Каким образом? Такое тепло стоит.

Да все им же и простудился-то: холодно очень подали.

Нет, что хорошего; люди посмотрят, скажут: ни свет ни заря — шампанское пьют.

А чтоб люди чего дурного не сказали, так мы станем чай пить.

Ну, чай — другое дело.

Гаврило, дай-ка нам чайку моего, понимаешь?.. Моего!

Слушаю-с.

Вы разве особенный какой пьете?

Да все то же шампанское, только в чайники он разольет и стаканы с блюдечками подаст.

Остроумно.

Нужда-то всему научит, Мокий Парменыч.

Едете в Париж-то на выставку?

Вот куплю пароход да отправлю его вниз за грузом и поеду.

И я на-днях, уж меня ждут.

Гаврило приносит на подносе два чайника с шампанским и два стакана.

Слышали новость, Мокий Парменыч? Лариса Дмитриевна замуж выходит.

Как замуж? Что вы! За кого?

За Карандышева.

Что за вздор такой! Вот фантазия! Ну что такое Карандышев! Не пара ведь он ей, Василий Данилыч.

Какая уж пара! Да что ж делать-то, где взять женихов-то? Ведь она бесприданница.

Бесприданницы-то и находят женихов хороших.

Не то время. Прежде женихов-то много было, так и на бесприданниц хватало; а теперь женихов-то в самый обрез: сколько приданых, столько и женихов, лишних нет — бесприданницам-то и недостает. Разве бы Харита Игнатьевна отдала за Карандышева, кабы лучше были?

Бойкая женщина.

Она, должно быть, не русская.

Отчего?

Уж очень проворна.

Как это она оплошала? Огудаловы все-таки фамилия порядочная; и вдруг за какого-то Карандышева!.. Да с ее-то ловкостью… всегда полон дом холостых!..

Ездить-то к ней все ездят, потому что весело очень: барышня хорошенькая, играет на разных инструментах, поет, обращение свободное, оно и тянет. Ну, а жениться-то надо подумавши.

Ведь выдала же она двух.

Выдать-то выдала, да надо их спросить, сладко ли им жить-то. Старшую увез какой-то горец, кавказский князек. Вот потеха-то была! Как увидал, затрясся, заплакал даже — так две недели и стоял подле нее, за кинжал держался да глазами сверкал, чтоб не подходил никто. Женился и уехал, да, говорят, не довез до Кавказа-то, зарезал на дороге от ревности. Другая тоже за какого-то иностранца вышла, а он после оказался совсем не иностранец, а шулер.

Огудалова разочла не глупо: состояние небольшое, давать приданое не из чего, так она живет открыто, всех принимает.

Любит и сама пожить весело. А средства у нее так невелики, что даже и на такую жизнь недостает…

Где ж она берет?

Женихи платятся. Как кому понравилась дочка, так и раскошеливайся. Потом на приданое возьмет с жениха, а приданого не спрашивай.

Ну, думаю, не одни женихи платятся, а и вам, например, частое посещение этого семейства недешево обходится.

Не разорюсь, Мокий Парменыч. Что ж делать! За удовольствия платить надо, они даром не достаются, а бывать у них в доме — большое удовольствие.

Действительно удовольствие — это вы правду говорите.

А сами почти никогда не бываете.

Да неловко; много у них всякого сброду бывает; потом встречаются, кланяются, разговаривать лезут. Вот, например, Карандышев, — ну что за знакомство для меня!

Да, у них в доме на базар похоже.

Ну, что хорошего! Тот лезет к Ларисе Дмитриевне с комплиментами, другой с нежностями, так и жужжат, не дают с ней слово сказать. Приятно с ней одной почаще видеться, без помехи.

Жениться надо.

Жениться! Не всякому можно, да не всякий и захочет; вот я, например, женатый.

Так уж нечего делать. Хорош виноград, да зелен, Мокий Парменыч.

Вы думаете?

Видимое дело. Не таких правил люди: мало ль случаев-то было, да вот не польстились, хоть за Карандышева, да замуж.

А хорошо бы с такой барышней в Париж прокатиться на выставку.

