В горах Алтая

I. Как это было

Было это так. Рано утром, за окном что-то резко, дробно ухнуло, зазвенев стеклами. А потом еще и еще.

Пятнадцатилетний Санька, сын железнодорожного слесаря, вскочил с постели, и к окну, но мать ухватила за подол рубахи.

— Не смотри! Убьют! — она поспешно задернула занавеску.

Санька успел разглядеть, что по полотну дороги торопились солдаты с ружьями. Раздался еще залп и вслед за ним крик, странный, непохожий ни на звериный, ни на человеческий.

— Почему стреляют? Кто кричит? — спросил он мать.

Та не ответила, махнула рукавом по глазам и приникла к щелке занавески, потом дрогнувшим голосом сообщила:

— Отец-то не ночевал сегодня. Со вчерашнего дня нет. Может, убили… — она заплакала.

Санька вспомнил, что отец вчера вечером пошел в железнодорожный комитет. Какое-то важное собрание у них. Сказал, что вернется поздно. Вспомнил и другое, о чем тот часто последнее время с тревогой говорил: растет контрреволюция, приближается угроза переворота… Неужели это она и есть? Пришла. Он сорвался с места:

— Я сейчас пойду разыщу его!

— Саня, родной, не ходи! Убьют! — кинулась к нему с ревом мать, но Санька проворно юркнул в дверь.

Направо горели железнодорожные мастерские, бросая в небо густой, черный дым и бледно-розовые, трепещущие языки пламени. Людей мало было, лишь изредка перебегали от здания к зданию, с винтовками наперевес. На пожар никто из них не обращал внимания. На пути стоял товарный состав. Из-под вагонов и с тендера стреляли пачками в окна рабочего клуба, где помещался комитет. Оттуда тоже отвечали редкими выстрелами. Из-за угла депо выскочил маленький, худенький человек в синей засаленной блузе, и быстро побежал к вагонам. Санька узнал его: модельщик Иван Рыпля. Не добежав несколько шагов, он на секунду остановился, качнулся, словно его ударили, и беспомощно, плетью опустил левую руку. Но сейчас же оправился, снова метнулся вперед и правой здоровой рукой что-то кинул под вагоны. Грохот, дым, огонь, взлетевшие обломки. И сам Рыпля исчез в них бесследно.

В следующую минуту Саньку кто-то ударил, дернул сильно кверху и быстро поволок. Человека ему не было видно, только мелькали ноги лошади, потом и они пропали, все окуталось туманом; он потерял сознание.

Очнулся в полутемном чулане. В голове гудело, отзывалось тупой болью в боку. Рядом лежало несколько человек, избитых, окровавленных, тихо стонали, один бредил. Над головой в небольшое окошечко проходил рассеянный свет. Санька, осиливая боль в боку, нащупал под ногами какой-то предмет, приподнялся, взглянул. Пустые сени и рядом лестница на чердак. Попробовал просунуть голову — пролезла, но плечи не проходят. Сзади знакомый голос глухо прошептал:

— Подожди, я сейчас сделаю.

Санька вздрогнул.

— Кто это? — нагнулся и сразу узнал. В углу чулана стоял товарищ его отца, работавший с ним вместе в депо, токарь Петров. — И ты здесь? — обрадовался Санька.

Но Петров молча отстранил его, взялся за тонкие доски и осторожно потянул. Доска подалась, слегка скрипнув. Он еще потянул. Окно расширилось.

— Лезь! — сказал Петров, не опуская доску, чтобы не защемила.

Мальчик просунул голову, плечи, ухватился за верхушку, понатужился и вытянул из окна ноги. Стал прислушиваться. Через стену глухо доносились спокойные голоса. Пощупал запор и затрясся от радости: замка на дверях чулана не было, только замотано проволокой.

Через минуту и Петров был на свободе. Хотели выпустить и остальных, но они лежали беспомощные, почти недвижные.

— Жалко, а ничего не поделаешь. Видно, уж не жильцы на белом свете, — сказал грустно Петров, осматривая товарищей.

Опять закрутили проволоку, чтобы скрыть следы побега, и поднялись на чердак, оттуда через окно спрыгнули в сад…

Вечером Санька пробрался домой. Мать лежала на лавке умирающая. Вчера пошла она его разыскивать и попала под шальную пулю. Целых полдня ползла до своей квартиры, истекая кровью, — некому было подобрать.

Увидав сына, она радостно улыбнулась, нежно, нежно, без слов погладила его слабой, обескровленной рукой и тихо закрыла глаза.

Санька прислушался. Мать не дышала.

— Мама! Мама!

