Карл Вебер

Пролог Хрустальная рама

Короток жизни предел, велики затеи. Князь Кантемир

Я родился накануне нового, 1701 года в нашем тихом старинном городке. Весь он зарос каштанами. На площадях весело брызжутся и звенят из пастей бронзовых львов и единорогов радужные фонтаны; чинно перезванивают колокола и часы на башнях; в лавках продаются женские уборы, утварь и оружие. Дом наш, высокий и узкий, стоял в саду. Снизу заткали его плющ, виноград и розы; густые ветви каштанов гляделись в нижние окна, где вечно струился и замирал синеватый дрожащий сумрак. В зале, из стен, журча, выпрядывали взапуски фонтаны; лепетал звучный каскад; над мраморной сыростью бассейна заламывали руки алебастровые тритоны и нереиды, грозил трезубцем Нептун. Из царства воды и мрака светлая лестница вела наверх. Здесь жил отец. Разноцветные стекла окон пылают на солнце; по стенам тканные на шелку фигуры рыцарей и монахов, всюду цветы; с балкона влетают и вновь улетают со стоном пчелы. Еще выше моя пустынная комната. Из окна ее видно небо, крыши домов, аллеи каштанов; зыблются синие луга, плывут треугольники журавлиных стай, сияют горы, а воздух, розовый, белый и золотой, переполнен режущими ухо безумными стрижами. И тут же внизу, под окном, среди сада, над черным колодцем склонялась грустная ива. Обернувшись, я ловил свой взгляд в широком овальном зеркале. На гладкой хрустальной раме лепились раковины, жемчуг и перламутр; сухие водоросли вверху обвивали серебряный, потускневший герб. Зеркало принадлежало моей матери; она утонула в колодце под ивой во дни моего младенчества.

Отец мой, придворный медик, был толст и важен. Одевался он в золото и атлас, пестро и ярко, точно китайская кукла. Семиярусный завитой парик падал на круглые плечи; две золотых табакерки с алмазами, двое часов на тяжелых цепях, трость с аметистовым набалдашником.

К семнадцати годам я достиг уже семи футов росту. Приходя в церковь к обедне, я клал шляпу на хоры между перил, куда никто не мог дотянуться. В минуты волнения или гнева лицо мое дергалось; щека плясала, как на пружине.

Лекарства отец готовил по тайным рецептам. В аптеке у нас водилось масло из мозга самоубийцы, трава вроде чая, вырастающая на черепе повешенного злодея, порошки из человеческих костей. Составлять эти снадобья помогал отцу городской палач.

Он тоже был важен, но худощав и морщинист и походил на скелет, обтянутый черным бархатом. Казни в городе совершались по воскресеньям. Палач отрубал головы мечом очень красиво и чисто: после удара голова не катилась и не прыгала, а плавно садилась на помост. Вытерев руки и меч полотенцем, палач спускался медленно с эшафота и шел по каштановой аллее, мимо фонтанов, к себе домой. Как сейчас вижу его стройную, длинную фигуру в бархатном берете и епанче.

— Господин Вебер, вы, должно быть, забыли о нашем деле, — сказал однажды палач, вместе с отцом рассматривая только что вынутый мозг казненного матереубийцы.

Отец вспыхнул и промолчал. Весь вечер он хмурился, а утром велел мне взять бутылку венгерского и отнести палачу.

Не знаю почему, сердце мое забилось, когда я подходил к розовому домику на заставе. Густой плющ обвивал черепичную кровлю и ластился к белым окнам. На дворе прыгал хромой журавль. Палач сидел в садике под жасмином за чашкой кофе; он ласково подмигнул.

— Садитесь, Карл Вебер.

Я сел. Солнце сияло на синем небе, у стола бродили куры, петух заливался изо всей силы, благоухал жасмин. Палач улыбался и, приподнявшись, громко, чтоб заглушить петуха, крикнул:

— Ида!

Высокая девушка с огненными кудрями встала на пороге. Она опиралась на широкий меч.

— Что ты делала, дитя?

— Чистила твой меч, отец. Завтра воскресенье.

На мой поклон Ида ответила сдержанно. Сжимая тонкие губы, она посмотрела на меня, и тут я заметил, что у нее тоже дергается щека.

Вдруг что-то упало мне на плечо. Маленький, пестрый леопард, царапаясь, гибко впился мне в руку. Ида звонко захохотала. Схватив зверя за горло, я сжал его в вытянутой руке; кровь капала из прокушенного локтя, и куры подбегали ее клевать. Я разжал пальцы; мертвый леопард свалился в середину испуганно закричавших птиц. Ида нахмурилась, но не могла сдержать смеха.

