Две жизни

1

Дворец строили итальянцы, выписанные князем из-за границы, это было вскоре после поступления «казачка» Егора Артюхина на службу. Теперь лакей Артюхин уже лысеет, широкая, двумя метелками, борода его наполовину побелела, и в ногах по временам чувствуется боль.

Кабинет князя архитектор-романтик построил с таким расчетом, что три высоких окна с зеркальными стеклами охватывали всю экзотическую красоту побережья. В левое, боковое, виднелись горы с хребтами, с каменными откосами, со щетиной леса. По утрам оттуда выплывало красное, стрелявшее розовыми лучами утреннее солнце, зажигался день.

Егор Артюхин в эти часы еще спал в своей комнате, во втором этаже, над княжескими покоями. Спал и князь на широкой кровати из красного дерева в стиле Людовика XIV, под шелковым балдахином. Владелец дворца трагически, непредотвратимо дряхлел, хотя пытался всеми мерами отразить атакующую старость: каждый день производил массаж всего тела, принимал особые ванны и часами просиживал перед парикмахером. Но это происходило в Москве и Петербурге, когда ежедневно нужно было кого-нибудь принимать или самому ехать на приемы и всякие вечера. Здесь же, на Кавказе, жизнь текла по-иному.

Летние ночи душны, воздух часто недвижим, и тело млеет в истоме. Князь Василий Васильевич Зарудин лежит на кровати с золочеными гербами, худая грудь его обнажена, и сквозь дряблую синюю кожу резко выступает костяк грудной клетки. На маленьком столике, в фарфоровой японской чашке с розовой водой поблескивает искусственная челюсть.

Рядом со спальней князя находится спальня княгини, но Зарудин уже давно не открывает эту дверь. Больше пятнадцати лет. Ни положение, ни средства, — ничто не может помочь: бурная жизнь молодости создала безвременную трагедию…

Второе окно княжеского кабинета, тоже боковое, выходит в парк, на аллею пальм, пробковых дубов и гималайских кедров. В него видны чисто выметенные белые дорожки, клумбы с редкими цветущими растениями и мраморные статуи греческих богов.

А фасадное, большое венецианское, вмещает в себя иную картину: будто в чудесной раме из полированного американского ореха сверкает живыми, пленяющими красками море и небо.

В особенности хороши бывают вечера. Море и небо постепенно гаснут, сливаются в одно, и трудно нащупать глазом черту горизонта. В тихую погоду морская ширь лежит лениво, почти неподвижно, у берега задумчиво плещется прибой. Пахнет иодистыми водорослями и кипарисом, — запах кипариса острый и душный. Парк стонет стрекочущим звоном цикад…

Между вторым завтраком и обедом князь с княгиней отдыхают или прогуливаются по тенистым дорожкам парка. В эти часы лакей Артюхин свободен, можно тоже пройтись. Он плотно притворил дверь своей комнаты и стал спускаться по лестнице. У княжеских покоев по привычке прислушался: было тихо, лишь через двор, из маленького флигелька, где жила дворовая и кухонная прислуга, доносился гнусливый голос второго садовника. Пел лениво, полусонно, будто по обязанности:

«Чертило нескладный! — внезапно озлобился Артюхин. — Словно у себя в деревне! Нашел где петь, дурень!»

Он хотел сейчас же пойти к нему и выругать, но, взглянув на полуоткрытый каретный сарай, вспомнил, что князь с княгиней сегодня уехали в горы кататься. Злоба отошла.

На дворе, почти сплошь окруженном камнем, сразу почувствовался зной южного лета, хотя солнце уже скатывалось к морю и с запада слегка тянуло соленым ветром.

В мягких туфлях неслышным кошачьим шагом идет Артюхин к сараю: нужно узнать, кто там находится. Почему не заперто?.. «Всюду непорядок, совсем избаловалась прислуга…»

В щель ворот выглянула курчавая голова недавно нанятого молодого конюха и сейчас же спряталась.

Артюхин взялся за скобу.

— Гаврила! Ты чего тут?

— А-а, Егору Андреичу! Наше почтение! Прогуляться вышли?

— Ты что тут делаешь? Почему не запер сарай?

— Да вот щетка проволочная куда-то задевалась, никак не найду.

Артюхин прошел внутрь сарая, оглядел углы, сунул голову в шкап, заглянул под низ старой фамильной кареты и увидел там подол знакомой юбки.

— Аксютка! Выходи! — закричал он сурово.

Гаврила сделал смешливое молодеческое лицо.

— Егор Андреич! Вы не подумайте что! Пришла — время у меня спросить, — часы у меня вернейшие!.. Московские! Павла Буре!..