Она была мертва, а на лице ее еще светилась счастливая материнская улыбка.

Через два дня Санька увидал и отца. Лежал он за водокачкой вместе с другими расстрелянными рабочими, лицо было окровавленное, почерневшее. Над трупами носились стаи зеленых мух;

Отряд железнодорожных рабочих под командой Петрова сильно беспокоил новую власть. То и дело происходили крушения воинских поездов, пожары складов, налеты на отдельные части. Войска белых на линии были усилены. Появилась артиллерия, бронированный поезд. С утра до вечера ухали пушки, разнося рабочую слободку, дым пожара задернул все небо. Санька в последний раз побежал в город к укрывшимся там комитетчикам. Сообщение от Петрова было короткое:

«Отряд разбит, держаться больше не можем. Уходим в горы».

А когда он вернулся, то не оказалось и отряда. В заброшенной лесной сторожке, где они последнее время скрывались, было только пятеро. Двое из них лежали ранеными.

Узнав, что делается в городе, Петров сказал:

— Сегодня ночью нужно обязательно уйти отсюда, а то накроют, не выберемся. Товарища Степана понесем на носилках, а Матвеев как-нибудь сам на костыле потащится.

Никто не возражал. Стали готовиться. Хотели выступить вечером, чтобы некоторые опасные места пройти незамеченными. Но в полдень в лесу, совсем близко, неожиданно щелкнул выстрел, вслед за ним еще два. В сторожку вбежал стоявший на посту возле опушки стрелочник Захаров и выкрикнул не своим голосом:

— Скорей уходите! Окружают! С пулеметами!

Кинулись вон, держа наизготовку ружья. Лес молчал, но казалось, что за каждым деревом притаился враг и следит жадными глазами за всяким движением своих жертв.

Первая пуля невидимого стрелка уложила костылявшего на костыле Матвеева. Он слегка вскрикнул и растянулся на полянке, ткнувшись лицом в землю. Остальные рассыпались в разные стороны. Лес затрещал короткими приглушенными звуками выстрелов…

II. Под защиту гор

Санька плохо представляет себе, сколько времени прошло с тех пор, долго ли он лежал в колючем кустарнике, прежде чем случайно натолкнулся на него Петров. Может быть, эта страшная ночь была месяц назад, а может быть, — всего лишь три-четыре дня. Помнится только, что они шли по бездорожью, стараясь не встречаться с людьми. Часами лежали в канавах, когда замечали впереди идущих. Шли молча, торопливо, в ту сторону откуда поднимается солнце.

Вчера была последняя тревожная ночь. Шли они без отдыха по каменистым пустырям, по оврагам, по глухому чернолесью. Расположившись на ночлег, впервые разожгли костер.

Проснулись, когда солнце было почти над головой. Совсем рядом и справа, и слева, упирались в небо горы. Были они высокие, мощные, с мягкой зеленью леса на склонах. Та, что находилась прямо, в конце ровной речной долины, была задернута синеватым слоем воздуха, острый гребень ее таял в белых облаках.

Пенилась с глухим урчаньем река.

Петров по дороге говорил, что лишь бы добраться до гор, там они будут в безопасности. И вот теперь они в горах. Но Санька не столько умом понял, сколько почувствовал, что опасность миновала. Все его существо наполнилась радостью. Он вскочил, сдернул рубашку со штанами и — бултых в воду. Весело закричал оттуда:

— Петров! Петров! Лезь сюда! Эх, ты, как хорошо-то! — он прыгал в воде, взмахивал руками, пытался было поплыть, но его сейчас же снесло к камням, вокруг которых кипело и клокотало. Выскочил на берег. — У-у! Замерз! Ледяная! — и понесся вдоль берега голышом, только белела спина, да сверкали ноги.

Петров прилаживал над костром на колышки чайник, подложил хвороста. Санька бежал обратно, приплясывая по мягкой зелени луга. Подбежал, шлепнулся вниз животом, вытянул ноги и задрыгал ногами.

— Умира-аю! — закричал он на всю долину.

— Ты что? — повернулся к нему испуганно Петров.

— Это я от радости. Уж очень хорошо.

Еще вчера обоим чудилось, что позади ухают вражеские пушки, со сторон смотрят стальные глаза ружей и пулеметов, слышатся стоны гибнущих товарищей, а сегодня вокруг — благостная тишина долины, спокойное величие гор. И нестрашно: не догонят, не найдут. Только временами острая боль за тех, оставшихся. Может быть, и в живых никого из них уже не осталось. Если б перекинуться хоть одним словом или криком: «Живы мол! Верим и надеемся!» Но вокруг — суровые горы, молчаливая, вечная тайга.

