Комсомольцы в дебрях Африки

Глава I. От родных берегов

Пятый день слонялся Марк по набережной, заходил в портовые кофейни и столовые, сидел на приморском бульварчике, всегда оживленном разноязычной речью и обветренными, загорелыми лицами моряков всех стран. Пускался с ними в разговоры, осторожно и обдуманно, чтобы не вызвать подозрения, «не провалиться». Но пока все было безуспешно. Узнал только одно, что в ближайшие дни отправляются два парохода: французский и английский, привозившие военный груз Деникину. Один возвращался в Тунис, другой в Египет.

А дома ожидал Виктор.

— Ну, что, как дела? — встречал он одним и тем же вопросом.

— Пока так же, как и вчера.

— Плохо. А когда отходят?

— Английский послезавтра, а тот через два дня после этого.

— Что же, если не удастся с этим, то поедем в Тунис, может быть высадимся в каком-либо итальянском порту, а оттуда в Александрию свободно, — высказался Виктор.

Иногда приходили из комитета справляться; давали дополнительные советы и указания на счет союзной работы, сожалели, что не могли помочь выезду. Власть зорко следила за Комсомолом. Одна квартира, где собирался комитет, была уже провалена и двое членов арестованы. На каждой фабрике, в каждом предприятии работали белогвардейские ищейки.

Но Марк не надеялся на чью либо помощь. Он был уверен, что так или иначе они устроятся и сами. На мыловаренный завод, где работали оба, они не ходили уже больше двух недель, готовясь к путешествию. Нужно было кое-что купить, устроить личные дела. Теперь осталось только сесть на пароход. Тут-то и начиналось самое трудное. Пятый день ходил Марк, подыскивая, с кем бы можно было сговориться, но не везло.

Вечером пошли оба. Море, густо синее, с зеленоватыми отсветами у берегов, тяжело, устало колыхалось. На судах кой-где лениво раскачивались огни. Вода местами была совсем черная и неподвижная. Доносился звук паровой лебедки.

Сидели на бульварчике и смотрели на фланирующую публику: матросов, солдат, портовых рабочих и женщин. Виктор неожиданно метнулся:

— Петров! Кажется, не ошибся?

Проходящий остановился, вглядевшись, широко улыбнулся:

— A-а! Виктор! А я давно хотел разыскать тебя. Где теперь? Что поделываешь?

— Это мой товарищ! Знакомьтесь! — показал Виктор на Марка.

Слышался смех, русская речь перемешивалась с английской и французской, в ближнем, ярко освещенном ресторане гремела музыка, — там гуляло офицерство…

— Это можно устроить, — сказал Петров.

— Можно? — переспросили тихо, оба враз.

— Да. И не трудно. Только будет стоить на русские деньги приблизительно…

— Это пустяки! — сказал Марк. — Сумма для нас не имеет большого значения. Лишь бы только удалось.

— Если так, то значит и говорить много нечего. Дело выйдет. Я берусь все сам устроить. У меня приятель есть, рулевой, — переговорю и сообщу. А вы готовьтесь.

В полдень Петров позвонил:

— Все сделал. Вечером зайду; будьте готовы…

Порт безлюден и тих; одиноко, скучно качаются фонари. Идут четверо неторопливым, деловым шагом; молчат, как будто не о чем больше говорить, — все заслонили большие, беспокойные думы.

— Ну, мне дальше уже нельзя. Давайте простимся, — говорит Петров. — Счастливого пути вам. Благополучно возвратиться.

Он обнимает того и другого, крепко, нескладно пожимает руки; с бородой, с широкими, крутыми плечами, резко отделяется он от обоих.

— А мы здесь, без вас… подождите… недолго уж… Ну, мистер Джон, до свиданья! Когда-нибудь свидимся. При другой, при лучшей обстановке свидимся.

Петров мотнул кепкой и застучал сапогами по каменным плитам тротуара.

Пустынно и сонно вокруг. Скрипит под ногами, трап. Идут молчаливо за мистером Джоном темным, безлюдным коридором. Долго идут; поднимаются, опускаются.

— Здесь… сидан! — показывает матрос и, с трудом подбирая слова, предупреждает: — Огонь не-ет… разговор-не-ет…

— Хорошо, мы будем сидеть без огня и молчать, — ответил по-английски Марк. (О скольких бессонных ночей стоило ему изучение этого языка! сколько «самоучителей» истрепал он, готовясь к поездке!)