— Аксютка! Кому я говорю? Чего спряталась?.. — Артюхин стукнул кулаком по оглобле. — Ну! А то сегодня же доложу ее сиятельству!

Спрятавшаяся девушка, вторая горничная княгини, стыдливо вышла из-за прикрытия и молча шмыгнула во двор.

— А тебе — смотри! — Артюхин погрозил конюху. — Если еще раз увижу, то сию же минуту князю! Понял? — Не дожидаясь ответа, он направился к выходу.

Налево, во флигельке, гнусливый голос второго садовника надоедливо тянул все ту же песню:

«Никуда стала не годна прислуга. От рук отбивается» — снова пожаловался самому себе Артюхин и, не оглядываясь, быстро зашагал по двору.

Немного спустя, Артюхин подсаживается к старшему повару Игнатову на каменную скамейку возле заднего крыльца. Повар — толстый, с обвислыми усами и подмигивающим левым глазом — давнишний его приятель. Они ведут с ним долгие беседы, часто ссорятся, но тут же и мирятся.

— Угостишь, что ли, княжеским-то? — насмешливо подмигнув, спрашивает повар.

— Это можно. Вчера князь целую сотню в презент поднес. Вот, говорит, Егор, попробуй этих. Султанские. Настоящий деликатес.

Повар закуривает.

— Медом отдает, или духи такие… Папиросы важнецкие! Ты мне десяточек удружи. Я буду по одной после обеда. — Повар снова подмигивает. — Вашему брату, лакею, лафа: если не дадут — стащить можно!

Артюхин, не обращая на это внимания, сообщает:

— Утром сегодня в кабинете у князя журнал иностранный рассматривал, получен из города Парижа. Гранд плезир! Одно удовольствие!

— Это насчет чего?

— Салон де-пари. Женщины во всем своем естестве. Комфортабельно!

— А как по-русски? Проще? — сощуривает повар левый глаз.

— Гм. Проще. Так сказать, на кастрюльном диалекте?..

Повара это задевает.

— У меня специальность! Кулинарное искусство! Мне князь что — наплевать! Пойду на пароход, пойду в ресторан, — везде чистоганом, звонкой монетой!.. Ну, а ты после князя куда? Ногами мостовые утрамбовывать?..

— Я не как ты, неуч, — с порядочными людьми могу дело иметь! У меня воспитание! — горячится Артюхин.

Игнатов неожиданно хлопает его по плечу.

— Брось, дружище! Не из-за чего нам ссориться. Оба одинаково княжескую особу обслуживаем. Пойдем-ка, у меня кое-что осталось: из погреба для нового соуса взял. Хватим для легкости жизни.

После стакана вина Артюхин отправляется к морю, в беседку: в свободное время он любит посидеть там, помечтать.

Море колышется ленивой мертвой зыбью. Справа на песчаную отмель вкатываются белые гривы прибоя и рассыпаются дробным, размеренным шумом. С левой стороны возвышаются гранитные, изъеденные волнами скалы. Оттуда сейчас слышатся взрывы всплесков, будто тысячи рук одновременно колотят грузным резиновым молотом. Из-за отрога показался пароход. Егор Артюхин закуривает «султанскую» и откидывается на спинку скамейки. Неожиданно вспомнились дни детства, деревня, близкий друг той поры — Петька Федин. Где он теперь? Повидать бы его, поговорить с ним…

Пароход уже напротив, пачкает небо клубящимся черным дымом. На палубе — десятки мужчин и женщин, разряженных по-летнему ярко. Тяжелый корпус, ныряя по волнам, оставляет позади себя широкую пенную борозду. На носу — четкая надпись: «Мария». Артюхин сейчас же вспомнил другое имя, которое когда-то заставляло его сильно волноваться — Таня.

Как-то странно складывается жизнь. Почему он тогда ушел от нее? Совсем бы по-иному теперь текла его жизнь. Ведь он любил ее; кажется, и она любила.

Егор Артюхин долго сидит в беседке, смотрит на синие перекатывающиеся валы, слушает их могучие удары о каменный берег и раздумывает над своей жизнью. Из глубины парка показался человек, послышался оклик:

— Егор Андреич! Вы здесь?

Это был новый, недавно поступивший лакей Степан.

Артюхин недовольно повернул голову.

— Ну, чего тебе?

— Его сиятельство, князь, вас требуют!