Саньке сегодня снилось, что за ним гонятся два белых офицера верхами, никак не могут догнать. Вот один накинул на него веревочную петлю и захватил поперек туловища, подтянул к себе, злобно кричит: «Не уйдешь теперь, мерзавец! Голову снесу!» А другой говорит: «Ему надо похуже смерть придумать. Не смотри, что он мальчишка, он самый заядлый большевик. Он в наши части пробирался и шпионил. Он часового у нас „снял“, к арестованным большевикам письма от своих приносил. Его надо разрезать на куски, зарядить ими пушку и выстрелить!»

Теперь Саньке весело рассказывать Петрову свой страшный сон, — уж очень радостно, что он на свободе, ничего не боится и лежит на мягкой траве «в чем мать родила», а рубашку выполоскал и развесил на сучках. Петров возится с чаем.

Хорошо выпить горяченького и погрызть корочку хлебца!

— Теперь торопиться нам некуда, — говорит Петров. — Пойдем полегоньку влево. Тут у меня приятель один живет на заимке, он укажет, куда податься.

— А не схватят нас там? — спросил робко Санька.

— Ну, свой человек, укроет. Он и хлеба нам даст. Во всем поможет. Несколько дней назад, Петров был с бородой, казался серьезным и важным, а теперь, когда обрился, стал совсем молодым, и тонкие губы его то и дело вытягивались в улыбку. — Ничего, брат, не трусь! — похлопал Саньку по плечу. — Заберемся куда-нибудь в ущелье и заживем, как медведи. Славно!

— Вот жалко, товарищей растеряли. Компанией лучше бы! — сказал серьезно Санька.

— А мы на заимке у Ипата адрес оставим. Он всех наших будет к нам направлять. Эта история долго не протянется. Скоро опять в город. — Петров достал из сумки хлеб и отломил по куску — себе и Саньке. — На, заправляйся, да и в дорогу.

Опять шли. Извивалась река, местами ударялась в каменные отвесы и в пышной пене с шумом отбрасывалась, иногда белыми валами поспешно прыгала по камням, посылая в ущелья торопливый, волнующий крик. Радуясь теплу и солнцу, в воздухе ныряли копчики, планировали ястреба, неожиданно крикнула кукушка — совсем рядом, — и передразнило ее с мальчишеским задором горное эхо.

Шли по мягкому наносу долины, по отшлифованным водой валунам, огибали отвесные скалы, подымались на кручи. День весел, приветливы горы, ласкали взгляд синева неба и зелень леса. И было легко, радостно итти, чувствуя стальную упругость мускулов.

В пятидворной деревнюшке, у крайней избы крестьянин чинил телегу. Борода черная, большая, волосы в кружок.

— Киржак (старообрядец)… — решил вслух Петров. — Не выпросишь.

Оба прислонились к изгороди, смотрели на мужика, на вздыбленную передком телегу, вели речь. А киржак неторопливо колол глазами, прощупывая у того и у другого спрятанную мысль; в сухом голосе была подозрительность.

— Много теперь тут всякого народу шляется и все из городу. Кто их знает, куда идут?

— Я, вот, поохотиться иду. Товарищ раньше ушел, а мальчонка веду на заимку к родственнику, — говорит Петров и тревожно, искоса, поглядывает по сторонам.

— Знаем мы! Охотиться! — ворчит недовольно мужик и снова принимается за телегу. — Вчера вот тоже двоих задержали, назвались охотниками, а на самом деле большевиками оказались.

— Конечно, всякий народ ходит, — соглашается Петров и думает: «Надо скорей удирать».

Мужик поднял голову.

— Ну, ступайте себе… Только деревней-то не ходите. Лучше по задворам, вон там, направо. А то вчера отряд приезжал, всех прохожих ловить велел. Да, постойте-ка. Голодные, поди, идете?.. Матрена! Отрежь им полбуханки!

Петров достал кошелек, но мужик обиделся:

— Не надо. Мы хлебом не торгуем. Отправляйтесь себе, куда идете… — он отвернулся и застучал по телеге.

Деревня позади.

Снова покой и бесстрастие гор. Глухо урчала река, перекликались невидимые птицы, и робким трепетом вспыхивали листья кустарников.

Но над всем была тишина. Она подымалась из логов, спускалась с горных круч, с самого неба, и мягко глушила, стирала эти одинокие звуки. Царила над всем одна, величавая, торжественная.