Матрос обрадовался и пояснил уже на своем родном языке, что это румпельное отделение, находится под палубой, и если они будут разговаривать, то их могут легко услышать; виден также и свет. Они должны пробыть тут до выхода парохода в открытое море, а там их куда-нибудь переместят.

Утомившиеся от волнений, охваченные тишиной и тьмой, вскоре оба заснули.

Разбудил лязг рулевой цепи, раздавшийся над самой головой. Позади, внизу мощно билось уверенным ритмом стальное сердце, а еще дальше слышался напряженный ход винта. Судно слегка покачивалось.

«Отчаливаем, — подумал Марк. — Прощай, Одесса! Прощай, Россия! Вернемся ли опять к вам? Увидим ли?..» — Он положил голову на руки и закрыл глаза…

Глава II. Первые испытания

Долго тянулся путь. Иногда обоим казалось, что плывут они очень давно; много прошло дней и ночей. По шуму, по крикам, по глухо доносящимся разговорам они догадывались, что там, наверху, — день. И когда не было шума, человеческих голосов, значит, наступала ночь. У них же бессменно царила одна ночь. Через разные промежутки времени им просовывали в какую-то дыру пищу и воду, с двумя-тремя наспех сказанными фразами. И опять оставались одни, опять пустота, темь и лязг железной цепи, иногда удары невидимых волн.

Как-то пришел Джон и сказал:

— Ну, идемте наверх, подыщите свежим воздухом. А потом я переведу вас в другое место.

На палубе стоял какой-то человек, но не обратил на них внимания. Море и небо сливались почти за самыми бортами в темно-серую муть. Дул ветер сырой и порывистый, но было приятно набирать дополна грудь и сквозь сжатые губы медленно выдыхать. Глаза, руки, ноги — отдыхали: нарастала крепость и бодрость, становилось радостно. Вспоминали оставленных товарищей, беготню последних дней, Петрова с бородатым, ласковым лицом и переходили на будущее: что-то ждет их там, впереди, в незнакомой стране?..

Пришел Джон и сказал:

— Идемте. Больше нельзя: меняется вахта. Пока придется опять туда же. В другое место переведу завтра.

— А где мы сейчас плывем? — спросил Марк.

— Сегодня утром вышли в Средиземное.

Снова темнота румпельного. День или ночь? Непрерывно лязгает железо. Словно, по голове проходит эта цепь. От лежания ломит все тело, в ушах звон. Идут дни и ночи. А может быть длится это только один день или одну ночь? От качки тошнит. «Не заболеть бы!» думает. Марк. Склонившись к Виктору, он тихо спрашивает:

— Ты очень плохо себя чувствуешь? Смотри, крепись, а то скверно будет.

— Ничего… Наверно, скоро приедем. Потом поправимся. Уж и много я буду есть! — он через силу тихо смеется. — А теперь все еще тошнит и распирает голову.

Оба спали, когда пришел рулевой.

— Кончилось. Приехали.

— Как приехали? Александрия?

Не верилось. Неужели конец этому тяжелому пути?

Сидели в кубрике с двумя матросами, уже умытые, опрятные, пили крепкий кофе, ели консервное мясо и никак не могли поверить, что морскому пути — конец. Только, когда с Джоном сошли на берег, поверили: в Африке они. В солнечной Африке, в древней, великолепной столице Птоломеев.

На Александрии нет еще яркого отпечатка настоящей Африки. Это интернациональный торговый центр. По улицам снуют торговцы: арабы и турки в тюрбанах и красных фесках; покачиваются на осликах зажиточные туземцы в широких шелковых одеждах; иногда блеснет цилиндр франта — француза, забелеет «панама» и яркий, клетчатый костюм англичанина, то и дело мелькают изящные ландо с нарядными дамами. И если бы не старые сикиморы (смоковницы) и не вереницы шествующих взад и вперед верблюдов, то можно было бы подумать, что это какой-нибудь европейский город.

Марку и Виктору незачем было задерживаться в Александрии, к тому же тут у них не имелось никаких связей. Они решили только посмотреть город и с вечерним поездом отправиться в Каир, где и начать работу.

Путь совершили благополучно. После мрачной западни румпельного отделения, вагон показался чистым и уютным. Чувствовали себя великолепно, забыв пережитые волнения и еще непрошедшую слабость.