Артюхин поднялся и поспешно пошел ко дворцу, погружаясь в атмосферу обычного, повседневного…

2

В ту весну на Кавказ ехать думали позднее. Княгиня Вера Павловна целые дни была занята всякими делами: устраивала благотворительные вечера, ездила по госпиталям одаривать раненых солдат крестиками и агитировала За войну до победного конца. В ее салоне, в Москве, на Поварской улице, собирались военные и политики, вели разговоры о наступлениях, о стратегических отходах и о делах государства.

Однажды в кабинет князя, где в это время находилась княгиня, быстро, без доклада вошел маленький старичок с гладким зачесом от левого виска. Артюхину показалось, что плоские розовые уши его шевелились.

— Ва… ваше сиятельство!.. — старичок чмокнул протянутую княгиней руку. — Отречение его величеством подписано! — Он беспомощно опустился в кресло, забыв поздороваться с хозяином.

— Я так и думала. Ждала этого… В пользу Алексея?

— Нет! И за себя и за наследника!.. И Михаил отказался… Учредительное!..

Княгиня подалась вперед, побледнела.

— Учредительное? Вы не ошибаетесь, граф?

— К сожалению, не ошибаюсь, ваше сиятельство, — сказал уже более спокойно граф. — Михаил отказался в пользу учредительного собрания.

— Это ужасно! Это непонятно! Грозит чрезвычайными последствиями! — Она взволнованная направилась в свои комнаты.

— Раньше времени не следует волноваться. Может быть, ничего страшного и не случится, — сказал ей вслед успокаивающе Зарудин и, опустившись в любимое кресло, протянул руку к недочитанному французскому роману.

Спустя несколько дней, Егор Артюхин обратился к князю с беспокоившим его вопросом, — князь лежал в кабинете и задумчиво дымил сигарой.

— Ваше сиятельство! Дозвольте вас спросить: как же мы теперь будем без царя?

— Что ты сказал, Егор?

— А вот, говорю, государя императора теперь нет, как же быть? Если править Россией будет Дума, то, я полагаю, толку никакого не выйдет. По-моему, один хозяин все-таки необходим.

Зарудин подумал и сухо усмехнулся.

— Так ты говоришь, Егор, что один хозяин необходим?.. Да. А тут, видишь, правителями хотят сделать пятьсот человек. — Князь опять усмехнулся. — Говорят, будет лучше… Посмотрим! Подождем!

В этот день с Кавказа получено было письмо. Управляющий имением писал князю: .«Ремонт во дворце закончен. Ваш кабинет и будуар ее сиятельства отделаны молодым ясенем и палисандровым деревом. В парке поставлены новые фонтаны. Все исполнено согласно приказания вашего сиятельства. Ждем прибытия»…

Князь, не дочитав письма до конца, разорвал его и бросил в топившийся камин.

Но оказалось, что серьезно волноваться не стоило: все осталось почти так же, как было и раньше. Княгиня могла и без царя по-прежнему проводить дни в благотворительных делах и разговорах о войне и политике, а князь — часами отдаваться созерцанию дыма своей сигары.

События, резко изменившие жизнь, произошли значительно позднее. Началось это неожиданно и как-то по-театральному. По улицам ходили празднично настроенные группы людей, среди них озабоченно сновали с ружьями солдатские шинели и рабочие пиджаки, — в кого-то стреляли; в них кто-то стрелял. Все это было занимательно. К вечеру заговорили пулеметы. Потом пять дней непрерывно в мертвую пустынность улиц бухали пушки. И все было кончено.

В княжеском доме большинство прислуги ушло в первые же дни, — остались только самые старые, прослужившие десятки лет. Потом явились какие-то чрезмерно деловитые люди в кожаных куртках, с портфелями и холодно сообщили:

— Постановление революционного комитета!.. Потрудитесь открыть ваши комнаты: вся бывшая ваша обстановка будет переписана как достояние республики!

— Послушайте! Как вас?.. На что это похоже? Вы мне испортили все полы! — закричала возмущенная княгиня. — Это дорогой мозаичный паркет, а вы топчете грязными сапогами!

— Гражданка Зарудина, не кричите!

— Я вам не гражданка! Я — княгиня!

— В Советской России нет больше князей: это сословие упразднено.

— За вашу дерзость вы ответите! Вы!.. Вы!.. — от волнения у княгини не нашлось слов, она толкнула дверь в ближнюю комнату и, опустившись в кресло, зарыдала.

За сорок лет жизни в зарудинском доме лакей Артюхин эти княжеские слезы видел впервые. Его потрясло. Он подошел к главному, распоряжавшемуся описью.

— Простите… приятель, вы оскорбили ее сиятельство. Вам нужно было сначала с князем или со мной…

— С вами? А вы кто?

— Я — старший лакей его сиятельства, князя Василия Васильевича Зарудина!