III. Там, где не ходит человек

Березы, лиственницы, пихты, изредка черемуха, перевитая хмелем и княжником… А дальше и выше — горы, все горы. Они давили своей мощностью, строгим спокойствием. В облачные дни, острыми гранями своими они сурово резали небо, почти всегда в одном и том же направлении — с юга на север, к степям.

По дну ущелья, зарываясь в камни, бежал ручей. Кверху лезли влажные, местами с зеленоватой, вековой плесенью, огромные граниты, и одиночки карлики-сосенки упорно цеплялись по ним, внедряясь длинными корнями в каждую морщину.

Юрту строили три дня. Инструментами были только ножи, — ими срезали и обчищали для шестов тонкие, длинные деревца, ими сдирали с толстых березовых стволов кору. Вышла настоящая алтайская юрта. Стояла она на маленькой зеленой полянке, замыкаемой огромными горами.

— Ну, вот, Александр Иваныч, мы и собственным домом обзавелись. Заживем теперь по-настоящему, — сказал весело Петров, любовно оглядывая постройку.

Санька выбрал свободную минуту и слазил на высокую старую лиственницу возле скалы, — он еще в первый день заметил там птичье гнездо. Целых два дня оно не выходило из головы. «Непременно нужно слазить: интересно узнать, как устроено и какие лежат яицы». Гнездо оказалось принадлежащим пестро-нарядной кедровке (ореховке), в нем находилось шесть небольших желтовато-белых с крапинками яиц. Санька внимательно осмотрел и бережно положил их снова на место.

Вскоре начался дождь. Небо потемнело, горы загудели, по долине со свистом и хохотом заскакал, заплясал ветер. Жерди у юрты скрипели и шатались, кора приподнималась, внутрь проникала вода. Лежали оба или сидели недвижно, с поджатыми ногами, в полусумраке и тоскливо смотрели на огонь, облизывающий сухие кедровые сучья. От непривычки болели глаза, ломило спину и ноги. Два раза приходилось выходить на проливной дождь и заготавливать дрова. Потом раздевались до гола и сушили белье, тряслись от холода.

В особенности плохо было по ночам. Костер потухал, и они просыпались от холода, снова разжигали и грелись. А за стенами юрты, казалось, носилась стая волков, лаяла и выла. По временам их острые зубы и когти впивались в бересту и жерди и грызли, царапали. В круглое дымовое отверстие смотрел черный кусок неба и беспрерывно слезился тяжелыми, крупными каплями.

Петров лежал, вытянув во всю длину юрты свои ноги, сосал трубку и лениво, равнодушно говорил:

— Вот, брат, Сашуха, жизнь-то какая. Затопит нас с тобой. Как ты думаешь — в городе-то лучше было?

Но Саньку смущало другое: в сумках сухарей оставалось уже немного. Он угрюмо высказал свое соображение товарищу:

— С голоду сдохнем, вот что.

— Ничего. Ипат сказал, что через неделю привезет. А если запоздает, то поголодаем малость. Надо привыкать, — успокоил равнодушно Петров. Он надеялся на себя, на свою силу, уменье и сообразительность. В прошлом — ссыльно-поселенец, подпольник, рабочий и бродяга, — у него был большой жизненный опыт. Из всяких положений приходилось выкручиваться.

Утром Санька, проснувшись, взглянул кверху. Круглая аршинная дыра для выхода дыма прозрачно голубела, было тихо. Он быстро выскочил наружу.

Ни дождя, ни ветра, ни одного облачка. От недвижных деревьев и влажной травы струился тонкий пар; пели птицы.

— Петров! Товарищ Петров! Вылезай! Дождик кончился! Ура-а!

В дверях юрты показалась худая, длинная фигура, босиком. Лицо из одной улыбки.

— Вот, видишь… А ты говорил, не кончится. Великолепно.

Петров плещется в ручье, фыркает и снова смотрит на лучащееся небо и придвинувшиеся, ожившие горы. Санька торопливо разжигает костер, чтобы вскипятить чаю.

— Эх! Теперь мясца бы поесть, — говорит он мечтательно.

— Что ж, это мы сейчас устроим, — весело восклицает Петров. Берет ружье, и направляется к зеленеющей бровке леса. Слышится выстрел, и, некоторое время спустя, Петров с развалкой шествует, в руках у него кедровка.

— Вот тебе и мясо. Держи, ощипывай… С голоду здесь не умрем.

Взглянув на птицу, Санька жалобно захныкал:

— Зачем ты убил ее? Выведутся птенцы, пропадут.

— Это не с твоего дерева. Другая, — засмеялся Петров и принялся ощипывать птицу сам. Когда ощипал, сухо сказал: — Людей убивают без жалости, а он птицу пожалел. Успокойся, это самец!