Палач увел меня и перевязал мне руку. В столовой над камином увидел я хрустальную раму, точно такую же, как на моем старом зеркале. Из рамы смотрел портрет женщины, прекрасной и грустной.

Вошла Ида с бутылкой и стаканами. Лицо ее было холодно и бледно, как мрамор.

Дома отец осмотрел и снова перевязал мою рану. О палаче и дочери его он не сказал ни слова.

Два дня я пролежал в лихорадке и, встав с постели, заметил, что у меня растет ярко-рыжая, почти кровавая борода. Образ Иды в бреду носился передо мною; я вспоминал ее надменную улыбку, грозные брови и мраморное лицо. Мне хотелось смешать мою красную бороду с ее огненными кудрями.

Ида в саду кормила журавля. Я помогал ей, держа корзину. За три недели привык я к внезапным приемам Иды, к ее холодности и насмешкам. Одно лишь я видел ясно — что жить без Иды нельзя.

— Итак, вы любите меня, Карл?

Я вздрогнул.

— Вы знаете?

— Конечно, знаю. Не думаете ли вы жениться на мне?

Каждое слово этой прекрасной, спокойной девушки терзало и жгло мне сердце.

— Так знайте, что этого никогда не будет. Я вас не люблю. Ида погладила присмиревшего журавля и отошла к воротам. Солнце садилось. Я глядел, как пылали волосы Иды в кровавом огне заката.

Дома я застал палача. Он спокойно пускал из фаянсовой трубки синие кольца дыма. Отец, взволнованный, ходил взад-вперед.

— Если условие потеряет силу, мы ничего не получим.

— Я согласен, — сказал отец.

Палач удалился.

— Карл, я хочу тебя женить, — продолжал отец. — Как тебе нравится фрейлен Ида?

Я остолбенел. Каково было слышать это после решительного отказа!

— Я готов… Но согласится ли она?

— Об этом говорить нечего. Ида исполнит все, что прикажет отец. Послезавтра мы подпишем брачный договор. Я знаю, жениться на дочери палача — не большая честь, но, Карл, помни, что союз с Идой сулит огромные выгоды.

Всю ночь я не мог уснуть. Утром схватил со стены самострел и скитался до поздних сумерек. Горы белели. По реке пробегали лодки, шевеля розовыми и голубыми парусами. Звенели струны, женские голоса и смех.

Стемнело. За оградою герцогского парка — мимо него я шел, забросив самострел на плечо, — мелькнули грациозные призраки газелей и антилоп, говорливо позвякивая серебряными звонками.

С заставы собирался я повернуть домой, как вдруг из дома палача блеснул яркий свет. Сердце забилось; неудержимо тянуло пойти и взглянуть в окно.

Ворота были не заперты, дверь в дом открыта. Меня поразила странная тишина.

В столовой увидал я отца. Он сидел у камина, согнувшись, спиной ко мне; на полу валялись осколки хрустальной рамы. Отец низко склонял неподвижную голову; приблизившись, я увидел, что в грудь ему всажен широкий меч палача. Белый атласный камзол весь залит был кровью. В то же время почувствовал я, что на меня кто-то смотрит. Подняв лицо, я встретил пристальный взгляд: это глядел палач, — нет, не палач, а отрубленная голова его, стоявшая на столе среди бутылок и блюд.

От неожиданности я даже не испугался. В мертвой тишине между двумя мертвецами стоял я, слушая, как колотится сердце.

Вдруг на полу я заметил кровавый след узкой женской ноги. Страшная истина блеснула, как молния среди ночи.

Одним прыжком я очутился на дворе. Журавль кричал и прыгал, как бесноватый. На шее у него при лунном свете белел клочок бумаги. Там было написано: «Я обвенчалась. Ида».

Опомнился я в своей комнате перед окном. Розовый рассвет блеснул на востоке.

Зеркало отразило мое искаженное лицо, и мною овладел припадок бурного бешенства. Схватив подсвечник, я пустил им в стекло. Треснув, раскололось оно огромной синей звездой; хрустальная рама зазвенела, и по полу покатился круглый серебряный медальон. У меня опустились руки.

В медальоне с изображением сказочной двухголовой птицы нашел я прядь огненно-золотых волос и сложенную записку:

«Сын мой Карл! Доктор Вебер — тебе чужой. Найди отца и будь счастлив. Тебе поможет человек со шрамом на лбу в виде креста. Молись о твоей несчастной матери».

Восток разгорался. В горах клубился туман.