Человек в куртке молча оглядел его и равнодушно отвернулся.

Егор Артюхин почувствовал, что никакие разговоры теперь не помогут, должно что-то случиться — большое, непоправимое. Он опустил голову и тихо отошел к окну.

Теперь Егор Артюхин тоскливо ходил по многочисленным комнатам, смотрел на обстановку: «Неужели все увезут?» Оглядывал удрученную княгиню и по-прежнему спокойного, только больше замкнутого князя. «Неужели так и не восстановится прежняя жизнь?»

В голубой гостиной над шелковым золоченым диваном висит в дубовой раме портрет князя Василия Васильевича. Артюхин остановился. С полотна глядел на него красивый молодой человек в охотничьем костюме. Вот таким он и встретил его в первый раз. Как это было давно, и сколько связано с этим воспоминаний!

3

Прямою, торною дорогой среди весенней степи хлестнулась жизнь лакея Егора Артюхина.

Родился он в степной деревне страдным июльским утром, почти одновременно с соседским мальчиком Петрушкой Фединым.

Вокруг деревни вились сыпучие овраги и ручьи, за ними — степь; песок и суглинок на многие версты. Скучные желтые равнины. По летам деревня томилась от зноя и бездождья, зимой утопала в снегу. Часто заносило ее вплоть до соломенных крыш, и казалось, по утрам дымят снеговые кучи, тридцать штук, вытянувшихся в две струнки.

Мальчики уже с двух лет копались в дорожной пыли, поочередно качались у Артюхина двора на деревянной качели и поминутно ссорились.

Аксинья Артюхина, краснощекая, с горячими лукавыми глазами, иногда высовывалась из окна и кричала через дорогу наискосок:

— Марья! Не у тебя мой пострел-то? Убежал куда-то, не найду. Покормить бы.

— Да с Петькой по задворкам где-то колобродят. Проголодаются, небось, придут! — безразлично отвечала Петькина мать, тоже в окно или с низкого покосившегося крыльца.

Когда мальчики подросли, то стали вместе ловить пескарей в маленькой речушке, разорять птичьи гнезда и лазить по чужим огородам. Потом две зимы бегали в приходскую школу — водить пальцем по затрепанной книжке и слушать наставления школьного учителя, пьяницу-дьячка Варфоломея.

Потом… Потом они выросли бы, женились, наплодили бы детей и до кончины своей боролись бы со степью, со зноем и холодом, в кровавой натуге вырывая у земли себе мужицкое пропитание, если бы кто-то по их жизни не провел резкую черту, все круто изменившую. На тринадцатом году у Егорки Артюхина умер отец, и матери пришлось наняться в кухарки на постоялый двор в торговое село, — взяла она с собой и сына. Немного позднее оторвали от деревенских корней и Петрушку Федина — осенью его отправили в город в кузнечно-слесарную мастерскую.

Крепко и навсегда захлопнулась за мальчиками дверь в беспечное, бестревожное детство. Судьба резко разъединила их жизненные пути, чтобы на склоне лет вновь их перехлестнуть и закрепить смертным узлом…

В обычные дни в трактире при постоялом дворе пусто. За прилавком старшая дочь хозяина, рябая Парашка, лениво ковыряет кружево, в углу за столом дремлет половой «шестерка» Иван Антипыч с седоватой жеваной бородкой и красным губчатым носом.

На столах, на прилавке, на окнах, будто куски крупнозернистой живой черной икры, стаи мух. Они то и дело снимаются и гудящей тучей носятся по залу, чтобы через минуту снова все облепить.

На кухне Егорка с мухами ведет жесточайшую войну, бьет тряпкой, ремнем, чем придется. Но разве всех перебьешь?

Когда остывшая плита наполовину опустеет и мать, покрыв лицо косынкой, погружается в усталую дрему тут же, на сальном изрубленном столе, Егорка выходит в залу. Вытирая засаленным рукавом потное личико, он проворно обведет взглядом столы. Пустота. Не на кого посмотреть, нечего послушать. Рябая Парашка сердито скосит на него серый полинялый глаз и недовольным голосом шмурыгнет:

— Ну, ты, сопля! Чего не сидишь на кухне?

Егорка знает, — это не от злобы у нее, а потому и не сердится. Часто даже жалеет. Парашку почему-то не любят ни отец, ни мать, и она завидует младшей сестре, красивой Варваре. Он сам слышал, как Варвара самодовольно ей говорила: «Ко мне пять женихов сватаются, кого хочу, того и выберу. А на тебя, чувырлу, ни один не позарится».