После полудня пошли в лес. Мелким осинником неторопливо прыгал заяц. Сделает несколько прыжков к дереву, грызнет два-три раза — и дальше. Санька первый заметил его, протянул руку к товарищу и шопотом:

— Гляди — заяц! Заяц!

Петров едва успел оглянуться, как Санька, оступившись в канавку, растянулся, затрещали сухие сучья. Заяц с перепугу подпрыгнул и понесся мимо них. Санька вскочил и ринулся было в ту сторону, но, опомнившись, остановился. Петров взглянул на него и захохотал, прошла вся досада за спугнутого зверя: лицо, грудь и руки у Саньки были в жирном черноземе, которого он вгорячах не заметил.

Взглянув сначала на Петрова, потом на себя, хотел было рассердиться, но в это время заяц, сделав полукруг, опять подбежал к тому же месту. Приподнявшись на задние лапы и навострив уши, он оглядывал вокруг, кто мог его тут напугать.

Хлопнул выстрел, и серый прыгун свалился. Санька мигом очутился возле него, он уже забыл о своем смешном виде и радостно поднял зайца за уши.

Поднимались кверху на широкий увал. Тут была тишина. Словно отлитые из тяжелого металла, недвижно стояли деревья. Не шелохнется ни одна травинка. Долго шли в непривычной тишине. Хоть бы крик, писк птичий — ничего. Ни единого намека жизни. Скажут друг другу слово, странно прозвучат они, будто в пустоте, даже жутко станет, — и опять тишина. Вот впереди каменная скала. Решили подняться и посмотреть с нее. Карабкались молча. Поднялись, взглянули и — обо всем забыли. Голубое, сверкающее было над головой и под ногами. То, что простиралось внизу — медленно колыхалось, переливаясь пенными, ленивыми волнами. Синеватые, тугие, местами с серебряным отливом, местами похожие на сугробы рыхлого, тающего снега — все облака и облака. Хотелось спрыгнуть на них и растянуться, лежать, пробовать их упругость. Они медленно, бесшумно текли на север, иногда образовывали прорывы, словно темные колодцы. В этих пропастях, внизу, чернели вершины деревьев. А на черте горизонта, над облаками, вспыхивали алмазными гранями вершины далеких гор.

— Как тут красиво, — сказал тихо Санька и испугался своего голоса, замолчал.

Тишина здесь казалась жуткой, вечной.

Остывающее солнце медленно погружалось книзу, темнело небо, темнели внизу облака. Розовыми маяками зажглись далекие горные вершины. Неожиданно над головой — мощные взмахи крыльев и неподалеку, со стороны — никогда неслыханный крик:

— Хиа! Хиа!

Санька вздрогнул и похолодел, схватился за Петрова, подался в уступ скалы. А тот сидел строгий, недвижимый, со стиснутыми зубами. Две огромных птицы медленно спускались на соседнюю площадку. Санька, не поворачивая головы, перевел туда взгляд, и у него захватило дыхание от изумления и восторга. В нескольких саженях от него на одинокой недоступной скале сидели полукругом десятка полтора огромных птиц, смотрели на погасающее солнце. Некоторые были похожи на изваяние — ни одного движения, — суровые, бесстрастные.

— Кто? — едва слышно прошептал Санька, слегка сжимая руку Петрова. И тот, так же тихо, не поворачивая головы, не сказал, а выдохнул:

— Орлы.

Опять послышались звуки тугих скользящих крыльев, и опять приветственное:

— Хиа! Хиа! — И прилетевшие строго, деловито заняли определенную черту, удлинив полукруг.

Птицы продолжали прибывать одиночками, парами, и навстречу им раздавались те же негромкие крики. Круг замыкался. Солнце погружалось в горы, из-за далекого помертвевшего гребня смотрело уже только одной половиной — багровой, дымящейся, медленно тающей. Перья у некоторых птиц от закатных лучей были золотисто-розовыми, а глаза и клювы блестели. Напряженная тишина, ожидание. Только медленный, гордый поворот головы какой-либо из них, и острый взгляд круглых, немигающих глаз в сторону пламенеющего заката.

В средину круга вошли два орла, — один больше и темнее остальных, с широким, острозагнутым клювом. Он слегка потянул мощные крылья, величественно повел головой и быстро прокричал несколько раз то же односложное: «Хиа». Но в нем было уже другое, неприветственное. Может быть гнев, возмущение. И сразу все собрание встревожилось, пришло в возбуждение. Послышались всхлопывания крыльев, разноголосые выкрики.