На вокзале в Каире случилась непредвиденная — история. Молодой, юркий араб с блестящим жетоном на груди, вызвался нести единственный их чемодан. Протискиваясь сквозь пеструю толпу, наполнявшую вокзальное здание, Марк не заметил, как отстал от него. Вышли к подъезду — носильщика не было. Виктор кинулся внутрь, но и там не нашел. Целый час метались оба по огромному вокзальному зданию; залы опустели, выход на платформу закрыли, араб с чемоданом исчез.

— Что же нам теперь делать? — спросил с отчаянием Виктор. — Заявить надо, может быть разыщут?

— Давно ли ты вошел в дружбу с полицией?.. Попробуй, покажись им без документов?.. Не знаешь, каковы восточные тюрьмы, — тогда узнаешь…

— Но как же теперь быть?

— Надо думать, может быть что-нибудь и придумаем. Во всяком случае, нос не следует вешать, а то совсем будет плохо, — посоветовал Марк. — Идем, здесь делать больше нечего.

— Куда?

— Куда-нибудь… По дороге обдумаем…

В чемодане вместе с вещами были деньги, мандаты и рекомендательные письма некоторым из членов местной коммунистической организации молодежи. Сразу менялся весь план путешествия. Целью их поездки было: войти в непосредственное сношение с центральной организацией и получить от нее полную информацию как о движении трудящейся белой и черной молодежи, так и об условиях ее жизни вообще. Кроме того предполагалось присмотреться также и лично, поработать в нескольких крупных и мелких производственных предприятиях.

Теперь все намеченное разбивалось этим непредвиденным обстоятельством. Без мандатов, без рекомендаций, без денег трудно было что-либо сделать. Правда, некоторая сумма у них осталась, но это было так мало, что нельзя было ее принимать в расчет. Оставалось одно: скорее отыскивать работу и собирать материал самостоятельно.

Событие крайне удручающим образом подействовало на обоих, в особенности на Виктора. Он стал необычайно сосредоточен, молчалив, совсем перестал интересоваться окружающим.

Стали искать работу. Отправились в правительственную контору по найму рабочих, но там узнали, что перед их приездом несколькими крупными фабриками объявлен локаут, и что теперь много десятков людей находится без работы. Заглянули потом на биржу чернорабочих — и там надежды было мало: обширный двор вмещал в себе огромную толпу безработных. Тут были люди всех племен и наречий: негры, арабы, турки и европейцы почти всех стран — погоня за куском хлеба всех привела их на этот грязный, пропахший человеческим потом двор. Безработные приходили и уходили; некоторые, истомленные зноем, сверхсильной работой и хроническим недоеданием, лежали и сидели. Большинство из них были полураздеты; сквозь худое, много раз заплатанное платье во многих местах виднелось коричневое, грязное тело.

Иногда приходили и работодатели, резко отличавшиеся своей одеждой и видом. Они не спеша ходили по двору, останавливались и осматривали, взвешивали на глаз силу мышц и крепость плеч, и, выбрав, уводили одного, двоих, нередко партию.

Отвратительное, циничное было в этой купле-продаже. Покупатели не требовали ни ума, ни знания, ни тех или иных человеческих достоинств — им нужна была только одна животная сила. Марк и Виктор в полном обнажении увидели всю ложь и цинизм современного капиталистического общества. Здесь, на востоке, оно вело себя еще откровеннее, чем на европейском материке. Нищета и богатство, господство и рабство на каждом шагу кричали, вопили поражающими контрастами.

Прошло уже несколько дней; они ходили в один конец города, — в другой, за его окраины к феллахам (земледельцам), но результат был один — работы нет. На положении безработных им приходилось бывать не раз. Но на родине они, конечно, не чувствовали себя так беспомощно, как здесь. Всё было чуждое и враждебное. Деньги иссякали. Только в конце недели удалось заработать несколько шиллингов на разгрузке баржи на нильской пристани. Чтобы экономить деньги, они стали питаться одними финиками. Изредка покупали их, но чаще всего собирали сами финиковые пальмы в большом изобилии росли по берегам Нила. Этими плодами много веков кормится не одна сотня тысяч бедных жителей Египта — бедуинов, арабов и турок.

Марк иногда подшучивал:

— Я говорил тебе, что мы прекрасно устроимся. Видишь, питаемся таким кушаньем, которое у нас, в России, считается лакомством; нам позавидовали бы наши товарищи.