Да, не скучно будет, прогулка приятная. Какие у вас планы-то, Мокий Парменыч!

Да и у вас этих планов-то не было ли тоже?

Где мне! Я простоват на такие дела. Смелости у меня с женщинами нет: воспитание, знаете, такое, уж очень нравственное, патриархальное получил.

Ну да, толкуйте! У вас шансов больше моего: молодость — великое дело. Да и денег не пожалеете; дешево пароход покупаете, так из барышей-то можно. А ведь, чай, не дешевле «Ласточки» обошлось бы?

Всякому товару цена есть, Мокий Парменыч. Я хоть молод, а не зарвусь, лишнего не передам.

Не ручайтесь! Долго ли с вашими летами влюбиться; а уж тогда какие расчеты!

Нет, как-то я, Мокий Парменыч, в себе этого совсем не замечаю.

Чего?

А вот, что любовью-то называют.

Похвально, хорошим купцом будете. А все-таки вы с ней гораздо ближе, чем другие.

Да в чем моя близость? Лишний стаканчик шампанского потихоньку от матери иногда налью, песенку выучу, романы вожу, которых девушкам читать не дают.

Развращаете, значит, понемножку.

Да мне что! Я ведь насильно не навязываю. Что ж мне об ее нравственности заботиться: я ей не опекун.

Я все удивляюсь, неужели у Ларисы Дмитриевны, кроме Карандышева, совсем женихов не было?

Были, да ведь она простовата.

Как простовата? То есть глупа?

Не глупа, а хитрости нет, не в матушку. У той все хитрость да лесть, а эта вдруг, ни с того ни с сего, и скажет, что не надо.

То есть правду?

Да, правду; а бесприданницам так нельзя. К кому расположена, нисколько этого не скрывает. Вот Сергей Сергеич Паратов в прошлом году появился, наглядеться на него не могла; а он месяца два поездил, женихов всех отбил, да и след его простыл, исчез, неизвестно куда.

Что ж с ним сделалось?

Кто его знает; ведь он мудреный какой-то. А уж как она его любила, чуть не умерла с горя. Какая чувствительная! Бросилась за ним догонять, уж мать со второй станции воротила.

А после Паратова были женихи?

Набегали двое: старик какой-то с подагрой да разбогатевший управляющий какого-то князя, вечно пьяный. Уж Ларисе и не до них, а любезничать надо было, маменька приказывает.

Однако положение ее незавидное.

Да, смешно даже. У ней иногда слезёнки на глазах, видно, поплакать задумала, а маменька улыбаться велит. Потом вдруг проявился этот кассир… Вот бросал деньгами-то, так и засыпал Хариту Игнатьевну. Отбил всех, да недолго покуражился: у них в доме его и арестовали. Скандалище здоровый! С месяц Огудаловым никуда глаз показать было нельзя. Тут уж Лариса наотрез матери объявила: «Довольно, — говорит, — с нас сраму-то: за первого пойду, кто посватается, богат ли, беден ли — разбирать не буду». А Карандышев и тут как тут с предложением.

Откуда взялся этот Карандышев?

Он давно у них в доме вертится, года три. Гнать не гнали, а и почету большого не было. Когда перемежка случалась, никого из богатых женихов в виду не было, так и его придерживали, слегка приглашивали, чтоб не совсем пусто было в доме. А как, бывало, набежит какой-нибудь богатенький, так просто жалость было смотреть на Карандышева: и не говорят с ним, и не смотрят на него. А он-то, в углу сидя, разные роли разыгрывает, дикие взгляды бросает, отчаянным прикидывается. Раз застрелиться хотел, да не вышло ничего, только насмешил всех. А то вот потеха-то: был у них как-то, еще при Паратове, костюмированный вечер; так Карандышев оделся разбойником, взял в руки топор и бросал на всех зверские взгляды, особенно на Сергея Сергеича.

И что же?

Топор отняли и переодеться велели; а то, мол, пошел вон!

Значит, он за постоянство награжден. Рад, я думаю.