С затаенным дыханием, вросшие в каменную щель и сами будто каменные, сидели Петров и Санька, смотрели на площадку с могучими, гордыми птицами.

Солнце окунулось за снеговой гребень, почернели горы. Большой, древний орел из средины круга снялся и после трех коротких взмахов поплыл над темными облаками. Стали разлетаться и остальные. Площадка опустела, сделалась мертвой и мрачной…

Санька потянул Петрова за рукав.

— Пойдем, мне страшно.

— Чего? Вот чудак. Тут недалеко, дойдем.

— Куда они полетели? — спросил Санька не своим голосом.

— Должно быть, на ночлег, вон на ту гору, — сказал Петров и, сняв с плеча ружье, не целясь, выстрелил в пустое пространство. Задрожали горы, многократно повторился громовый раскат. И когда замер вдалеке последний отзвук, сделалось будто еще тише.

— Ну, вот и пойдем. Теперь веселее стало, — засмеялся Петров.

Шли черным ущельем, по откосам и каменным осыпям. Наверху шептались невидимые деревья, снизу тянула прохладная сыроватая струя, и там, далеко, в глубине каменной щели, — глухо бурлил поток.

Заблудиться не боялись: ущелье вело прямо к их жилищу. Но итти приходилось наугад. Шедший впереди Петров поминутно оступался, хватался за отвесную стену, за кустарники, царапал ноги и руки. Санька то и дело просил:

— Петров, потише. Я ничего не вижу.

Тот останавливался.

— Ну, что ты — боишься?

— Нет, — крепился Санька.

Опять шли в молчании. Петров, на всякий случай, ружье держал на руке. Через некоторое время Санька снова кричал:

— Подожди! упал, ногу ушиб.

Небо было темное, безглазое, и отвесные черные скалы по сторонам, казалось, давили. Одинокие деревья и каменные огромные валуны неожиданно вырастали призраками и в зловещем молчании ждали. Вот протянут свои страшные руки и схватят Саньку, кинут в пропасть, откуда чуть доносится урчание ручья. Шел он напряженный, чувствуя каждый свой мускул, каждый вздыбившийся на голове волос. Внимание обострилось до крайних пределов. Ни одного шороха, ни одного движения соседней ветки не пропустил бы.

Ловил он тяжелые, медленные шаги Петрова и по ним выбирал путь. Показалось, что они смолкли, Петров исчез, может быть, провалился в каменную щель, и остался он, Санька, один в этом жутком месте, не выберется, и эта ночь никогда не кончится. С ума он сойдет.

— Петро-ов! — закричал плачущим голосом Санька.

— Ты, что? — окликнул его Петров. Стоял он от него в двух шагах.

Санька протянул к нему руку и сознался: — Я испугался, думал, что тебя уже нет. — Держись за меня. Пойдем тише, — ответил сухо Петров.

Опять шли, настораживая внимание, ловя ночные шорохи мрачного ущелья.

И вдруг в этой настороженной чуткости вспыхнуло и разорвалось страшное, ни на что не похожее. Оба на полшаге замерли. Петров крепко сжал винтовку. Санька крепко вцепился в пояс Петрова. А странные звуки все разрастались, теперь для Петрова были уже понятные: какой-то неведомый дикарь молился (шаманил, камлал) своему языческому божеству. Эти, казалось, нечеловеческие выкрики, гуденье и звон бубна многократно повторялись горным эхом. Звенело и выло черное небо, гудели и выкрикивали каменные пасти гор, топотали тяжелыми, землистыми ногами старые кедры. Шаманила ночь, вся дикая, горная тайга. Все кружилось, безумствовало и приводило в безумие.

IV. Новый товарищ и водяное чудище

В круглом дымовом отверстии юрты робко вспыхнуло небо. Петров быстро поднялся, осмотрел винтовку и вышел наружу. Саньку не хотел будить — куда он пойдет без оружия?

Шел торопливым, крепким шагом туда, откуда ночью слышались дикие звуки. На правой руке лежала наперевес винтовка, взгляд внимательно шарил по темным впадинам, по редким кустарникам. Та же была тишина и недвижность, глухо раздавались его шаги.

На маленькой полянке неожиданно остановился. В нескольких шагах, на стволе сухого, старого кедра висел большой бубен с истлевшими лентами, с почерневшей лопнувшей кожей. Мелькнула догадка: «Могила кама»…

«…Что за дикая штука? Не покойник же шаманил!..» Резко двинулся к дереву и тут только заметил, что под кедром, положив голову на маленький бубен, спал мальчик-подросток. Лицо его было устало, изможденно, и на нем болезненно дергались мускулы.

Петров тронул ногой.