Глава первая Комедианты

Клиа точны бытия В память предает поя. Тредиаковский

Осеннее небо сеяло мелкий дождик. На лесной опушке, подле обсаженной ветлами дороги, пылал костер. Несколько телег с кладью, лошади, жующие и бродящие вдоль прогалины, собачий лай и отрывисто-переливчатые звуки флейты оживляли дождливую скуку серого полудня. У костра трое мужчин мешали в котле и ворочали на вертеле жаркое; женщины перетирали оловянную посуду. Еще человек пятнадцать сидели и лежали перед огнем.

Из-за кустов, по дороге показался всадник. Это был молодой человек гигантского роста с длинной ярко-рыжей бородой. Он трясся на тощей разбитой кляче, поджимая длинные ноги.

У костра засмеялись.

— Колокольня верхом!

— Полторы лошади и полтора человека, итого трое.

— Шестиногий кентавр!

— Ха-ха-ха!

Великан спрыгнул с коня и пошел к костру. При его приближении шутки смолкли.

— Почтенные дамы и господа! Я еду издалека и вот уже третьи сутки не покидаю седла. Не откажите дать мне место у вашего огня и позвольте закусить с вами. Я заплачу вам, сколько вы пожелаете.

Путнику важно подал руку багровый толстяк с седыми усами.

— Прошу пана сделать нам честь отобедать вместе. Никаких денег не нужно. Сам я благородный человек и вижу сразу благородного человека. Фамилия моя — Пржепельский. Я — директор театра, а это мои товарищи. Можно узнать имя пана?

— Карл Вебер.

— Садитесь и кушайте, пан Вебер. Вот так!

Все принялись за обед.

— Нас постигло великое несчастье, — продолжал директор, — у нас околела лошадь. Между тем мы должны торопиться в город. Наш первый актер, Самсон, ушел добывать коня, но, боюсь, ему это не удастся. Теперь война, и лишних лошадей нет. Смею спросить, вы тоже едете в город?

— Я? Да… Нет… я и сам не знаю.

— Ага, вы ищете приключений! Между тем из вас может выйти славный актер. Вы никогда не играли?

Вебер не успел ответить: его перебил черный человечек, носатый, с проницательными глазками, очень похожий на мышь.

— По-моему, синьору Веберу лучше бы стать будильником.

Все улыбнулись. Пржепельский нахмурил брови.

— Будильником?

— Ну да. Помните, я рассказывал, как страус в зверинце проглотил будильник и потом поднимал сторожей в третьем часу утра. Судя по аппетиту, с каким кушает синьор Вебер, он не уступит страусу. А у нас актеры опаздывают на репетиции. Позвольте сюда ваш будильник, синьор директор, и мы…

Комедианты покатились со смеху. Вебер поперхнулся и покраснел.

— Оставьте ваши шутки, пан Конфетти, — строго сказал директор. — А вот и Самсон.

На опушке появился статный великан, значительно ниже Вебера, с греческим носом и в белокурых кудрях. Красивое лицо его было сердито, камзол в грязи.

— Никакого толку! Лошади не купишь и на вес золота, — раздраженно сказал Самсон и, увидя Вебера, мрачно приподнял треух. Директор, шлепая мокрыми ботфортами по лужам, подскочил к Самсону и зашептал ему на ухо. Тот отвечал гримасой.

Пржепельский надулся, разгладил усы и, отведя Вебера к опушке, предложил ему поступить в труппу на роли злодеев и привидений. Толстяк обещал юноше стол, квартиру, полный гардероб и жалованье в случае успеха. За это Карл обязывался отдать лошадь.

— Условия весьма выгодные для вас, синьор, — вкрадчиво, медовым голосом заговорил Конфетти, моргая мышиными глазками. — Если бы вы, подобно мне, были верующим католиком, вы не колебались бы ни секунды. За бренные блага настоящего, то есть за вашу клячу, вы получаете в будущем пропасть наград, — в будущем, заметьте.

Пржепельский топнул и забрызгал актера грязью.

— Позвольте рассказать вам один случай, синьор, — продолжал невозмутимо Конфетти, медленно вытирая лицо дырявым платком. — Я гостил в Лейпциге. Вы знаете этот город? Нет? Ну, все равно. Иду я по главной улице и мечтаю. Вдруг на меня садится пчелиный рой. Что делать?

Конфетти развел руками и поджал тонкие губы. Вся труппа окружила рассказчика, дамы хихикали.

— Я тут же на улице разделся, да! Сначала снял осторожно шляпу, потом кафтан, камзол, исподнее, чулки, рубашку и наконец остался безо всего.