Одновременно с поисками работы они пытались также установить связь с нелегальной коммунистической организацией молодежи. Но сделать это было крайне трудно: арабского языка, на котором говорит коренное население города, они не знали, а по-английски можно было объясняться не со многими и во всяком случае не с рабочими; к тому же Марк владел им далеко не важно.

— Понимаешь ли какое возмутительное положение, — негодовал он. — Знать, что братский союз где то тут, рядом, и не иметь возможности связаться с ним. Может быть вон те два паренька как раз и состоят в нем, а попробуй-ка дознаться этого! На пальцах не объяснишься…

Теперь оба чувствовали себя лучше. Вернулась бодрость. Были уверена, что так или иначе выйдут из затруднительного положения.

— Комсомольцы нигде не пропадут! — шутливо твердил Виктор.

Самый город Каир — столицу Египета, они уже успели узнать, теперь им захотелось познакомиться с египетской страной вообще. А страна эта была удивительна. Протянулась она узкой полосой, более чем на полторы тысячи верст по обеим сторонам величайшей в мире реки — Нила. Обе прибрежные полосы, идущие по ту и другую сторону реки, очень плодородны, они покрыты пышными лесами, в которых живут всевозможные звери и птицы; здесь много городов и деревень, густо населенных арабами. Но если податься от реки дальше, то там откроется бесконечная песчаная пустыня. В ней нет ни рек, ни озер, ни ручьев и почти никакой растительности. Кругом — одни мертвые сыпучие пески на целые сотни и даже тысячи верст. Изредка кое-где встречаются небольшие подземные родники и колодцы, вокруг которых ютится с пяток-десяток пальм, уныло глядящихся в воду, — вот и вся жизнь. А там опять десятки и сотни верст безжизненного песчаного пути, прежде чем будет второй родник с чахлыми, одинокими деревцами. Эти места, где пробивается из мертвой пустыни жизнь, называются оазисами, или оазами.

В египетской стране дождя почти совсем не бывает; выпадает он один раз в несколько лет, все время стоят сильные жары и потому пересохшая земля ничего не может родить. Не будь Нила, и та неширокая береговая полоса, на которой теперь произрастают удивительные растения, обратилась бы в бесплодную пустыню. Но благодетельница река поит и кормит собою Египет. Тысячи лет тому назад, задолго до Рождества Христова, еще во времена фараонов, люди нарыли по всей стране огромное количество канав и озер с запрудами. Когда вода в Ниле начинает прибывать, то она заполняет все эти водовместилища, где и сохраняется в продолжение года до нового разлива реки, насыщая собою людей, животных, землю и растения.

Во время разлива Нил приносит со своих верховьев великое множество ила и жирной грязи и после убыли воды оставляет их тонким слоем на египетских берегах. Земля от этого становится жирной и необыкновенно плодородной. Из года в год с половины июня и почти до октября вода Нила выходит из своих берегов и затопляет на многие версты окрестности. По этим ежегодным наносным слоям ученые сосчитали, что Нил существует около тридцати тысяч лет.

Жители, видя, что все их благосостояние и даже самая жизнь зависят от Нила и его разлива, всячески оберегают реку, держат в порядке как самые берега, так и многочисленные искусственные каналы. Исстари феллахи несут особую повинность — ежегодно посылают из своей среды на бесплатную работу по ремонту берегов Нила около 150 тысяч людей. А всего рабочих, занятых этим делом, ежегодно исчисляется от 400 до 500 тысяч.

В глубокой древности Нил считали священным, ему поклонялись и приносили человеческие жертвы, бросая в него молодых девушек.

Древним народам, населявшим Египет, Нил казался не только могущественный, но и таинственным, непонятным. Откуда берет он такое неимоверное количество воды для своих ежегодных разливов, если дождей почти не бывает? Совсем еще недавно европейские ученые задумывались над этим вопросом. Но решить это никто не мог, так как ни один просвещенный человек не бывал у его истоков, и где берет начало великая река, никому не было известно. Тайна Нила открыта была лишь 60 лет тому назад англичанином, Самуилом Беккером, отправившимся с женой в 1861 г. вверх по течению реки. После нескольких лет путешествия по неисследованной земле, населенной дикими людьми, он достиг верховьев Нила. Там он увидал, что река берет начало из двух других рек: Нила Голубого и Нила Белого, а эти последние исходят одна с Абиссинских гор, другая — из двух огромных, похожих на моря, озер, названных им: Виктория-Нианца и Альберт-Нианца.