Егорка, задорно присвистнув и скорчив ей смешную гримасу, на одной ноге повертывается от прилавка, потом неслышно, на цыпочках, — к Ивану Антипычу. Наклоняясь над самым ухом, строго, по-хозяйски кричит:

— Антипыч! Гости пришли!..

— А? Что?.. — Половой вскидывает продолговатую, огурцом голову с белесыми, жидкими космами.

— Ты что, воробей-навозник, понапрасну шум поднимаешь? Я-тте дам!

Он шутливо погрозит и опять голову на стол. Уже с закрытыми глазами философствует:

— Жизнь, брат, только и мила сном да едой. Ну, вот еще, пожалуй, когда баночку дерябнешь… Тогда совсем — кум королю.

— Что же, кроме сна да еды так ничего хорошего на свете и нет? — обижается Егорка.

Антипыч открывает глаза и отмахивается от мух.

— Шиш вы, идолово отродье! Изводу на вас, чертей, нет!

Одна запуталась в сивых усах и жалобно звенит… Антипыч с сердцем выдирает ее, хлопает по коленке. — Вот тебе! Пропадай, мушиная душа!.. Видишь? — обращается к мальчику: — на ладони только грязь. Вот какова она, жизнь!

— Антипыч! А почему у тебя в носу волосы растут? — спрашивает Егорка.

— Волосы почему? Г-м… А у кого из носу волос лезет, тот, значит, два века проживет, примета такая. — Он опять опускает голову на стол и закрывает глаза.

— Иван Антипыч! А я узнал, куда солнце на ночь уходит.

— Ну?

— В Америку.

— Верно! Твое слово на месте, — подтверждает Антипыч, не открывая глаз, и начинает сопеть носом.

Мальчик, довольный, отходит. Мухи снова атакуют стол, лезут в бороду, ползают по лбу, по губчатому носу. Половой не обращает на них внимания.

В базарные дни — по средам и воскресеньям — совсем другое. Постоялый двор купца Ильи Пазухина переполнен до отказа. В трактирной зале от крика, звона посуды и спиртного духа — над головой хоть топор втыкай. За прилавком — сам Илья Арефьевич: режет колбасу, рубец, получает деньги, перекидывается с посетителями деловыми замечаниями и приятельскими шутками. Он не толст и не тонок, черная борода на красной рубахе расчесана волосок к волоску. Движения у него размеренные, словно у исправного механизма, голос веский, хозяйски внушительный. Жена его, еще не старая, расторопная баба, пошвыривает цветистыми подносами, гремит расписными чашками, ловко дразнит чайники тремя пальцами: вместо прибавки чая — пустой кукиш. Помогают Ивану Антипычу еще двое, тискаются между столами: рябая Парашка и хозяйский племянник, бобыль Сема, — платят ему двугривенный деньгами и шкалик водки.

В эти дни Антипыч забывает о своих пятидесяти семи годах: ноги пружинисты и неутомимы; руки, точно у циркового жонглера; с уст поминутно сыплются остроты и прибаутки. И поднос носит не так, как обычно носят другие половые, — он у него в воздух ввинчивается и делает там рисунки, а чашки не дрогнут. В одну руку Антипыч может взять сразу четыре чайника, наполненные кипятком. Если «гости» солидные и от них можно ожидать «на чай», то он щеголяет исключительным номером: прежде чем поставить поднос на стол, он как-то особенно встряхивает им, и опрокинутые кверху дном чашки разом перевертываются.

— Пожалуйте-с! Три пары. С лимончиком. Все честь — почесть! Сахар — тут, кипяточек — здесь!.. — делает рукой жест и быстро уносится к другому столу, откуда слышится стук.

— Вам чайку добавить? Сию минуту! Цветочного-с. Ребята вы гожия, — вам подороже я!..

— Антипыч! Ну-ка в сорок градусов, в сидячую собаку. Понимаешь?

— Есть! Ваше слово — на месте!

В трактире в эти дни интересно и весело, но Егорке нельзя послоняться по залу, послушать разговоров, — он чистит картошку и моет посуду. В базарные дни на подмогу Аксинье приглашают еще одну стряпку, дерзкую на руку бабу Фетинью, и ему подзатыльники сыплются с двух сторон. В кухне жарко и душно, картошка жжет пальцы, а женщины торопят. В эти минуты мальчик чувствует непримиримую ненависть не столько к Фетинье, сколько к матери. С досады хочется заплакать. Несчастная его судьба.

За полдень голоса в трактире становились шумливее и звон посуды больше. Под прилавком к этому времени винные и пивные ящики пустели, и бобылю Семе все чаще приходилось выводить перепившихся и буянящих гостей в заднюю дверь. С более задиристыми он поступал так: выведя на крыльцо, левой рукой брал за волосы, а правой ударял по шее, иногда еще подталкивая коленкой в зад… И гость в трактир больше уже не возвращался.