Дамы спрятали лица в платки. Актеры смеялись. Карл недоумевал, директор пыхтел от ярости.

— Освободившись от пчел и от одежды, я хотел продолжать прогулку, но полицейский сержант достал из сумки ремень и дал своим подчиненным знак, может быть, повесить, а может быть, только связать меня, — не знаю. К счастию, супруга его, дама вашего роста и сложения, сжалилась и бросила мне свою перчатку. Из двух средних пальцев я устроил панталоны, из большого — шляпу, прочее накинул на себя и в таком виде благополучно дошел домой… Так вот, я хочу сказать, — закончил Конфетти при общем хохоте, — что вы, синьор Вебер, похожи сейчас на человека, на которого садится пчелиный рой.

— Пан Конфетти! — закричал, наливаясь кровью, директор.

— Успокойтесь, синьор, успокойтесь! Вебер поступает к нам в труппу и отдает коня. Через час можно будет ехать.

— Песья кровь, — проворчал директор, отходя к потухавшему костру.

Актеры поили лошадей и увязывали телеги. Конфетти дружелюбно мигнул Карлу и чирикнул по-птичьи. С ответным криком на плечо ему сел взъерошенный воробей.

— Это мой друг, Петрарка. Отличается от своего знаменитого тезки тем, что в каждом городе находит новую Лауру.

Дождик прошел; показалось солнце.

Труппа двинулась в пяти экипажах. Впереди на телеге оркестр наигрывал на флейтах и гобоях веселый французский марш; за оркестром на линейке катились дамы в огромных шляпах, под общим кожаным зонтиком; за ними — директор, Самсон, Вебер, четыре актера и Конфетти с Петраркой на плече. Далее — мелкие члены труппы, декоратор, портной и парикмахеры. Позади громыхал тяжелый фургон с театральными пожитками. Кулисы, картонное оружие, попугаи, бутылки, обезьяны, костюмы, парики, ручной волчонок, клетка с учеными крысами тряслись по ухабам и колеям. Под музыку актеры запели хором:

Он жил среди стрелков,

Она — среди иголок.

Он бил волков,

Она вязала полог.

Под этим пологом, друзья,

Не будем спать ни вы, ни я, —

Не то иголка

Уложит волка

Верней ружья.

Карл поступил в драматическую студию Пржепельского под именем Голиафа.

Деревянные дощатые балаганы с дрожащими половицами, шаткие подмостки, спертый и пряный воздух кулис, скудно мерцающие свечи, урчанье настраиваемого оркестра, шутки и беготня за сценой, проказы беззаботных маленьких актрис и шуршанье их пышных мишурных юбок, крики попугаев и ржанье лошадей, возгласы директора, постепенный мерный шум от наплыва зрителей, подобный набегающему приливу, первые хлопки и беспокойство райка, вздернутый занавес и взрывы рукоплесканий — все нравилось Карлу и увлекало его.

Конфетти был первым комиком и любимцем публики. Особенно хорош бывал он в дивертисменте, выходя с Петраркой и беседуя с ним на разных языках. Придя в первый раз к Конфетти, Вебер изумился. В комнате ни стола, ни стульев, вместо постели дорожный плащ, на окне — латинская Библия и флакон с ядом.

— У меня нет самолюбия, но его нет и у Бога, для которого друзья и враги равны. Вот почему я готов отравить кого угодно, а в случае надобности и самого себя.

Скоро мышеобразный комик сдружился с краснобородым злодеем. Вместе блуждали они, бесчинствуя по кабачкам и переулкам; нередко Вебер уносил приятеля от мести пьяных гуляк.

Все в труппе полюбили Голиафа, один Самсон не выносил соперника. Веберу было всего 18 лет, он продолжал расти, и теперь Самсону в труппе досталось второе место. Он скрежетал зубами от зависти.

Однажды директор на репетиции объявил важную новость. Первая актриса сбежала с гусаром; к счастью, Пржепельскому удалось найти другую героиню.

— Девица молода и красива и, что особенно важно, хорошего роста. Пан Голиаф может поцеловать ее, не становясь на колени.

Через минуту новая актриса показалась. Вебер увидел Иду.

Под золотым венцом тяжелых могучих кос, с янтарными завитками на висках и на низком точеном лбу, Ида держалась легко и прямо. Глаза ее, темные, без блеска, смотрели, точно не видя.