Кроме Нила, Египет еще славится своими замечательными памятниками-пирамидами и сфинксами, построенными фараонами несколько тысяч лет назад. Пирамиды эти служили гробницами для египетских царей; они колоссальнейших размеров и так прочно сделаны, что ни ветры, ни страшные степные бури не повредили их, и они до сего дня стоят, поражая своим величием.

А бури в Египте бывают ужасные. Особенно страшен (по-русски «пятьдесят дней») — горячий ветер, прилетающий из знойной Ливийской пустыни. Он дует с небольшими перерывами целых пятьдесят дней (отсюда и получилось название). В это время от туч принесенного из пустыни песку небо становится зловеще-желтым, солнце потухает, и воздух делается настолько раскаленным, что дышать нечем; кожа на лице и руках сморщивается и в горле пересыхает. Люди, животные и птицы спешат скорее где-нибудь укрыться. Но страшный всюду проникает и все губит своим адским дыханием. Ежегодно от него гибнет бесчисленное множество деревьев, животных и людей.

Но вот знойный ветер пустыни кончился; небо снова проясняется и делается по-прежнему нежно-бирюзовым. Взмученная вода в Ниле становится опять спокойной, и по-прежнему начинают всматриваться в нее тонкие минареты мечетей, остатки древних дворцов и храмов и пышные, вечно зеленые пальмы…

Марк и Виктор, в поисках работы скитаясь по Египту, хорошо узнали эту страну. Они часто гуляли по берегам Нила, по его многочисленным озеркам, заводям и заливам. Золотились под знойным солнцем заросли камышей, гордо несли в небо свои головы стройные пальмы и широко протягивали многочисленные ветви пышные смоковницы; на поверхности вод серебрились кувшинки белого лотоса, мягко шептался папирус. Эти укромные уголки оживлялись стаями всевозможных птиц.

Гулять по берегам Нила было хорошо, так или иначе можно было находить и пропитание, но бездействие обоих сильно удручало.

Шатаясь по прибрежным дорогам, Марк и Виктор встретились и подружились с таким же, как и они, бездомным парнем, англичанином Чарли. Два года назад, Чарли отстал от купеческого каравана, с которым ездил внутрь Африки. Теперь он с увлечением рассказывал своим новым товарищам об этом путешествии, о встречах с дикарями, об охоте на тропических зверей.

— Надоело мне здесь попусту околачиваться! — раздраженно говорил Виктор. — Если в ближайшее время не удастся ничего сделать, то поедем, как Чарли, с караваном.

Марк хмуро отмалчивался. Мысль побывать в дебрях Африки, посмотреть на чудесную природу, на жизнь первобытных людей, казалась заманчивой. Но сознание обязанности, которая была возложена на них, мешала ее осуществлению.

Он думал: «Поживем еще немного, может быть и выйдет что. Познакомились же мы с Чарли. Случай может натолкнуть и на другое знакомство, которое сразу откроет им доступ к организации».

Чарли, однажды, пришел с биржи и сообщил:

— Знаете что, товарищи? В Африку скоро отправляется торговая экспедиция!

— Ну? — спросил Марк.

— А почему бы вам не поехать с ней? Здесь насчет работы все равно ни черта не выйдет!

— А ты?

— Мне надоело. В Англию хочу.

Виктор загорелся. Марку хотелось и в то же время мучило сознание, что ничего не удалось сделать. Долго спорили.

В конце-концов решили все-таки пойти. К их удовольствию оказалось, что один из членов экспедиции, мистер Берроу, сносно говорит по-русски; быстро выяснили. Оказалось, что экспедиция отправляется через три дня, возвратится через восемь-десять месяцев, цель ее — скупать слоновую кость и шкуры ценных зверей. Но беда была в том, что необходимый штат людей был уже нанят.

— Неужели еще двоих вы не можете взять? Мы что угодно будем делать, — упрашивал Марк.

Но заведующий качал головой:

— Не можем. У нас уже и так много набрано людей. В большом путешествии каждый лишний человек представляет огромную обузу. Не забудьте — большинство провизии мы везем с собой.

— Мы великолепно умеем стрелять, — сказал Виктор.

— Владеем так же и шашкой и хорошо ездим верхом, — добавил Марк.

— Ну, лошадей там нет, а на верблюдах вам, вероятно, не приходилось ездить, — засмеялся мистер Берроу. — Мистер Смит, может быть, эти двое последних не придут; предложить им завтра зайти справиться? — обратился он к начальнику.