Еще как рад-то, сияет, как апельсин. Что смеху-то! Ведь он у нас чудак. Ему бы жениться поскорей да уехать в свое именьишко, пока разговоры утихнут, — так и Огудаловым хотелось, — а он таскает Ларису на бульвар, ходит с ней под руку, голову так высоко поднял, что, того и гляди, наткнется на кого-нибудь. Да еще очки надел зачем-то, а никогда их не носил. Кланяется — едва кивает; тон какой взял: прежде и не слыхать его было, а теперь все «я да я, я хочу, я желаю».

Как мужик русский: мало радости, что пьян, надо поломаться, чтоб все видели; поломается, поколотят его раза два, ну, он и доволен, и идет спать.

Да, кажется, и Карандышеву не миновать.

Бедная девушка! как она страдает, на него глядя, я думаю.

Квартиру свою вздумал отделывать, — вот чудит-то. В кабинете ковер грошевый на стену прибил, кинжалов, пистолетов тульских навешал: уж диви бы охотник, а то и ружья-то никогда в руки не брал. Тащит к себе, показывает; надо хвалить, а то обидишь: человек самолюбивый, завистливый. Лошадь из деревни выписал, клячу какую-то разношерстную, кучер маленький, а кафтан на нем с большого. И возит на этом верблюде-то Ларису Дмитриевну; сидит так гордо, будто на тысячных рысаках едет. С бульвара выходит, так кричит городовому: «Прикажи подавать мой экипаж!» Ну, и подъезжает этот экипаж с музыкой: все винты, все гайки дребезжат на разные голоса, а рессоры-то трепещутся, как живые.

Жаль бедную Ларису Дмитриевну! Жаль.

Что вы очень жалостливы стали?

Да разве вы не видите, что эта женщина создана для роскоши? Дорогой бриллиант дорогой и оправы требует.

И хорошего ювелира.

Совершенную правду вы сказали. Ювелир — не простой мастеровой: он должен быть художником. В нищенской обстановке, да еще за дураком мужем, она или погибнет, или опошлится.

А я так думаю, что бросит она его скорехонько. Теперь еще она, как убитая; а вот оправится да поглядит на мужа попристальнее, каков он… Вот они, легки на помине-то.

Явление третье

Здравствуйте, господа!

Харита Игнатьевна, присядьте, милости просим!

Чайку не прикажете ли?

Пожалуй, чашку выпью.

Иван, подай чашку да прибавь кипяточку!

Что за странная фантазия пить чай в это время? Удивляюсь.

Жажда, Юлий Капитоныч, а что пить не знаю. Посоветуйте — буду очень благодарен.

Теперь полдень, можно выпить рюмочку водки, съесть котлетку, выпить стаканчик вина хорошего. Я всегда так завтракаю.

Вот жизнь-то, Харита Игнатьевна, позавидуешь. Пожил бы, кажется, хоть денек на вашем месте. Водочки да винца! Нам так нельзя-с, пожалуй, разум потеряешь. Вам можно все: вы капиталу не проживете, потому его нет, а уж мы такие горькие зародились на свете, у нас дела очень велики; так нам разума-то терять и нельзя.

Пожалуйте, Харита Игнатьевна! Я и чай-то холодный пью, чтобы люди не сказали, что я горячие напитки употребляю.

Чай-то холодный, только, Вася, ты мне крепко налил.

Ничего-с. Выкушайте, сделайте одолжение! На воздухе не вредно.

Приходи ко мне сегодня служить за обедом!

Слушаю-с, Юлий Капитоныч.

Ты, братец, почище оденься!

Известное дело — фрак; нешто не понимаем-с!

Василий Данилыч, вот что: приезжайте-ка вы ко мне обедать сегодня!

Покорно благодарю. Мне тоже во фраке прикажете?

Как вам угодно: не стесняйтесь. Однако дамы будут.

Слушаю-с. Надеюсь не уронить себя.

Мокий Парменыч, не угодно ли вам будет сегодня отобедать у меня?

У вас?

Мокий Парменыч, это все равно, что у нас, — этот обед для Ларисы.

Да, так это вы приглашаете? Хорошо, я приеду.

Так уж я буду надеяться.

Уж я сказал, что приеду.

Юлий Капитоныч — мой будущий зять: я выдаю за него Ларису.