Играла Ида превосходно. Публика осаждала кассу, и Пржепельский, потирая руки, жмурился, как сытый кот. От поклонников не было отбою. Хищные веселые гусары в доломанах, с усами и косами, франты в огромных, как башня, париках, смешливые раздушенные старички на петушьих ножках, робкие краснощекие юноши — все устремлялось за кулисы. Ида ко всем была надменно равнодушна. Карла она не то что не узнавала, — хуже: она с ним обращалась как с незнакомым, как с первым встречным. Вебер порой сомневался, точно ли это Ида. Он не выдержал наконец и раз перед репетицией вошел в ее разрисованную уборную.

— Фрейлен Ида, вы меня не узнаете?

— Узнаю. Вы — господин Голиаф.

— Нет, я не про то. Вы помните наше знакомство и вообще… В тот вечер я тоже бежал. Я все знаю, но я никому никогда ни слова, и моя любовь…

— Послушайте, господин Голиаф! Если вы еще раз осмелитесь показаться мне в пьяном виде, я пожалуюсь директору. Кроме того, я подозреваю, что вы — беглый преступник.

Карл, раскрыв рот, разводил руками.

— Мне стоит сказать слово — и вас повесят. Идите!

С трудом, весь красный, приседая и оглядываясь, вылез юноша в узкую дверь с синей звездой внутри и червонным тузом снаружи.

Настало лето. Жарким июльским утром Вебер спешил к театру с корзинкой румяных вишен. Выплевывая косточки, он швырял их в толпу мальчишек, бежавших сзади с визгом и криками.

Актеры на сцене суетились, Пржепельский хрипло кричал. Началась репетиция. Вебер в углу ждал выхода, доедая вишни. Когда выступила Ида, великан взглянул на нее и замер.

Вместо мраморной статуи Вебер увидел живую женщину. Лучистые взоры лили потоки света, голос звучал, пышные губы смеялись.

Перемену в Иде заметили все актеры. Общее недоумение росло. Но когда кончилась репетиция, все стало понятно.

Из-за кулис выступил человек лет тридцати, среднего роста, с уверенной, спокойной осанкой. Под тонким орлиным носом черные усы загибались вверх по старой рыцарской моде; эспаньолка украшала крепкий подбородок. Скромный плащ по-испански заброшен через плечо. Звякая шпорами, подошел незнакомец к Иде и предложил ей руку.

Пржепельский бросился и с низким поклоном растворил дверь. Даже по спине гостя видно было, что он действительно не замечает никого — и не потому, что замечать не хочет, как делала Ида, а просто оттого, что не понимает, как можно держать себя по-другому.

Когда счастливая, покорно улыбающаяся Ида и кавалер ее вышли, актеры обступили Пржепельского.

— Кто это? Кто такой? Откуда? Старый толстяк принял беспечный вид.

— Это фон Виртемберг, поручик.

— И только?

— Только.

— Не может быть! Отчего же вы ему так кланялись и даже допустили на репетицию?

— По очень простой причине. Если он нравится фрейлен Иде, зачем мне быть нелюбезным хотя бы с поручиком?

К Веберу подошел бледный и злой Конфетти.

— Карл, ты звал меня пить, пойдем.

Они напились. Вечером Виртемберг в театре не был, но на другой день явился опять на репетицию и ушел вместе с Идой. Назавтра повторилось то же. Он никому не кланялся, ни на кого не глядел. Кто-то из актеров нарочно его толкнул и не извинился. Виртемберг и этого не заметил, но по уходе его директор тотчас оштрафовал актера.

Вебер, Самсон и Конфетти завтракали в городском парке под липами. Вдруг они увидели неподалеку за столом Иду с ее поклонником. Самсон, когда напивался, делался груб и дерзок. Прежде чем Вебер успел удержать его, он злобно крякнул и, покачиваясь, направился к молодой чете.

Никто еще не слышал голоса Виртемберга, и он прозвучал теперь в первый раз металлически ясным звоном:

— Возьми эту бутылку и дай другую!

Конфетти пригнулся к столу. Вебер закрыл глаза. Виртемберг спокойно смотрел в лицо Самсону.

Великан посинел, широко улыбнулся, вздохнул, взял бутылку и принес новую на подносе.

— Налей!

Руки Самсона тряслись, он пролил вино на скатерть.

— Ты пьян и неловок. Пошел прочь!

Самсон отошел и сел на траву. Он казался сонным и с изумлением озирался по сторонам.

Голиафом овладело бешенство. Изредка прорывалось оно, давая выход страстям, — и тогда никто не мог удержать безумного. Ревность, оскорбленная любовь, обида за товарища как пружиной подняли его на ноги. Огромным прыжком великан подскочил к столу.