— Великолепно! — согласился тот. — Если завтра турки не явятся, то мы вас берем. Завтра вечером, в семь, вы получите ответ. До свиданья!

Глава III. Вверх по великой реке

Марк с Виктором давно уже так не волновались, как в этот день, не зная, куда девать время. Ходили бесцельно по шумному, пестрому базару, наблюдая суету толпы и прислушиваясь к выкрикам торговцев, сидели на бульваре в тени пышных деревьев с большими лакированными листьями, прочитали с начала до конца сегодняшнюю английскую газету. В ней говорилось, что Петроград взят восставшим Кронштадтом и Москва окружена войсками Деникина. Но Марк и Виктор знали цену подобным сообщениям: в течение этих двух месяцев, с момента, как они оставили Россию, Петроград, по сообщению газет, трижды подвергался разгрому и Москва дважды капитулировала.

— Пусть измышляют, утешают себя!.. А земля все-таки вертится! — восклицал Виктор. — Мне думается, Марк, что Смит нас возьмет.

— Если возьмет, то будет хорошо, не возьмет — что-нибудь придумаем, у меня уже созрел превосходный план, — отвечал Марк.

В семь вечера ребята негромко стучали в дверь номера гостиницы.

Мистер Смит встретил их сам.

— Поздравляю! У вас сегодня счастливый день: турки не явились, и вы считаетесь с сего часа принятыми на службу. Мистер Берроу, выдайте молодым людям аванс в счет жалованья! — обратился он к своему помощнику. — Должности для них мы после выберем, пусть пока помогают вам в хозяйственной и конторской работе.

Мистер Берроу тотчас же исполнил приказание начальника, и Марк с Виктором вышли из гостиницы с приличной суммой, о какой последнее время не могли и мечтать. День этот был для них действительно счастливый.

Закупив, что нужно было для продолжительного путешествия, экспедиция тронулась в путь. От Каира до Ассуана, где еще шла египетская земля, ехали по железной дороге, а дальше предстояло плыть по Нилу. Отсюда уже начиналась тропическая Нубия. Страна эта большая, растянулась на тысячи верст и представляет из себя почти сплошную песчаную пустыню.

В тропических странах бывает такая жара, какую человек, не бывавший в них, не может себе представить. Солнце там всегда стоит высоко, но бывает несколько дней в году, когда оно поднимается над самой головой и светит настолько отвесно, что палка, воткнутая в землю прямо, не дает никакой тени. В это время солнце заглядывает на дно самых глубоких колодцев.

В Ассуане путешественники сели на пароход и поплыли вверх по Нилу. Небольшое двухэтажное суденышко шло быстро. День был тихий, безветренный; вода казалась неподвижной и прямой, посеребренной лентой бежала вдаль, куда только мог хватить глаз. Если бы не клубы белой с легкой желтизной пены, взбиваемой пароходными колесами, то можно было подумать, что судно скользит по поверхности протянувшегося бесконечной полосой зеркала. В сверкающие, слегка желтоватые воды Нила то там, то тут смотрелись кусты нильских акаций, заросли папируса и пышные короны пальм. Иногда пароход вспугивал целые стаи птиц, мирно плававших в широких заводях. Они быстро поднимались и с криком уносились в окрестные озера и болота. Тут были фламинго, пеликаны, цапли, дикие гуси и множество других. Одни из них были постоянными обитателями Нила, другие прилетали сюда из холодных стран, чтобы провести здесь зиму. Третьи останавливались на нильских берегах всего на несколько недель и даже дней, чтобы отдохнуть, подкормиться и потом лететь в глубь Африки, на берега Голубого Нила, в Абиссинию или дальше — в Индию и на Цейлон. Египет и северная часть Нубии почти для всех летящих с севера птиц служат привалом, местом отдыха. Сюда прилетают гуси, журавли, дикие утки, иволги, соловьи, малиновки и прочие северные птицы. С парохода можно было издали узнать, где кормились болотные птицы, хотя их еще не было видно. Над этими местами высоко кружились грифы, орлы, соколы и другие хищники, высматривавшие добычу.