Это ваше дело.

Да-с, Мокий Парменыч, я рискнул. Я и вообще всегда был выше предрассудков.

Мокий Парменыч строг.

Я желаю, чтоб Ларису Дмитриевну окружали только избранные люди.

Значит, и я к избранному обществу принадлежу? Благодарю, не ожидал. Гаврило, сколько с меня за чай?

Две порции изволили спрашивать?

Да, две порции.

Так уж сами знаете, Василий Данилыч, не в первый раз… Тринадцать рублей-с.

То-то, я думал, что подешевле стало.

С чего дешевле-то быть! Курсы, пошлина, помилуйте!

Да ведь я не спорю с тобой: что ты пристаешь! Получай деньги и отстань!

За что же так дорого? Я не понимаю.

Кому дорого, а кому нет. Вы такого чая не кушаете.

Перестаньте вы, не мешайтесь не в свое дело!

Василий Данилыч, «Ласточка» подходит.

Мокий Парменыч, «Ласточка» подходит; не угодно ли взглянуть? Мы вниз не пойдем, с горы посмотрим.

Пойдемте. Любопытно.

Вася, я доеду на твоей лошади.

Поезжайте, только пришлите поскорей!

Мокий Парменыч, затеяли мы свадьбу, так не поверите, сколько хлопот.

Да.

И вдруг такие расходы, которых никак нельзя было ожидать… Вот завтра рожденье Ларисы, хотелось бы что-нибудь подарить.

Хорошо; я к вам заеду.

До свиданья, Вася!

Явление четвертое

Я сейчас все за Волгу смотрела: как там хорошо, на той стороне! Поедемте поскорей в деревню!

Вы за Волгу смотрели? А что с вами Вожеватов говорил?

Ничего, так, — пустяки какие-то. Меня так и манит за Волгу, в лес… Уедемте, уедемте отсюда!

Однако это странно! Об чем он мог с вами разговаривать?

Ах, да об чем бы он ни говорил, — что вам за дело!

Называете его Васей. Что за фамильярность с молодым человеком!

Мы с малолетства знакомы; еще маленькие играли вместе — ну, я и привыкла.

Вам надо старые привычки бросить. Что за короткость с пустым, глупым мальчиком! Нельзя же терпеть того, что у вас до сих пор было.

У нас ничего дурного не было.

Был цыганский табор-с — вот что было.

Чем же вы обиделись, помилуйте!

Что ж, может быть, и цыганский табор; только в нем было, по крайней мере, весело. Сумеете ли вы дать мне что-нибудь лучше этого табора?

Уж конечно.

Зачем вы постоянно попрекаете меня этим табором? Разве мне самой такая жизнь нравилась? Мне было приказано, так нужно было маменьке; значит, волей или неволей, я должна была вести такую жизнь. Колоть беспрестанно мне глаза цыганской жизнью или глупо, или безжалостно. Если б я не искала тишины, уединения, не захотела бежать от людей — разве бы я пошла за вас? Так умейте это понять и не приписывайте моего выбора своим достоинствам, я их еще не вижу. Я еще только хочу полюбить вас; меня манит скромная семейная жизнь, она мне кажется каким-то раем. Вы видите, я стою на распутье; поддержите меня, мне нужно ободрение, сочувствие; отнеситесь ко мне нежно, с лаской! Ловите эти минуты, не пропустите их!

Лариса Дмитриевна, я совсем не хотел вас обидеть, это я сказал так…

Что значит «так»? То есть не подумавши? Вы не понимаете, что в ваших словах обида, так, что ли?

Конечно, я без умыслу.

Так это еще хуже. Надо думать, о чем говоришь. Болтайте с другими, если вам нравится, а со мной говорите осторожнее! Разве вы не видите, что положение мое очень серьезно! Каждое слово, которое я сама говорю и которое я слышу, я чувствую. Я сделалась очень чутка и впечатлительна.

В таком случае я прошу извинить меня.

Да бог с вами, только вперед будьте осторожнее! (Задумчиво.) Цыганский табор… Да, это, пожалуй, правда… но в этом таборе были и хорошие, и благородные люди.