— Ты зачем здесь? Как сюда попал?

Мальчик испуганно смотрел на большого русского. Поднялся и все не сводил с него глаз, молчал. Петров ласково погладил его по плечу, мягко повторил:

— Ну, говори, зачем пришел сюда один, ночью?

По скуластому, изможденному лицу ползли ребяческие слезы. С трудом подбирая русские слова, заговорил. Звать его Перка, живет внизу, у дальнего родственника, Сары-баша, смотрит за его скотом. По ночам во сне к нему стал являться его умерший дед кам Егор, стал говорить, что ему, Перке, пора быть камом. Надо итти кверху, на могилу деда и там камлать, и чтобы никто не видал и не знал. Мальчик был опечален: теперь он не будет камом — его видел русский.

— Санька! — закричал весело Петров, подходя к юрте. — Встречай! Товарища тебе привел! Такой, брат, архаровец, что куда годишься! По ночам один в тайгу ходит!

Сидели в юрте, ели горячую зайчатину, пили чай. Перка жаловался, что живется ему на свете худо. У него нет близких родных, нет своей юрты, нет коня.

— Это ничего. У нас, брат, тоже нет родных, а живем не печалимся, — ободрил его Петров. — Хочешь жить с нами?

Мальчик покрутил головой:

— Ек (нет)!

— Это напрасно. А мы охотой бы стали заниматься. Стрелять умеешь?

— Эге! с Сарыбаш белкой промышлял, за оленем бегал.

— Вот это хорошо. И мы за оленем пойдем. Вон приятель у тебя будет. Александром Иванычем звать. Хороший парень. Гуляйте. А потом в город поедем… Учиться хочешь?

— Эге! у Аданай парень война был, книжку читал. Якши (хорошая) книжка! Картинка мнока…

— Ну, вот и тебя выучим, — обрадовался Петров. — Умней самого кама сделаешься. А Сарыбаша своего брось, с нами тебе лучше будет.

Когда мальчики остались вдвоем, Санька спросил своего нового товарища:

— Ты на деревья лазить умеешь?

— Эге!

— Ты говори — умею, а не эге, — поправил его Санька

— Умею, — засмеялся Перка.

— И вон на то, на самое высокое влезешь?

Перка хотел сказать «эге», но вспомнил Санькину поправку и ответил:

— На кедра, на самый большой кедра лазил, орех доставал.

— И я могу на самый высокий кедр влезти, на самую вершинку, — похвалился Санька. Подумал немного и спросил: — А ты пушку видал?

Оказалось, Перка пушки не видал и пулемет не видал. Санька сразу почувствовал себя больше и старше, начал солидно, с видом человека много знающего и много видевшего, рассказывать о пушке.

— Вот охотничье ружье, из него стреляют прямо в птицу или зверя, — ну на сто, на двести шагов. А пушка — там совсем по-другому: стреляют кверху, а убивают внизу. Снаряд на десять верст летит. Вот если ударить в эту гору, то на двадцать сажен пробьет. — Санька замолчал, выжидая, что на это скажет Перка. Но тот не удивился. Тогда Санька добавил: — А некоторые пушки и на двадцать верст стреляют.

Перка опять молчал, смотря на него непонимающими глазами. Тогда Санька решил еще прибавить.

— В Москве теперь новую пушку сделали, на сто верст стреляет. Если отсюда выпалить, то ядро до Монголии долетит и целую роту солдат убьет.

При упоминании о Монголии, алтаец сразу оживился.

— О-о! Монголя! Монголя! — лицо его приняло выражение крайнего изумления, он ярко себе представил это расстояние.

Санька торжествовал, начал поражать слушателя другим: бронированными поездами, телефоном, аэропланами. Многое преувеличивал, а о чем не знал — просто выдумывал: все равно поверит. Главное заключалось в том, чтобы ему, Саньке, вырасти в глазах нового товарища в большого, умного, многознающего и бесстрашного человека.

И Перка, действительно, с нескрываемым восхищением смотрел ему в рот, то улыбался от удовольствия, то в страхе расширял глаза и выпячивал губы. Он даже не знал — верить этому или нет. Все это похоже было на сказку — красиво и страшно, хотя некоторое и не понятно. А Санька, увлекшись, рисовал картины не только словами, но и руками, и лицом, — всем своим гибким, подвижным телом. И Перка невольно повторял все его движения. Даже забыл свою трубку, которую в обычное время, как и большой, редко вынимал изо рта.