Из больших, живущих здесь постоянно птиц особенно интересны две — и . Фламинго или, иначе,  — большая, около сажени ростом, красивая птица с красными, огненного цвета, крыльями. Гнездо свое она устраивает в воде, делая для этого большой земляной столб. Эта птица очень ценится арабами; языки фламинго считаются ими большим лакомством; кроме этого, из них выжимают масло. Что касается другой птицы — , то мусульмане-арабы считают ее священной и редко на нее охотятся. Она отличается своим большим клювом, ниже которого находится огромный зобный мешок.

По преданию, когда в Мекке строилась Кааба, то случилось, что у рабочих не хватило воды и взять ее было негде. Аллах не захотел, чтобы священное здание осталось незаконченным; он призвал пеликанов и послал их принести воды. И, послушные воле Аллаха, они полетели в глубь страны, набрали там в свои зобные мешки воды и принесли ее в Мекку.

Пассажиры, высыпав на палубу парохода, любовались чудесной картиной Нила и его многочисленных обитателей. Один из пассажиров, по-видимому страстный охотник, при виде летающих стай то и дело восклицал:

— Эх, поохотиться бы здесь! Великолепные места для охоты!

Стоящий рядом богатый турок, едущий в Хартум по торговым делам, не вытерпел и, улыбаясь, спросил:

— А сколько бы вы, мистер, могли настрелять этой дичи, ну, скажем в течение часа?

— Да не меньше двадцати штук.

— Это очень мало, — ответил турок. — Местные охотники-арабы без всякого оружия могут наловить их в несколько раз больше вашего.

Марк заинтересовался и попросил рассказать, как это происходит. Турок стал объяснять. Арабы придумали очень остроумный способ ловить водяную дичь. Они надевают себе на голову пустую тыкву с просверленными для глаз отверстиями и осторожно подплывают к расположившейся на воде стае. После чего хватают птиц одну за другою за ноги и быстро погружают в воду, где и привязывают на бичевку. Как ни чутки птицы, но они редко замечают сразу своего врага — плывущая тыква не вызывает в них сомнения.

Продолжая плыть дальше, путешественники встретили еще одного обитателя Верхнего Нила. Ни Марку, ни Виктору еще ни разу не приходилось видеть его, кроме как на рисунке, и теперь, когда с палубы послышались крики: «Крокодил! Крокодил!» они сейчас же поспешили туда. В этой части Нила крокодилы стали большой редкостью и потому он приковал к себе всеобщее внимание. Эти страшные чудовища, раньше так густо населявшие египетский Нил, теперь совсем тут вывелись и переселились в верховья его и в реку Атбару.

Пресмыкающееся было огромных размеров, очевидно, очень старое; оно грелось на солнце, раскрыв свою страшную пасть. Виктор и Марк в бинокль разглядели, что во рту у него прыгала маленькая птичка. Это была . Для страшного и безобразного чудовища, которого боятся звери и люди, птичка эта является другом и сторожем. Вылезши из воды и развалившись на песке, крокодил широко открывает свою пасть, в которую и влетает безбоязненно тиркуша. Она знает, что чудовище не тронет ее, потому что она приносит ему пользу — выклевывает присосавшихся к деснам пиявок и застрявшие между зубов остатки пищи. С очищенным ртом крокодил сладко засыпает, а тиркуша садится ему на спину и зорко охраняет его сон. Лишь только покажется опасность, она начинает громко кричать и таким образом будит крокодила, который тотчас же и бросается в реку.

Крокодил чувствует себя одинаково хорошо как в воде, так и на суше. В воде он плавает почти так же, как и рыба, и может не показываться наверх по десяти, пятнадцати минут. По земле он бегает тоже очень быстро, так что может догнать верблюда. Но живут крокодилы исключительно в реках. Эти животные обладают огромной силой и очень прожорливы. От них ежегодно гибнет множество скота, зверей и людей. Они нападают даже на быков и верблюдов, неосторожно приблизившихся к реке. Подкараулив добычу, крокодил бросается на нее и быстро утаскивает в воду, где и пожирает. Арабы уверяют, что, прежде чем напасть на свою жертву, крокодил плачет, как бы жалея ее..

Что любопытнее всего, так это то, что это огромное пресмыкающееся выводит свое потомство из яиц, как птицы и змеи. Только яйца свои крокодил не насиживает, а зарывает в песок, который от солнца всегда очень горячий. Из этих согретых песком яиц по прошествии некоторого времени и вылупляются маленькие крокодилы. Яиц он кладет очень много, иногда больше полсотни, но животных появляется на свет сравнительно мало. Дело в том, что тут водится маленький зверек, называемый , или , для которого крокодиловы яйца самая любимая пища. Он без устали рыскает по берегу, отыскивая спрятанные крокодиловы гнезда, и, найдя их, тотчас же уничтожает яйца. Крокодилы растут очень медленно и живут по сто и больше лет.