Кто же эти благородные люди? Уж не Сергей ли Сергеич Паратов?

Нет, я прошу вас, вы не говорите о нем!

Да почему же-с?

Вы его не знаете, да хоть бы и знали, так… извините, не вам о нем судить.

Об людях судят по поступкам. Разве он хорошо поступил с вами?

Это уж мое дело. Если я боюсь и не смею осуждать его, так не позволю и вам.

Лариса Дмитриевна, скажите мне, только, прошу вас, говорите откровенно!

Что вам угодно?

Ну чем я хуже Паратова?

Ах, нет, оставьте!

Позвольте, отчего же?

Не надо! не надо! Что за сравнения!

А мне бы интересно было слышать от вас.

Не спрашивайте, не нужно!

Да почему же?

Потому что сравнение не будет в вашу пользу. Сами по себе вы что-нибудь значите, вы хороший, честный человек; но от сравнения с Сергеем Сергеичем вы теряете все.

Ведь это только слова: нужны доказательства. Вы разберите нас хорошенько!

С кем вы равняетесь! Возможно ли такое ослепление! Сергей Сергеич… это идеал мужчины. Вы понимаете, что такое идеал? Быть может, я ошибаюсь, я еще молода, не знаю людей; но это мнение изменить во мне нельзя, оно умрет со мной.

Не понимаю-с, не понимаю, что в нем особенного; ничего, ничего не вижу. Смелость какая-то, дерзость… Да это всякий может, если захочет.

Да вы знаете, какая это смелость?

Да какая ж такая, что тут необыкновенного? Стоит только напустить на себя.

А вот какая, я вам расскажу один случай. Проезжал здесь один кавказский офицер, знакомый Сергея Сергеича, отличный стрелок; были они у нас. Сергей Сергеич и говорит: «Я слышал, вы хорошо стреляете». — «Да, недурно», — говорит офицер. Сергей Сергеич дает ему пистолет, ставит себе стакан на голову и отходит в другую комнату, шагов на двенадцать. «Стреляйте», — говорит.

И он стрелял?

Стрелял и, разумеется, сшиб стакан, но только побледнел немного. Сергей Сергеич говорит: «Вы прекрасно стреляете, но вы побледнели, стреляя в мужчину и человека вам не близкого. Смотрите, я буду стрелять в девушку, которая для меня дороже всего на свете, и не побледнею». Дает мне держать какую-то монету, равнодушно, с улыбкой, стреляет на таком же расстоянии и выбивает ее.

И вы послушали его?

Да разве можно его не послушать?

Разве уж вы были так уверены в нем?

Что вы! Да разве можно быть в нем неуверенной?

Сердца нет, оттого он так и смел.

Нет, и сердце есть. Я сама видела, как он помогал бедным, как отдавал все деньги, которые были с ним.

Ну, положим, Паратов имеет какие-нибудь достоинства, по крайней мере, в глазах ваших; а что такое этот купчик Вожеватов, этот ваш Вася?

Вы не ревновать ли? Нет, уж вы эти глупости оставьте! Это пошло, я не переношу этого, я вам заранее говорю. Не бойтесь, я не люблю и не полюблю никого.

А если б явился Паратов?

Разумеется, если б явился Сергей Сергеич и был свободен, так довольно одного его взгляда… Успокойтесь, он не явился, а теперь хоть и явится, так уж поздно… Вероятно, мы никогда и не увидимся более.

Что это?

Какой-нибудь купец-самодур слезает с своей баржи, так в честь его салютуют.

Ах, как я испугалась!

Чего, помилуйте?

У меня нервы расстроены. Я сейчас с этой скамейки вниз смотрела, и у меня закружилась голова. Тут можно очень ушибиться?

Ушибиться! Тут верная смерть: внизу мощено камнем. Да, впрочем, тут так высоко, что умрешь прежде, чем долетишь до земли.

Пойдемте домой, пора!

Да и мне нужно, у меня ведь обед.

Подождите немного. Ай, ай! держите меня!

Пойдемте, что за ребячество!

Явление пятое

Пушка! Барин приехал, барин приехал, Сергей Сергеич.