С наступлением сумерек в разных концах села начинали слышаться песни и звуки гармоники, возле трактира иногда дрались. К кухонному окну подходили товарищи-подростки и осторожно манили Егорку на улицу. Но Аксинья сердито отгоняла их и прикрикивала на сына.

— Ну, не скулить! Не у себя в деревне! А то скажу хозяину — задаст такую гулянку, что не опомнишься!

После работы мать, усталая, раздраженная, раздевалась и молча ложилась в постель.

Впрочем, случалось, Егорка видел мать и в другом настроении. Это бывало в те дни, когда на постоялом останавливались городские проезжие. В маленькой комнатке они пили вино и ели всякие кушанья, нередко требовали туда и Аксинью. Она выходила от них всегда веселая, раскрасневшаяся и к сыну была ласкова. Иной раз возвращалась совсем поздно, когда он уже спал…

Егор Артюхин вздрагивает и выпрямляется. Что такое? Еще не открывая глаз, прислушивается:

Быстро поднимается и подходит к окну. По улице идут колонны рабочих со знаменами: «Пролетарии, теснее сплачивайте свои железные ряды»! «Смерть капиталу! Смерть мировой буржуазии!»…

Егор Артюхин отходит. Из глубины комнат — тихая, грустная музыка, — играет княгиня Вера Павловна. Артюхин медленно и уныло идет в кабинет. Князь с утра ушел из дому. Теперь приходится пешком. Возмутительно! И уже давно просрочен час обеда. До чего пришлось дожить!

На стене кабинета, на бухарском ковре висит охотничье оружие князя: английские старые дробовики и кинжалы всяких размеров, — штуцера и новые трехстволки отобраны. Наверху, над ними, выдалась огромная голова медведя — того, первого, который был убит при Артюхине у помещика Доронина…

Осип Александрович Доронин… Целая полоса жизни. Первые юношеские впечатления.

Лакей Егор Артюхин в раздумьи опускается в кресло…

В снежный ветреный день, перед вечером, к постоялому подкатила незнакомая тройка. Кучер соскочил с козел и сердито застучал кнутовищем по раме:

— Эй! Хозяин! На улицу! Да живей поворачивайся!

Хозяин без шапки выскочил навстречу. Из крытой кибитки вылезал пожилой человек в меховом тулупе с высоким воротником, с кожаным чемоданом.

По хорошей, не мужицкой одежде и по тому, как приезжий сердито размахивал руками и на кого-то кричал, Егорка определил, что это обязательно барин и наверно из города.

Ему отвели лучшую комнату, а лошадей поставили на двор.

На кухне шла суета, Аксинья приготовлялась варить и жарить. Поминутно прибегал сам Илья Арефьич, тыкал носом в кастрюли и сковородки и необычным голосом приказывал:

— Бульон покрепче и подушистее! Слышишь? А мясо — немного недожаренное, с кровью. Господа так любят.

Немного спустя, на кухню сунул голову Антипыч, шепнул Аксинье:

— Помещик, по фамилии — Доронин. Сбились с дороги. Ночевать хочет. Смотри, не подгадь!.. — он нырнул в коридор к занятой комнате.

Потом вышел и помещик. Он был худой, высокий, с длинными усами; говорил басом. Оглядел кухню, понюхал приготовленное мясо и обратился к хозяину:

— Кто же у тебя тут готовит? Эта что ли? — кивнул он в сторону Аксиньи.

— Она самая… Вы не беспокойтесь. Все сделаем как полагается… Аксинья! Лучку побольше да прожарить, чтобы зарумянился!.. — Илья Арефьич сам забарабанил по столу ножом.

Помещик, оглядывая Аксинью, зачем-то сощурил левый глаз, ухмыльнулся и стал крутить один ус.

— Я вижу, баба она у тебя ловкая. Это хорошо… Ну, как тебя — Аксинья? Ты уж постарайся, а я тебе на конфеты!.. — он похлопал ее по плечу. — Только чтобы вкусно было. Смотри!

Аксинья сконфуженно поклонилась.

Ночью Егорке снился приятный сон: с Петрушкой Фединым они купались в своей родной речушке. Пекло солнце, в прозрачной воде поблескивали серебряные рыбки. Не хотелось вылезать. Вдруг он почувствовал, как его кто-то осторожно подвинул, натянул до головы одеяло и поцеловал в щеку. «Мать», — догадался Егорка и хотел открыть глаза, потянуться к ней, но жалко было отгонять сон да и веки крепко приклеились. А мать тихо соскользнула на пол и снова прикоснулась губами к его лицу; потом послышался легкий скрип половиц под босыми ногами и звук дверного крючка…

На второй день, когда барин уехал, дав ему на гостинцы два гривенника, на кухне стали говорить, — Иван Антипыч и Фетинья, — что Аксинье не нужно отказываться от такого счастья, такие места на дороге не валяются. Надо ехать.