В полдень, когда они лежали вытянувшись на мягкой зелени возле юрты и вели волнующий друг друга разговор, в ущельи неожиданно застучали копыта, и послышалось конское отфыркивание. Мальчики вскочили, быстро отпрянули в кустарник. На поляну въехал незнакомый человек. Сам бородастый, рыжий, на рыжем коне, обложенный спереди и сзади мешками, он, подъехав вплотную к юрте, зычно закричал:

— Эй, вы, лесные жители! Вылезайте!

Вокруг все молчало. Тогда он, перекинув ногу через мешки, кое-как спустился, привязал коня к дереву и сунул голову в дверь юрты.

— Ишь ты, какая история. Никого нет, — сказал он сам себе раздумчиво и стал снимать мешки.

Санька вышел из засады, за ним и Перка.

— Тебе кого?

— A-а! Это ты, малец! А где старшой?

— Кого тебе старшого? — спросил недоверчиво Санька.

Рыжий мужик рассердился, мотнул бородой.

— Чего дурака валяешь, парень? Говори, где Петров? Провианту вам привез!

Санька обрадовался.

— Тебя, значит, Ипатом звать? А мы каждый день ждем. Вот хорошо! Петров скоро придет. За дичью ушел.

— За дичью? Ишь, ты, подумаешь, как живут! По-буржуйски! А этого откуда добыли?

— Это товарищ мой. С нами будет жить, — сказал Санька, принимаясь хозяйничать чайником.

Вернулся Петров, принес глухаря и пяток рябчиков. Радостно обнял Ипата.

— Ну, у нас теперь совсем праздник. Мы тут еще одного отыскали. Оставайся и ты с нами. Заживем, как помещики, — предложил он гостю.

— Что ж, может быть, придется скоро и мне. Жутко там, того гляди, влопаешься, — ответил тот. — Ох, дела!.. Ну, вот вам муки привез, масла, дроби, пороху, ружьишко захватил! Немудрящее, да ничего, пригодится. А у меня пока что — лишнее, теперь хранить опасно. Вот, кстати, еще топор — без него в хозяйстве да еще в лесу — никак нельзя…

На следующий день Ипат обратился к мальчикам:

— А ну-ка, ребята, сведите меня к озеру! Оно, как будто недалеко от вас? Порыбачить надо. Рыба, поди, там водится.

Пошли все четверо.

Озеро было квадратное, около версты величиной. С двух сторон его сдавливали горы, а две заканчивались небольшими лужками и хлябкой топью уходили в ущелье.

Ипат, на радость ребят, стал мастерить у самой воды маленький плотик. Разрубил на пять трехаршинных сутунков две сухих лесины, связал их тальниковыми прутьями, из коры сделал посредине большой ящик для рыбы и вытесал весло. Столкнули в воду, попробовали: плывет хорошо, куда хочешь можно. Осталось только устроить приспособление для огня. Для этого нашли две тонких каменных плиты и укрепили их на подставках над кормой. Потом выкорчили два старых смолевых пня, оставшихся после бурелома, разрубили их на мелкие поленья и стали дожидаться ночи. Мальчики с любопытством рассматривали плот и пятизубую железную острогу на длинном шесте, приготовленную для невиданной ими охоты.

Поплыли сначала двое — Ипат и Санька.

Лес вокруг затих, притаился, словно и нет его. Нависла густая, жуткая тьма. Не видно гор, не видно неба. Только пылающий плот и на нем два красных человека. Ярко горит на переднем конце сосновое смолье. Около него Ипат, на коленях, весь — напряжение, один острый, пронизывающий взгляд. Крепко сдавил длинный, тонкий шест с зубастой острогой. На заднем конце Санька осторожно, бесшумно гребет веслом и справа и слева. Плот неслышно скользит по мертвой воде. От огня борода и грудь у Ипата багровые, пышущие. Когда приближаются к берегу, то неожиданно выплывают одно за другим деревья, тоже напряженные, красные. По сторонам тяжко дышит, хлюпает невидимая топь. Под огнем медленно движется дно озера, словно блюдо, покрытое стеклом: видно каждый камешек, каждую водоросль. Застыли рыбы, иные разлеглись на дне, иные чуть не у самой поверхности поблескивают холодным металлическим блеском. Стоят ускучи, окуни; у камня пошевеливает тонким усом налим, у колеблющихся, словно живых, водорослей вытянулась щука — прямая, длинная с острым носом, как стрела. Ипат направил острогу, впился взглядом, но щука, вильнув хвостом, стрельнула под плот. Ипат выругался шопотом и тотчас же, не оборачиваясь, махнул рукою назад: «Тише!» Опять напрягся, крепко сдавил руками длинный шест, потом отрывисто, сильно ткнул им в воду.