Виртемберг продолжал спокойно сидеть, прихлебывая вино. Он смотрел не на великана, а на Иду. Вот он что-то сказал ей и пожал плечами. Ида засмеялась.

Голиаф, огромный, свирепый и неуклюжий, топтался нелепо перед столом. Два раза заносил он исполинскую ладонь и опускал со стоном. Волосы его топорщились кровавой щетиной, щека плясала. С ужасом чувствовал он, что не может ударить Виртемберга.

Поручик встал и об руку с Идой пошел из парка. Медленно, плавно, точно танцуя, удалялись они аллеями.

— Однажды воробей хотел заклевать ворону, — развязно заговорил Конфетти и тотчас смолк. Шутка его бессильно повисла в воздухе.

На другой день и вся труппа услышала голос Виртемберга. С неизменным своим спокойствием он вышел на сцену.

— Сегодня я уезжаю. Мне хочется, фрейлен Ида, оставить вам что-нибудь на память. Приказывайте, я готов исполнить вашу волю.

— Лично мне не надо ничего, господин Виртемберг, но здесь в театре есть один человек с пустой головой и пустым карманом. Необходимо помочь ему. Я знаю, вам нравятся мои волосы. Хотите купить их?

Все окаменели от изумления. Пржепельский разинул рот.

— Я ценю мои волосы в два червонца, потому что бедняк, которому я хочу дать денег, вряд ли умеет считать больше двух.

Виртемберг приказал парикмахеру принести ножницы.

— Я покупаю ваши волосы, фрейлен, — он положил на стол пару золотых. — Теперь я беру себе сколько нужно. — Он бережно отрезал тонкую золотую прядь. — Остальное я дарю вам. Вы не откажете принять мой подарок?

Ида присела.

— Завтра я пришлю вам, кроме того, портрет прекраснейшей и умнейшей дамы. Уезжая отсюда навсегда, я хочу знать ваше мнение об этой женщине. Если вы одобрите мой выбор, я буду счастлив. Поручаю господину директору устроить обед для труппы.

Виртемберг протянул Пржепельскому кошелек, поклонился Иде и мерно вышел.

Общее волнение усилилось. Итак, Виртемберг уезжает, покинув Иду! Кто же избранница его? Он женится. Каков! Бедная девочка! Сожаления сменялись шутками и хихиканьем. Ида молчала. К ней воротилась мраморная суровость.

Пржепельский хлопнул в ладоши.

— Внимания! Завтра мы все обедаем здесь. Фрейлен Ида, кому назначаются ваши деньги?

— Тому, кто вчера в городском саду показал себя самым умным и самым храбрым.

Ида пошла к дверям. Директор загородил дорогу.

— Это не ответ. Скажите точнее.

— Тому, кто выше всех в труппе. — Она приостановилась. — Ростом, только ростом!

Все искали глазами Голиафа, слышались смех и остроты. Но великана не было.

Директор устроил обед с присущей ему скупостью. Больше половины золотых осталось в его кармане. Но беспечные актеры были довольны, как дети, и шумно веселились за длинным, сколоченным наскоро из декораций, пестрым столом.

На Иду никто не обращал внимания. Вся в черном, она сидела, молча потупив холодный взор. Пржепельский, вздыхая, водил усами.

— Бедное дитя!

Вебер к обеду не явился. В разгар пира, когда Конфетти прыгал по столу с чирикавшим у него на голове Петраркой, а дамы готовились запеть под флейту Самсона, за дверью послышались шаги.

— А вот и Голиаф!

Но вместо Вебера вошел гайдук в красной ливрее. Подойдя к неподвижной Иде, он подал ей на подносе пакет.

— От его высочества герцога Виртембергского.

Все встали. Конфетти упал на блюдо с остатками соуса. В глубоком молчании один Петрарка, трепеща крыльями, чирикал изо всех сил.

Ида сорвала золотые шнурки и красную печать. В пакете оказалось зеркало в драгоценной раме.

— Где же портрет?

— Чудаки! — воскликнул злобно Конфетти. — Как вы не понимаете? Отражение фрейлен Иды и есть портрет.

Актеры с низкими поклонами поздравляли Иду. Актрисы ей приседали. Пржепельский на коленях поцеловал край ее платья.

— Виват, ясновельможная пани!

Восторженный тост потряс дырявые стены. Ида сидела, по-прежнему опустив ресницы.

— Его высочество ожидает на первой станции, — продолжал гайдук. — Угодно госпоже пройти в карету?