Глава IV. Среди песков пустыни

Мистер Смит предполагал сначала доехать на пароходе до Вадигальфы, а там пересесть в поезд, а знойную Нубийскую пустыню переехать в уютном железнодорожном вагоне. Но вышло иначе. На пароходе путешественники познакомились с двумя французами, тоже направлявшимися в глубь Африки, где у одного из них, мосье Пикара, были плантации сахарного тростника и какао. Ту часть пути, где Нил делает большой, похожий на подкову, изгиб, французы хотели сделать во что бы то ни стало караваном, на что стали уговаривать и англичан.

— Поверьте, господа, вы не прогадаете. Прежде всего ехать караваном по пустыне гораздо интереснее, чем плыть сейчас по Нилу. Вы увидите вблизи эту удивительную жизнь сыпучих песков и животворных оазисов; кроме этого, вы можете закупить у дикарей много страусовых перьев.

Если доводы первого порядка не особенно сильно действовали на мистера Смита, то коммерческие соображения были убедительны. Хотя путешествие по пустыне и не входило в его план, он все-таки согласился: могла подвернуться хорошая партия.

Доехав до того места, где начинался караванный путь, путешественники высадились на берег, чтобы нанять верблюдов с проводниками и начать путешествие через знойные пески Нубии.

Пустыня Нубийская тянется на тысячи верст, и на всем этом пространстве одни пески да камни, да песчаная пыль. Местами возвышаются дикие скалы из красного, желтого и белого камня. Песок в большинстве возвышается большими и малыми горами, почти беспрерывно переметаемыми с места на место буйными ветрами. Издали песчаная пустыня напоминает настоящее море с застывшими грозными волнами. Потому пустыню часто и называют «мертвым морем».

Дождей в Нубийской пустыне почти совсем не бывает, и поэтому в ней нет никакой растительности и невозможна человеческая жизнь.

Встречаются изредка только небольшие колодцы и родники, и в этих местах, вблизи воды, можно видеть пальмы, смоковницы и даже апельсинные и абрикосовые деревья. В некоторых таких оазисах находятся иногда арабские и нубийские селения. Но эти клочки жизни среди мертвой пустыни очень редки, так же, как острова на океане.

Жители Нубии расселились, главным образом, по берегам Нила и Красного моря, где от близости воды имеется роскошная растительность.

Но если в пустыне, этом жутком, молчаливом царстве смерти, невозможна никакая человеческая жизнь, то многие животные и птицы все-таки приспособились к ней. Пустыня только с первого взгляда кажется безжизненной, на самом же деле населена многочисленными жителями. В знойных песках прекрасно уживаются дикие голуби, жаворонки и разные хищные птицы; из зверей есть дикие кошки и лисицы, тонконогие газели, каменные козлы, мышки-прыгунчики и множество других.

Но у этих птиц и зверей есть одна удивительная особенность: все они окрашены под цвет песка и камня. Поэтому охотиться в пустыне очень трудно: зверь или птица, завидев врага, не убегают или не улетают, как это происходит в лесу, а тотчас же припадают к земле, отчего и делаются невидимыми.

На первый взгляд это явление кажется странным — почему все птицы и звери имеют один цвет? Но если больше подумать, то это не покажется уже таким странным. Раньше животные были, конечно, разных цветов, но со временем выродились, и вот почему. В каждой данной местности то животное и растение долго живет, которое подходит к ней по условиям, например, по силе, по внешности, по своим потребностям. В пустыне нет ни деревьев, ни травы, куда можно было бы спрятаться птице или зверю при виде опасности, — прибежищем является только песок. И если бы этот зверь или птица ярко выделялись своим цветом от песка, то они неминуемо погибали бы. И так в конце концов остались только те, которые были одной окраски с пустыней и потому легко могли прятаться от приближающегося врага. А потом от таких птиц и зверей и потомство пошло уже определенного цвета — в тон пустыне. В силу этого же обитатели пустыни отличаются своею силой, выносливостью, острым зрением, слухом и нетребовательностью в пище и питье, так как те из них, которые этого не имели, должны были исчезнуть.