— Мама, куда ехать? — спросил Егорка, недоумевая.

Мать, взволнованная, тихо ответила:

— Барин в услужение к себе зовет, Егорунюшка. Не знаю только, как решиться: страшно что-то.

Сын, как взрослый, убежденно посоветовал:

— Поедем, мама, там будет хорошо: барин добрый, мне на гостинцы дал целый двугривенный…

И они поехали.

4

В помещичьем доме жизнь начиналась поздно. К десяти часам горничная в столовой приготавливала кофе. Выходила гувернантка, Маргарита Васильевна, бывшая воспитательница барыни; выходил сам Доронин, в бархатном кафтане и сафьяновых туфлях. Потом вывозили в кресле на колесиках барыню, — пятый год она страдала параличом ног. Везла ее дальняя родственница, желтая, выжатая старушка — Аленушка — «христова невеста», сорок лет несущая обет безбрачия.

После кофе Доронин шел к себе в кабинет и часа два лежал на широком кожаном диване, курил длинную трубку, которую Егорка то и дело наполнял свежим табаком. Одет Егорка был в казакинчик со светлыми пуговицами и кожаные сапоги. Барин звал его торжественно — Егор.

— Егор! Подай мне вон ту книгу!

Замечтавшийся Егорка не сразу соображал, что нужно. Вздрагивал от неожиданности и таращил глаза.

— А? Что вам угодно?

— Прежде всего, ты болван! Сколько раз запрещал тебе говорить «А»! Только вороны так кричат, да еще говорят неотесанные мужики! Кроме всего этого, ты никогда не должен переспрашивать — нужно с полуслова понимать. С намека. Запомни это!..

Егорку поселили с лакеем Федором под лестницей, мать назначили экономкой и отвели ей комнату рядом с бельевой.

Первое время было скучно. Вспоминался веселый Иван Антипыч, который умел так интересно обо всей рассказывать; вставал в памяти трактирный шум в базарные дни и самый базар с сотнями людей и пестротой всяких товаров. Здесь же, в помещичьем доме, текла строгая, чинная жизнь. Прислуга скупа была на слова и суха в обращении; в комнатах стояла постоянная тишина.

К завтраку, который происходил в час дня, барыня опять выезжала в кресле на колесиках, — она была уже в другом платье. Как и всегда, катила ее Аленушка — «христова невеста», с непорочно сжатыми губами и вздернутым острым подбородком. Подвезя к столу, она молча садилась вряд, а у кресла становилась горничная. Вокруг стола орудовал лакей Федор. Несуетливый, но проворный, со строгими пышными баками и салфеткой подмышкой, он будто командовал блюдами и бутылками. Куски мяса и рыбы, ломтики хлеба, к удивлению Егорки, казалось, автоматически, от одного его взгляда, аккуратно размещались по тарелкам и тарелочкам. Барыня, с красивым и неподвижным, словно из кости вырезанным лицом сидела почти всегда молчаливо. Молодая, но отравленная недугом, она ко всему относилась безучастно. Доронин за столом тоже мало разговаривал. Он две рюмки выпивал предварительно и две в середине завтрака, потом молча поднимался, не глядя на икону, машинально шаркал тремя пальцами по пуговицам жилета и, тяжело ступая, направлялся к себе в комнату.

Жизнь разнообразилась только во время приезда гостей. Чаще других приезжал небогатый помещик Лысухин; гостил целыми неделями. Был мрачный и жуткий. Являлся он всегда внезапно и располагался, как дома, к удовольствию хозяина и к большому огорчению барыни. Мужчины запирались в кабинете и, кроме казачка Егорки, никого к себе не впускали. Они с утра до ночи пили и философствовали. Расставляли десятка три рюмок на столе, на подоконниках, на камине, на всяких тумбочках и наполняли их винами. Потом подходили один за другим, останавливались и вспоминали.

— Это был возмутительно идиотский случай в моей жизни! До сих пор не могу его забыть! — начинал вдохновенно Лысухин. — Мы познакомились с ним на пароходе и тут же подружились… Граф!.. Понимаешь, граф! Какие манеры, какой французский прононс! Одет как денди… А на другой день он меня у себя в каюте обыграл в штосс на две тысячи рублей. Я сам не лыком шит, в игре смыслю тонко и кое-что могу. А тут: эн, цвей, дрей! — и две тысячи, как бык языком слизнул! Как тебе это нравится?