Грохот колес возвестил об отъезде Иды. Конфетти медленно слез со стола и постучал себя по лбу.

— Кончена комедия!

И вдруг, схватив отчаянно кричавшего Петрарку, ударил с размаху его об пол.

В тот день представление не состоялось. Наутро Пржепельский, мрачный и недовольный, собирался репетировать новую трагедию. Отсутствие Иды портило все дело, Вебер к тому же пришел пьяный, прямо с ночной попойки, шатался, дремал на ходу и путал роль. Раздражение директора усилилось при виде Конфетти.

— Вы опоздали на целый час! Четыре червонца штрафу!

Конфетти был очень весел.

— Синьор, вы не знаете, отчего я опоздал. Выслушайте, потом сердитесь. Утром я встал, как всегда, и пошел в театр. На перекрестке, против трактира «Трех королей», вижу, гуляют голуби, огромная стая. Хочу обойти ее справа, голуби двигаются направо, хочу слева — и они налево.

— Ну?

— Ну я и пробился так полтора часа. Наконец догадался, пошел прямо, и они улетели.

Пржепельский, насупясь, слушал. Он не умел привыкнуть к шутовству Конфетти и важно принимал его объяснения. Залп хохота вывел директора из себя.

— Паскудный паяц! Сто дьяволов! — затопал он, мгновенно налившись кровью. — Я тебя выгоню вон!

Конфетти, пискнув, подпрыгнул и задрожал. Мышиные глазки сыпали искры; изогнувшись, он заскрипел зубами. В руке блеснул венецианский стилет.

Пржепельский тяжело упал на колени.

— Пан Конфетти, я пошутил, пощадите! Спрячьте ваш ножик, во имя Бога, я пошутил!

Конфетти перевел дух.

— Даю вам двойное жалованье и три бенефиса.

Конфетти повернулся к выходу.

— Старый пузырь с кислым малиновым соком, — сказал он, пряча стилет. — Не хочется пачкать об тебя благородную сталь. Ищи себе другого Конфетти, я больше не играю.

Вечером Пржепельский метался по сцене, ругаясь и теребя усы. Труппа лишилась двух лучших актеров. После третьего акта Вебер играть отказался и лег в уборной; за него доигрывал Самсон. Зрители громко роптали.

Бешеная буря злобы душила Карла. Все возрастая, она не давала ему уснуть. Великан задыхался, стонал и вдруг вскочил. Публика разошлась уже, и огни погасли.

С диким ревом великан повалил кулисы и растоптал ногами. Он бил и крушил все вокруг себя. Обломки мебели, осколки звенящих стекол, доски, половицы, клочья холста, тучи пыли смешались в грязный хаос. Все сыпалось, падало и трещало. Наконец, балаган рухнул. Вебер кинулся бежать по большой дороге с криками: «Ида! Ида!» При месяце за ним гналась его гигантская тень.

Раннее солнце, смеясь, озарило развалины театра. Искалеченные скамьи торчали на остатках декораций, между грудами кирпичей и гнилых досок. Ворона каркала на повалившейся крыше. С кряхтеньем и оханьем вылезал из-под обломков окровавленный суфлер.

Глава вторая Поле чести

Мелпомена восклицает И в трагедии рыдает. Тредиаковский

В августе солнце, всходя при ясной погоде, разливается чистым, прозрачным пурпуром. Такое яркое, как горячая кровь, сиянье пылало в окнах придорожного кабачка, где отдыхал Карл Вебер. Он направлялся в армию. В зеленой куртке и высоких сапогах, великан сидел одиноко в пустой столовой и в ожидании трещавшей на очаге яичницы медленно допивал вино. В углу на скамье спал, под плащом, неизвестный путник, да наверху, по словам хозяина, ночевал какой-то барон. Близость лагеря сказывалась во всем. Трактир то вдруг наполнялся толпой военных, пивших много, плативших щедро и весело, то, как теперь, пустовал по целым дням и ночам.

— Кофе господину барону! — крикнул хозяин из-за пестревшего бутылками, фруктами и снедью прилавка. Слуга в полосатом колпаке, бросая искоса взгляды на страшного великана, поставил перед очагом, на отдельный столик, серебряный прибор.

В комнату, твердо и добродушно позвякивая шпорами, вошел тощий морщинистый человек в старом военном мундире и толстых ботфортах. Увидя Вебера, барон прямо пошел к нему, сияя улыбкой, и радостно заключил в объятья, обдав застарелым табачным и винным запахом.

— Добро пожаловать, дружище Шлиппенбах! Как я рад! Тридцать лет я не видал тебя! Ты совсем не переменился!