Я говорил, что он. Уж я знаю: видно сокола по полету.

Коляска пустая в гору едет, значит господа пешком идут. Да вот они!

Милости просим. Чем только их попотчевать-то, не сообразишь.

Явление шестое

Да что ты! Я с воды, на Волге-то не пыльно.

Все-таки, сударь, нельзя же… порядок требует. Целый год-то вас не видали, да чтобы… с приездом, сударь.

Ну, хорошо, спасибо! На!

Покорнейше благодарим-с.

Так вы меня, Василий Данилыч, с «Самолетом» ждали?

Да ведь я не знал, что вы на своей «Ласточке» прилетите; я думал, что она с баржами идет.

Нет, я баржи продал. Я думал нынче рано утром приехать, мне хотелось обогнать «Самолет»; да трус машинист. Кричу кочегарам: «Шуруй!», а он у них дрова отнимает. Вылез из своей мурьи: «Если вы, — говорит, — хоть полено еще подкинете, я за борт выброшусь». Боялся, что котел не выдержит, цифры мне какие-то на бумажке выводил, давление рассчитывал. Иностранец, голландец он, душа коротка; у них арифметика вместо души-то. А я, господа, и позабыл познакомить вас с моим другом. Мокий Парменыч, Василий Данилыч! Рекомендую: Робинзон.

А как их по имени и отчеству?

Так, просто, Робинзон, без имени и отчества.

Серж!

Что тебе?

Полдень, мой друг, я стражду.

А вот погоди, в гостиницу приедем.

Voilà!

Ну, ступай, чорт с тобой! Робинзон идет в кофейную. Гаврило, ты этому барину больше одной рюмки не давай; он характера непокойного.

Серж!

Это, господа, провинциальный актер, Счастливцев Аркадий.

Почему же он Робинзон?

А вот почему: ехал он на каком-то пароходе, уж не знаю, с другом своим, с купеческим сыном Непутевым; разумеется, оба пьяные до последней возможности. Творили они, что только им в голову придет, публика все терпела. Наконец, в довершение безобразия, придумали драматическое представление: разделись, разрезали подушку, вывалялись в пуху и начали изображать диких; тут уж капитан, по требованию пассажиров, и высадил их на пустой остров. Бежим мы мимо этого острова, гляжу, кто-то взывает, поднявши руки кверху. Я сейчас «стоп», сажусь сам в шлюпку и обретаю артиста Счастливцева. Взял его на пароход, одел с ног до головы в свое платье, благо у меня много лишнего. Господа, я имею слабость к артистам… Вот почему он Робинзон.

А Непутевый на острове остался?

Да на что он мне; пусть проветрится. Сами посудите, господа, ведь в дороге скука смертная, всякому-товарищу рад.

Еще бы, конечно.

Это такое счастье, такое счастье! Вот находка-то золотая!

Одно только неприятно, пьянством одолеет.

Нет, со мной, господа, нельзя: я строг на этот счет. Денег у него нет, без моего разрешения давать не велено, а у меня как попросит, так я ему в руки французские разговоры — на счастье нашлись у меня; изволь прежде страницу выучить, без того не дам. Ну, и учит, сидит. Как старается!

Эко вам счастье, Сергей Сергеич! Кажется, ничего б не пожалел за такого человека, а нет как нет. Он хороший актер?

Ну, нет, какой хороший! Он все амплуа прошел и в суфлерах был; а теперь в оперетках играет. Ничего, так себе, смешит.

Значит, веселый?

Потешный господин.

И пошутить с ним можно?

Ничего, он не обидчив. Вот отводите свою душу, могу его вам дня на два, на три предоставить.

Очень благодарен. Коли придет по нраву, так не останется в накладе.

Как это вам, Сергей Сергеич, не жаль «Ласточку» продавать?

Что такое «жаль», этого я не знаю. У меня, Мокий Парменыч, ничего заветного нет; найду выгоду, так все продам, что угодно. А теперь, господа, у меня другие дела и другие расчеты. Я женюсь на девушке очень богатой, беру в приданое золотые прииски.

Приданое хорошее.