— Молодец! Люблю таких! Значит, за его графскую светлость?

— Нет. За его жену. За графиню. Чертовская женщина! — Он протянул руку к рюмке с очищенной и опрокинул в себя, потянулся к столу, где на бумаге были разложены соленые огурцы, и, взяв из них самый большой, с хрустом перекусил пополам.

— Ты мне напомнил тоже одно событие, — начал Доронин. — Однажды на охоте у меня была встреча. Возвращались мы с богатым «полем»: пяток зайцев, две лисицы и одна куница. Ну, вот, в сторожке лесника. Это, брат, женщина! Такие родятся только столетиями!..

— За женщину и я выпью… без очереди, — перебивал хозяина гость. — Люблю их, как муха патоку!

Оба они выпивали и пустые рюмки ставили на то же место. Пили за необыкновенных лошадей, за исключительных собак, за удачу и неудачу в жизни.

— Надгробная надпись царя Сарданапала гласила: «Пей, ешь, веселись, а все остальное не имеет ни цели, ни смысла…» — философствовал хозяин перед рюмкой.

Гость сейчас же соглашался:

— Верно! Остальное — трава при дороге: топчи без оглядки!.. За Сарданапала, по-моему, коньяку следует. — Выпив, он долго, со смаком, сосал лимон, макая его в сахарную пудру, и вдруг неожиданно раскатился. — Ха-а! Женщину, если она не совсем стара и не урод, всегда кто-нибудь да целует! Ха! Обязательно целует!

Однажды, когда попойка приятелей сильно затянулась и беседа их приняла особенно непристойный характер, случайно незапертая дверь неслышно отворилась, и в кабинет въехала барыня. Из-за спинки кресла смотрело сухое, безбровое лицо девственницы Аленушки. Вид у барыни был болезненно усталый, из-под белого кружевного чепца на припухшие красные веки выбилась белокурая прядь волос, но она не замечала ее. Взгляд был тяжелый, сосредоточенный. Перепугавшийся Егорка молча вытянулся и замер у двери. Барыня остановилась и обвела глазами кабинет. Мужчины сидели у стола спиной к двери. Доронин рассказывал своему приятелю об одном своем приключении.

— Осип Александрович! — негромко и робко позвала барыня мужа.

Оба испуганно и недовольно повернулись.

— Приказчик прискакал, на хуторе пожар.

Одутловатое лицо Доронина стало наливаться кровью, глаза выдавились, толстые посиневшие губы дрогнули. Он вскочил со стула и закричал во весь голос:

— Как вы смели? Кто вам позволил?..

От волнения не нашлось больше слов. Он только напряженно вытянулся вперед и, широко раздувая ноздри, остановившимся взглядом смотрел на жену.

Кресло с негромким скрипом повернулось и медленно покатилось из кабинета. Взгляд Доронина остановился на желтом, черством, так знакомом и ненавистном профиле Аленушки. Повинуясь внезапному порыву, Доронин схватил со стола хрустальную граненую рюмку и со всей силы бросил ее в спину приживалки. Рюмка со звоном рассыпалась по паркету. Дверь кабинета затворилась. Лысухин присвистнул и, растягивая слова, насмешливо проговорил:

— По-ое-ехали!.. на базар за пряниками!..

— Егорунюшка, что ты такой скучный сегодня? Или Осип Александрович побранил?

Мать ласково гладит его по голове; обняла, поцеловала в щеку. У ней у самой лицо сегодня тоже почему-то бледное и усталое, глаза смотрят задумчиво.

— Нет, он меня не бранил. Он мне обещал подарить к именинам шелковую рубашку.

Егорке хочется рассказать, почему ему сегодня грустно. Он вспомнил деревню, товарищей и Федина Петрушку — закадычного своего друга. Хорошо бы теперь скинуть свой казакин, сапоги и — вон из дому на реку или в лес. Эх, как было бы замечательно! Но разве мать поймёт это? Только смеяться будет, а то еще и отругает.

Егорке хочется также пожаловаться на троих людей этого дома: на кучера Кондратья, который сегодня обозвал его барским прихвостнем, на приживалку Аленушку и особенно на барыню. Она ненавидит его с матерью и смотрит с нескрываемой злобой. Что он ей, Егорка, сделал? Но сказать об этом матери тоже нельзя.

— Это так. Книжку у Осипа Александровича читал жалостливую, про разбойников, — измышляет Егорка и отходит от матери, садится к столу.