— Извините, но я вовсе не Шлиппенбах, а Вебер.

— То есть Вебер, я хотел сказать. Вечно перепутаю фамилии, это моя слабость. Ну, рассказывай скорее, дружище, что ты делал за эти двадцать пять лет? Служил, воевал?

— Право, вы меня принимаете за другого. Мне нет еще двадцати.

— А, так вы сын моего друга Вебера! Какое сходство: две капли воды. Мы вместе служили.

— Мой отец был медиком.

— Да, в нашем полку. Отличный врач. Он спас мне жизнь. Я ранен был пулей в сердце в сражении при Полтаве. Пуля в сердце: вы понимаете, это не шутка. Вынуть — значит причинить мгновенную смерть, оставить — тоже. Отец ваш с честью вышел из затруднения. Вставил мне в грудь, против сердца, магнитную пластинку и оттянул пулю. Теперь она катается у меня под кожей. В хорошую погоду сидит где-нибудь в ноге, в дурную — забирается в поясницу.

— С кем имею честь говорить?

— Барон Мюнхгаузен, полковник в отставке. Отправляюсь в действующую армию к принцу Евгению Савойскому.

— Вы знаете принца?

— Еще бы! Это мой старый друг. Мы вместе служили. Теперь он вызывает меня, чтобы дать мне полк, а может быть, попросит командовать армией. Не угодно ли чашечку кофе? Вам нравится мой прибор? Правда, хорош? Подарок принца Евгения. Я с детства привык есть и пить только на серебре.

Веберу льстило новое знакомство. Он спросил еще бутылку и заказал завтрак. Барон разговорился.

— Слышали вы о несчастной кончине шведского короля? О, это был великий человек! Московскому царю совсем приходилось плохо, и если бы не я, он проиграл бы Полтаву. Битва началась рано утром. Я командовал правым крылом. Короля несли на руках, — он был ранен в руку, но бодро следил за ходом сражения. Московиты начали отступать. Я собирался ударить на них с моим взводом, вдруг вижу, король упал. Бросаюсь подымать его, — хвать, московиты пошли в атаку. Царь Петр, такой рослый, здоровый, не хуже вас, — в каждую его ботфорту можно бы опустить по целому солдату с ружьем и кивером, — так вот, говорю я, царь Петр, как бешеный, мчится на нас, трясется, строит рожи и кричит диким голосом: «Где Мазепа, дайте сюда Мазепу!» А Мазепа, — это был наш союзник, польский казак, такой плюгавый усатый старикашка с длинными рукавами, — съежился на седле, как заяц, и полетел стремглав. Только его и видели. Тут мы отдали царю шпаги. То есть я бы сам ни за что не отдал, но дисциплина — прежде всего, а раз фельдмаршал и генералы сдаются, нам уж нечего рассуждать. У меня на сердце скребли кошки: я сознавал себя виновником шведской гибели. Но как поправить беду? Московиты уже готовятся в погоню, вот-вот поймают короля. Вдруг меня осенило, и я говорю царю: «Ваше величество, не пора ли пообедать?» Он засмеялся и велел готовить столы. Тем временем король с Мазепой переплыли Дунай и благополучно скрылись. Да, мой юный друг, если бы не барон Мюнхгаузен, старому Мазепе не помог бы и крест на лбу.

Вебер вздрогнул.

— Крест на лбу?

— Да, у него было два шрама, крест-накрест, память старинных битв. Это был лихой воин. Однажды…

— Он жив еще?

— Кто? Мазепа? Нет, умер. Я был случайно на погребении. Старика хоронили в четырех гробах — стеклянном, золотом, серебряном и железном. Царь проводил его до могилы, потом подошел ко мне: «Мюнхгаузен, я лишился лучшего друга, хочешь заменить его? Поедем со мной в Московию, учи меня царствовать». — «Нет, ваше величество, я обещался служить шведскому королю». Он прослезился и подарил мне вот этот самый прибор, из которого мы с вами теперь пьем кофе.

В углу послышался громкий хохот. Из-под плаща выскочил заспанный Конфетти.

— Здравствуй, Карл! Вот хорошо: я тоже иду в армию. Барон, ради неба, кто же наконец подарил вам этот кофейник, принц Савойский или московский царь?

— Молодой человек, если вы готовитесь быть солдатом, остерегайтесь задавать праздные вопросы старым и заслуженным воинам. Этот прибор — подарок царя Петра — был отнят у меня на войне и попал к принцу Евгению, а принц в свою очередь подарил мне его за храбрость. Понятно?