Но достается оно мне не дешево: я должен проститься с моей свободой, с моей веселой жизнью; поэтому надо постараться как можно повеселей провести последние дни.

Будем стараться, Сергей Сергеич, будем стараться.

Отец моей невесты важный чиновный господин; старик строгий: он слышать не может о цыганах, о кутежах и о прочем; даже не любит, кто много курит табаку. Тут уж надевай фрак и parlez français! Вот я теперь и практикуюсь с Робинзоном. Только он, для важности, что ли, уж не знаю, зовет меня «ля-Серж», а не просто «Серж». Умора!

Явление седьмое

Que faites-vous là? Venez!

Comment?

Что за прелесть! Каков тон, господа! Оставь ты эту вашу скверную привычку бросать порядочное общество для трактира!

Да, это за ними водится.

Ля-Серж, ты уж успел… Очень нужно было.

Да, извини, я твой псевдоним раскрыл.

Мы, Робинзон, тебя не выдадим, ты у нас так за англичанина и пойдешь.

Как, сразу на «ты»? Мы с вами брудершафт не пили.

Это все равно… Что за церемонии!

Но я фамильярности не терплю и не позволю всякому…

Да я не всякий.

А кто же вы?

Купец.

Богатый?

Богатый.

И тароватый?

И тароватый.

Вот это в моем вкусе. Очень приятно! Вот теперь я могу тебе позволить обращаться со мной запросто.

Значит, приятели: два тела — одна душа.

И один карман. Имя-отчество? То есть одно имя, отчество не надо.

Василий Данилыч.

Так вот, Вася, для первого знакомства заплати за меня!

Гаврило, запиши! Сергей Сергеич, мы нынче вечером прогулочку сочиним за Волгу. На одном катере цыгане, на другом мы; приедем, усядемся на коврике, жженочку сварим.

А у меня, Сергей Сергеич, два ананасика давно вас дожидаются; надо их нарушить для вашего приезда.

Хорошо, срежь! Делайте, господа, со мной, что хотите!

Да уж я, Василий Данилыч, все заготовлю, что требуется; у меня и кастрюлечка серебряная водится для таких оказий; уж я и своих людей с вами отпущу.

Ну, ладно. Чтобы к шести часам все было готово; коли что лишнее припасешь, взыску не будет; а за недостачу ответишь.

Понимаем-с.

А назад поедем, на катерах разноцветные фонарики зажжем.

Давно ли я его знаю, а уж полюбил, господа. Вот чудо-то!

Главное, чтоб весело. Я прощаюсь с холостой жизнью, так чтоб была чем ее вспомнить. А откушать сегодня, господа, прошу ко мне.

Эка досада! Ведь нельзя, Сергей Сергеич.

Отозваны мы.

Откажитесь, господа.

Отказаться-то нельзя: Лариса Дмитриевна выходит замуж, так мы у жениха обедаем.

Лариса выходит замуж! Что ж… Бог с ней! Это даже лучше… Я немножко виноват перед ней, то есть так виноват, что не должен бы и носу к ним показывать; ну, а теперь она выходит замуж, значит, старые счеты покончены, и я могу опять явиться поцеловать ручки у ней и у тетеньки. Я Хариту Игнатьевну для краткости тетенькой зову. Ведь я было чуть не женился на Ларисе, — вот бы людей-то насмешил! Да, разыграл было дурака. Замуж выходит… Это очень мило с ее стороны; все-таки на душе у меня немного полегче… и дай ей бог здоровья и всякого благополучия! Заеду я к ним, заеду; любопытно, очень любопытно поглядеть на нее.

Уж наверное и вас пригласят.

Само собой, как же можно без меня!

Я очень рад, все-таки будет с кем хоть слово за обедом перемолвить.

Там и потолкуем, как нам веселее время провести, может, и еще что придумаем.

Да, господа, жизнь коротка, говорят философы, так надо уметь ею пользоваться. N’est ce pas, Робинзон?

Вуй, ля-Серж.

Постараемся; скучать не будете: на том стоим. Мы третий катер прихватим, полковую музыку посадим.

До свидания, господа! Я в гостиницу. Марш, Робинзон!

Да здравствует веселье! Да здравствует Услад!